1. О. Александр в «Дневниках» так определяет идеологию: «Идеология — это христианство, оторвавшееся от Христа, и потому она возникла и царствует именно в «христианском мире»» (с. 192). Имеет ли современная идеология религиозные корни? Должны ли христиане взять на себя ответственность за идеологические метаморфозы христианства?

2. Каким должен быть язык общения Церкви с миром, чтобы он не был языком идеологии?

I.

Я бы некоторым образом переформулировал первый вопрос: не имеют ли некоторые стороны современной церковной жизни в себе идеологии больше, чем подлинного церковного смысла ? Для ответа на этот вопрос я позволю себе немного расширить угол зрения и сказать вначале несколько слов о состоянии современной культуры. Очень точно, на мой взгляд, это состояние оценила О.А. Седакова в интервью газете «Культура»[29]. Вот некоторые выдержки из этого интервью:

«…Леви–Стросс, сумевший описать сложный мир архаической культуры, «совсем другой» в сравнении с нашей, думал о человеческом мире

в первую очередь как о мире смыслов, знаков, символов, значений. Этим и занимаются гуманитарные науки: человеком в его отношении к смыслам, антропологией в широком смысле слова. Об этом современная цивилизация как будто не думает, она слишком многое забыла о человеке. Человек–производитель, человек–потребитель, человек в биологическом и социальном отношении — вот на что направлено внимание «прогресса». Человека все лучше лечат, продлевают жизнь и молодость, развлекают, занимают трудом, облегчают усилия. Вот и всё. А кто этот человек, и хорошо ли ему при всех успехах техники, социальности и невероятной свободе всяческих выборов, и хорошо ли для него такое существование или от него ещё что–то ожидается? Идея неудержимого технического завоевания окружающей среды (да уже и человеческой данности: генная инженерия), которая сейчас правит всем, никогда не обсуждалась с гуманитарной точки зрения. Не обсуждалась и та плата, которой человек расплачивается за свой новый комфорт. Мы теперь не прилагаем и малой части физических усилий, которые были необходимы совсем недавно, но наш слух, наше зрение, все наше восприятие подвергается такой агрессии, которой тоже совсем недавно человек не знал. Восприятие не может от этого не искажаться и не слабеть. А для жизни в смыслах, человеческой жизни необходимо тонкое и развитое восприятие. Это только одна черта «негуманитарности» цивилизации: как легко она жертвует психикой ради, так сказать, физики человека. Одностороннее технократическое и утилитарное развитие грозит и человеку как виду, и всей природе».

«В самих гуманитарных науках теперь очень немного остаётся гуманитарного, то есть касающегося существа человека как homo sapiens. Они явно технизируются. Они описывают материю своих предметов (лингвист — «материальное тело» языка, музыковед — музыки и т. п.), не ставя вопроса об их осмысленности. Больше того, вопросы такого рода считаются «ненаучными»… Мышление сегодняшних гуманитариев заставляет вспомнить позитивистов XIX века с их прямолинейностью… От гуманитарных наук теперь осталось только две: социология и психология. Всё рассматривается исключительно в социологическом или психологическом плане. Открываешь работу о Шекспире, а там очередное социологическое исследование, например, или тендерные отношения. Или психоанализ: поиски комплексов Шекспира. Я помню кошмар советской истории искусств или литературы, когда все переводилось на язык классовой борьбы. Но перевод на язык Фрейда или рыночных стратегий и тендерных исследований ничуть не богаче».

Из этих слов Ольги Александровны усматривается основная проблема сегодняшнего культурного пространства. Культура перестала производить гуманитарные смыслы — то есть такие, которые отображают глубину, уникальность и интимность человеческой личности, её отношения с Богом, с миром, с самою собою, с другими людьми. На смену этому приходят утилитарность, массовость, техно–генность, усреднённость. Эти качества являются следствием (а может быть, и причиной) цивилизации посредственности (этой теме также была посвящена известная лекция О.А. Седаковой). Посредственность же всегда нуждается в идеологии. Отдельный человек имеет веру, убеждения, нравы, мнения, вкусы. Если они причастны гуманитарным смыслам, это делает человека настоящей, достойной личностью, имеющей в силу своей вот этой самой развитой личностности некую «прививку», иммунитет от идеологии. Если же гуманитарные смыслы отсутствуют, личность превращается в посредственность, и образующуюся пустоту заполняет идеология как прямое производное посредственности в сочетании со стадностью.

 

 

Основой же, фундаментом гуманитарных смыслов является Евангелие Христово. Именно оно провозгласило самоценность и достоинство богоподобной личности, приобщающейся Самому Христу и уподобляющейся Ему. Церкви, как осуществлению Евангелия, помимо своего прямого духовного религиозного действования, как раз и свойственно производить гуманитарные смыслы — она это и делала в прошлом, воспитывая и смягчая нравы, оплодотворяя и созидая европейскую (и российскую, как часть её) цивилизацию и культуру.

Но, как мне уже приходилось говорить, сегодня (а точнее — уже довольно давно) не общество иерархически зависит от Церкви, воспринимая и усваивая её духовные и культурные импульсы, — но, увы, Церковь зависит от общества, от господствующего в нём духа, от парадигм всех сторон его существования. В силу этого Церковь, вслед за всею сегодняшнею жизнью, «выпадает» из пространства подлинной евангельской культуры и перестаёт производить гуманитарные смыслы. Современная культура Церкви в этих условиях вынуждена занимать «оборонительную позицию», которая, в свою очередь, с некоторою неизбежностью сводится к этнографической реконструкции прошлого как самоцели. Именно это очень переживал и об этом много писал о. Александр.

Следствием такого положения вещей является номинализм — то, что вызывало у о. Александра прямо–таки гнев. Что он такое (в социальном и культурном контексте восприятия Церкви)?

Люди видят, что нашей наличной приходской жизни нередко свойственны ровно те же немощи, что и социуму, а именно — меркантилизм, отсутствие общественного интереса, бескультурье и обскурантизм, нравственная релятивизация — нетерпимость, непорядочность и проч. Какова наша, так сказать, «внутрицерковная реакция» на эту критику? В какие бы слова эта реакция ни облачалась, сводится она к двум вещам: 1) хоть мы и грешные и немощные, но Церковь сама по себе свята и непорочна, 2) а то, что люди этого не видят и не ощущают, — их вина.

Действительно, богословски рассуждая, — наши грехи не умаляют святость Церкви. Но с точки зрения социальной — церковной действительности прямо касаются слова св. апостола Иакова: как тело без духа мертво, так и вера без дел мертва (Иак. 2, 26). Апостолы настаивают на том, чтобы вера наша выявлялась делами (Иак. 2, 18), действовала любовью (Гал. 5, 6). Христиане призваны к тому, чтобы сокровище их веры, пусть несовершенно, пусть немощно, но тем не менее выявлялось в жизни и было видно людьми: так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного (Мф. 5, 16). У нас же получается так: спрятавшись за удобное учение о том, что независимо от того, что мы грешны, Церковь всё равно свята, — мы аннулируем нравственную и культурную энергию и направляем наши жизненные силы на то, чтобы хорошо устроиться в мире сем, в результате чего мы нисколько и не отличаемся от падшего социума, проникаясь его началами. Получается, что сокровище Церкви у нас хранится, но в жизни (в жизни не частного христианина, а именно общецерковной) не реализуется. Это и есть номинализм–то есть в данном контексте: самоценность идеи, отрыв идей от их воплощения. Православная Церковь содержит полноту истины, но она не раскрывается в нашей жизни.

По сути, этот номинализм приводит к трём вещам: 1) учению о невидимой Церкви, которое мы осуждаем у протестантов (понятно, о чём речь: видимая церковь — такая же, как социум, а все богословские определения о святости и проч. относятся к такой Церкви, какую никто не видит и видеть не должен, ибо это будет «прелестью»); 2) практической констатации того факта, что мы, составляя Церковь, на деле мало ей причастны, ибо наша церковность реализуется не в её сути, то есть не в бо–гообщении, а во внешних вещах; и 3) оправданию этого положения, то есть аберрации нравственной адекватности. Мы не возмущаемся этим, а успокаиваем себя, что «мы — люди грешные».

Но ровно это есть и идеология — оторванность идей от реальности, «оторванность христианства от Христа» и Его заповедей, касающихся не только глубин личной духовной жизни, но и социального, и культурного делания. Жизнь многих православных людей, к сожалению, сегодня определяется именно идеологией — не только номинализмом, который, будучи глубинным корнем подмены веры идеологией, не осознаётся в качестве таковой, но и прямо идеологией того или иного рода — идеологией святых отцов, Типикона, Святой Руси, «духовности», Афона, Византии, этнографии и проч., о чём всё время говорил в своих «Дневниках» о. Александр.

Кстати, одно из культурных проявлений этого — то, что Православие стало Религией Лексики. Главное — правильно, благоуветливо говорить. Нарушение принятой на сегодня церковной субкультурой лексики воспринимается как прямое покушение на устои Православия[30]. Но так как Церковь, как я уже сказал, уже довольно давно не определяет культурные процессы, а подчиняется им, в церковную жизнь со всей силой вторгается постмодернистская реальность: за этой лексикой ровно ничего не стоит. Елейно и очень правильно говорим, живём, как все. В этих условиях слова и, следовательно, весь пласт смыслов, к которому эти слова отсылают, неизбежно превращаются в идеологию.

В свете вышесказанного излишне говорить, ответственны ли христиане за такое положение вещей. Безусловно, ответственны, и каждый лично, и все вместе соборно. От всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут (Лк. 12, 48), — говорит по этому поводу Евангелие. А дано нам максимально много — Церковь Христова.

II.

Теперь кратко — ответ на второй вопрос. Язык общения Церкви с миром должен быть не лексикой, какой бы то ни было. Лексика, как я только что сказал, превратилась у нас в идеологию и отождествилась с ней. Язык общения сегодня должен быть только смысловым, реальным. Это значит, что то, что говорит Церковь (я имею здесь в виду социально–культурную сторону жизни церковного организма и не касаюсь собственно духовного содержания Церкви как единения личности со Христом в Теле Его), она непременно должна подтверждать очевидными делами; иными словами говоря — чтобы адекватно говорить с миром, Церкви нужно быть самою собою, не идеологично, но евангельски созидая свою внутреннюю жизнь. Если же, в силу понятных исторических причин, церковная действительность не аккумулировала ещё пока сил для осуществления полноценной внутрицерковной деятельности, не являет в лице большинства своих членов образцов нравственной жизни — ей, на мой взгляд, не следует торопиться с претензиями, обличениями и требованиями в адрес общества.

Но что для этого нужно? Мне приходилось уже говорить и писать об этом. Всякое церковное действие начинается с сердца человека. Противостоять идеологии можно только личностно. Становление христианской и подлинно культурной личности — вот единственный путь решения названных проблем. Когда церковный организм будет складываться из «критической массы» таких личностей, то Церковь непременно найдёт и адекватный способ общения с обществом, и вновь сможет производить те «гуманитарные смыслы», которые столь необходимы сегодня и отсутствие которых и является питательной средой для порождения всякого рода идеологий.

Доклад был прочитан 22 февраля 2008 г. в библиотеке–фонде «Русское Зарубежье» на шестом семинаре из цикла: ««Наше время еще не разгадано… " Опыт XX века и его осмысление в культуре русского зарубежья». Тема семинара: «Христианство и идеология (по «Дневникам»о. Александра Шмемана)».

ЦЕРКОВНЫЕ СМИ И ПАТРИОТИЗМ

Доклад 4 октября 2005 г. па конференции «Церковь и СМИ» в Издательском совете РПЦ 1.

Для начала определим понятия — что такое, с христианской церковной точки зрения, церковные средства массовой информации и что такое патриотизм.

а) Под «церковными» нужно понимать не только принадлежащие церковным структурам либо же обществам и частным лицам средства массовой информации, которые доносят до своего потребителя церковные новости, напоминают историю и смысл текущего праздника, рассказывают о той или иной святыне и т. п. Всё это могут делать (и отчасти делают) любые СМИ. Церковность средств массовой информации определяется не этим, а прежде всего тем, что событиям, фактам, явлениям — текущим или историческим — даётся не какая–нибудь иная, а именно христианская, евангельская, церковная православная оценка. Из чего должны исходить СМИ, чтобы анализировать всё с такой позиции, чтобы быть подлинно церковными? Из того же, из чего исходит и Церковь, вырабатывая своё отношение к чему–либо. Первое, и главное–это Священное Писание; во–вторых — Священное Предание Церкви, в–третьих — её исторический, культурный, социальный и, конечно, духовный опыт. Церковные СМИ должны быть, таким образом, выявлением, проповедью, популяризацией церковного мировоззрения, базирующегося на вышеназванных основах.

Сразу нужно сказать, что современное состояние церковной прессы далеко не отвечает этому требованию. Аналитики вообще мало, а та, что есть, исходит по большей части вовсе не из обозначенных мною оснований. В частности, влияние основы нашей веры, Священного Писания, на рассуждения большинства авторов церковных СМИ сведено к минимуму; из Священного Предания зачастую выдирается только то, что подтверждает авторскую позицию; исторический и прочий опыт Церкви трактуется нередко односторонне, а то и вовсе игнорируется. Церковные СМИ, вместо своего прямого назначения — озвучивать церковную позицию, — становятся источником мифов и неправо–мыслия. Это особенно ярко видно на примере освещения церковной прессой патриотических тем, чему, собственно, и посвящен настоящий доклад.

б) Что такое патриотизм с церковной точки зрения? Патриотизм есть естественная любовь к родине. Но любовь к земной родине не является чем–то таким, что выражает суть христианского учения или входит в его состав как непременная и обязательная часть, без которой христианин — не христианин. Родина для христианина на Небесах: наше жительство — на небесах, откуда мы ожидаем и Спасителя, Господа нашего Иисуса Христа (Флп. 3, 20); вы умерли, и жизнь ваша сокрыта со Христом в Боге (Кол. 3,3); мы, по обетованию Его, ожидаем нового неба и повой земли, па которых обитает правда (2 Петр. 3, 13), ибо не имеем здесь постоянного града, но ищем будущего (Евр. 13, 14). Однако же Церковь, будучи богочеловеческим организмом и проходя своё историческое бытие на земле, никак не является противником патриотизма как здравого и естественного чувства любви. Другое дело, что Церковь не воспринимает ни одно естественное чувство как нравственную данность, ибо человек–существо падшее, и чувство, пусть даже такое, как любовь, предоставленное самому себе, не выходит из состояния падения, а в религиозном аспекте приводит к язычеству. Церковь принимает и благословляет любое естественное чувство не само по себе, но как задание, под условием проникновения его благодатью Святого Духа, под условием его «христианизации». С евангельской точки зрения любовь к чему–либо сама по себе — не самоценная вещь. Достоинство любви не в ней самой, но в ее предмете, каковым для христианина является прежде всего Господь. Лишь в свете этой главной любви забота о ближних и радение об отечестве обретают смысл. Никакая другая иерархия ценностей не может провозглашаться от имени Церкви, первейшей заботой которой является приобщение человека ко Христу. Церковь не может признать патриотизм сам по себе — это явление падшего мира — абсолютным и самоценным. Патриотизм имеет достоинство с христианской точки зрения и получает церковный смысл тогда и только тогда, когда любовь к родине является деятельным осуществлением по отношению к ней заповедей Божиих. Христианство не может быть в подчинении у патриотизма, исполнять его заказ. Церковь — не «идеологический инструмент» для патриотического воспитания населения. Авторитетом Церкви не могут оправдываться национально–общественные, а тем более политические формы жизни сами по себе, помимо их христианского служения людям. Причём, именно людям — а не государственным институтам и идеологическим схемам.

Официальный документ нашей Церкви — Основы социальной концепции РПЦ, принятые на Архиерейском Соборе 2000 года, даёт очень сбалансированную позицию взаимоотношений Церкви и нации, Церкви и государства, выявляя значимость прежде всего вселенской и Божественной составляющей церковного организма. Говоря о патриотизме, значение которого вовсе не умалено Концепцией, но, наоборот, поставлено весьма высоко, документ подчёркивает, что «православной этике противоречит деление народов на лучшие и худшие, принижение какой–либо этнической и гражданской нации. Тем более не согласны с Православием учения, которые ставят нацию на место Бога или низводят веру до одного из аспектов национального самосознания» (II, 4).

Нужно с сожалением констатировать, что существующий сегодня в российском обществе патриотизм — и тот, что тиражируется и насаждается властью, и, так сказать, «бытовой» — совершенно нецерковен. Во–первых, он не вытекает из цельного христианского мировоззрения, а существует как самостоятельная, даже абсолютная ценность. В такой системе координат не патриотизм служит вере, выявляя и осуществляя её соответствующими делами в отношении к нашему отечеству, но наоборот, вера является одним из служебных средств для укрепления патриотизма, а сам патриотизм приобретает религиозный характер языческого идолопоклонства. Во–вторых, такой патриотизм, переворачивая ценности, неверно трактует, что именно есть любовь к родине: вместо Христа и жизни вечной, достигаемой соблюдением заповедей Божиих, он ставит конечной целью земную Великую Россию. В–третьих, современный патриотизм указывает неверные причины неблагополучного состояния нашей страны: вместо нравственного упадка, зависящего от жизни каждого из нас, на первый план выставляются «козни врагов». В–четвёртых, такой патриотизм предполагает неправильный выход из положения: вместо нравственной евангельской деятельности каждого из нас, в особенности во власти сущих–военизация, сворачивание гражданских свобод, навязчивая пропаганда и т. п. И, наконец, в–пятых, плодом такого патриотизма является ровно то, что оценено Социальной концепцией в качестве строго нецерковных явлений: агрессивный национализм, ксенофобия, национальная исключительность, — а я добавлю к этому традиционный для нас зоологический антисемитизм, обскурантизм и мифологизацию сознания. Евангелие говорит: по плодам их узнаете их (Мф. 7, 16); плоды, увы, вовсе не добрые.

2.

Но, конечно, СМИ, позиционирующие себя перед самими собою и пред другими как «церковные», должны представлять людям другой — подлинный, настоящий, здравый патриотизм?.. Увы, это совсем не так. Церковная пресса сегодня идёт в авангарде раздувания ура–патриотических настроений, доходя при этом до крайних, даже хульных вещей. Примеры этого я приведу ниже, а пока с сожалением констатирую, что — во всяком случае, в контексте обсуждения патриотических тем — современные церковные СМИ не являются по существу церковными. Позволю себе повторить ещё раз: патриотизм церковно может быть оценён только с точки зрения Христа и Евангелия, и это именно та оценка, которую я привёл выше. Если в церковной прессе присутствуют иные оценки, не имеющие в виду вышеназванной, то пресса, пропагандирующая их, также не может быть названа церковной по своей сути. Когда ура–патриоты делают из патриотизма религию — это их дело; но когда церковные СМИ, выступающие от лица Церкви, подменяют евангельский и церковный взгляд ура–патриотизмом–это уже никуда не годится.

Теперь — обещанные некоторые примеры.

а) Общим местом в современной церковной прессе является следующий ход мыслей при анализе тяжёлого положения нашей страны: пришли на Святую Русь злые враги с Запада и растлили наш, невинный как дитя, русский народ: отсюда все наши беды. Виноваты масоны, евреи, Америка и закулиса. Я говорил уже, что основой всякой церковной аналитики должно быть Священное Писание. Обратимся к нему, именно — к Ветхому Завету, в котором прописаны многие, аналогичные нашей, ситуации. Итак, говорит ли Библия в таких ситуациях, что коварные амаликитяне, филистимляне и хананеи вторглись пятою колонной и растлили израильский народ? Вовсе нет, Слово Божие даёт совсем другую картину. Израиль стал — сам! — ходить вслед чужих богов, и Господь, чтобы вразумить Свой народ, наказывает его именно этими чужими богами — и в том числе нашествием амаликитян, филистимлян и вавилонян… Возьмём новозаветную историю. В VII веке появился ислам — и с той поры исламом Бог всегда наказывает христиан, когда они отступают от веры и нравственности. Говорит ли об этом церковная пресса? Исходит ли она из очевидной интенции Священного Писания и религиозной истории? Принимает ли она во внимание тот факт, что Россия сама отступила от Бога и что это отступление сколько религиозное, столько же и нравственное? Совершенно нет, я не встречал (ну или почти не встречал) такого библейского подхода в сегодняшних церковных СМИ. Вместо этого–массовые причитания: мы — самые замечательные, самые великие, нас растлили, против нас — козни, кругом враги… и т. д.

б) Огромное место в церковных СМИ занимает ностальгия по империи. Я уже имел возможность высказываться публично на эту тему и не буду поэтому вдаваться в подробности. Скажу лишь, что, на мой взгляд, основная, коренная проблема Церкви сегодня — это подмена собственно церковного сознания имперским, когда Церковь мыслится и чувствуется прежде всего не как Христова Церковь, которая не от мира сего, но как некое «ведомство православного исповедания», встроенное в империю, которая самоценна и без которой Церкви и быть не может. Проявляется эта ностальгия, например, в следующих рассуждениях, всем вам, несомненно, знакомых: вот, от нас оторвали (враги, опять же, разумеется) Украину, Грузию и проч., но всё равно это Россия, всё равно на нас лежит за них ответственность, которая должна проявляться в возвращении этих стран в имперское целое… и т. д., и т. п. Да, печально, что рассыпался некогда единый организм. Это разделение больно отразилось на очень многих из нас… Но давайте не с имперской, а с церковной, библейской точки зрения поставим вопрос: а почему это произошло? Ведь мы знаем, что за всем этим безусловно стоит проявление Божией воли? Вот вам пример. На Пасху этого года, по социологическим подсчётам, в Москве, самом религиозно живом городе России, на богослужении было порядка 300000 человек. На Украине аналогичная цифра составила 12 миллионов человек. Теперь сравним в процентах. Для Москвы 300000 человек — это 3 % населения. Для Украины 12 миллионов — 24 %. Может быть, здесь кроется ответ, почему распалась империя? Может быть, Господь не Украину от России отделил, а наоборот — более нечестивую Россию от Украины, чтобы уменьшилась наша великодержавная гордыня, чтобы привести нас таким наказанием в более нравственное состояние? Опять же, я нигде не встречал такой постановки вопроса. Зато новый канал «Спас» в качестве заставки твердит: «Да, Россия была империей»…

в) Отношение к США. Сразу хочу сказать, что, во–первых, я нисколько не являюсь поклонником США и вообще Запада, как почему–то считают, хотя я не давал к этому ни малейшего повода; а во–вторых, я совершенно не касаюсь геополитических проблем, а рассматриваю вопрос исключительно с церковной точки зрения. Итак, в церковных СМИ наличествует, мягко выражаясь, злобное отношение к США, утверждение, что они для нас–враг №1. Понятно, что является основой для таких взглядов. Мир из двуполярного стал однополяр–ным, наше отечество уже не рассматривается в качестве равной США великой державы, и это вызывает чувство ущемлённой национальной гордости. Но давайте опять посмотрим на это с точки зрения Священного Писания и также спросим: почему это произошло? А вот смотрите. В России из четырёх зачатых детей убиваются трое; в Америке на четыре зачатия — один аборт. Россия далеко опережает западный мир по числу разводов. Супружеские измены в России стали просто повседневной нормой, их не сравнить с количеством таковых в США. Все мои знакомые, побывавшие в Америке, в один голос говорят, что несмотря на голливудскую американскую специфику, действительно неприемлемую для нашей культуры, нравственный уровень американцев гораздо выше, чем у нас. И так далее. Может быть, именно поэтому Господь отнял у нас жезл властительства на планете? Однако церковные СМИ дружно проходят мимо этого очевидного с библейской точки зрения факта…

г) Я не говорю о мифах, нелепостях и подобных вещах, которыми просто полна наша церковная пресса. Мало того, что исторические и геополитические события трактуются, мягко говоря, произвольно; так ещё затрагиваются и основы нашейверы. Так, например, один почтенный, ныне уже покойный, протоиерей выступил в одной газете с таким замечательным, поистине новаторским (вот где модернизм–то!) утверждением: когда человек умирает, он приходит на Суд Божий, и Господь спрашивает его: любил ли ты Россию? Если любил — проходи; если же нет — шансов попасть в рай нет. И это была не шутка, а написано на полном серьёзе и говорено им не раз. Отреагировала ли церковная пресса хоть как–нибудь на этот бред и кощунство? Нисколько; наоборот, к сожалению, именно это является «генеральной линией» многих церковных СМИ.д) Наконец, нужно отметить две важные вещи, которые отсутствуют в современных церковных СМИ. Отсутствует, во–первых, нравственная христианская оценка истории и современности; а во–вторых, историческая память. Тот же упомянутый протоиерей неоднократно писал, что он как православный человек низко кланяется Сталину…

Общим местом стало отрицание репрессий 30–х годов и даже одобрение их, восхваление Сталина, записывание в «православные» одного из самых жестоких полководцев в истории — маршала Жукова…Неужели не стыдно пред памятью 30 миллионов человек, замученных большевистским режимом? Перед сотнями тысяч солдат, погибших на фронтах просто так? Перед кровью наших же новомучеников, наконец? Неужели патриотизм должен проявляться в оболгании истории и циничной безнравственности?

Итак, можно сделать следующий вывод. Главное, что делает сегодняшние церковные СМИ нецерковными, — отсутствие религиозной и нравственной трезвости и чуткости. В атеистическом обществе патриотизму был предан религиозный смысл; такое положение вещей продолжает оставаться и сейчас. Церковь, в лице нас, немалой части (а то и большинства) клириков и мирян, вместо того чтобы трезво и именно церковно расставить всё на свои места, идёт на поводу постсоветского, по сути нехристианского патриотизма и беспринципно прислуживает ему. Нет осознания того, что Церковь и патриотизм — вещи всё же разные, относящиеся к совершенно разным жизненным сферам. Происходит опасная подмена смыслов, существенную роль в которой играет именно наша церковная пресса.

3.

Но это проблемы вовсе не только церковных СМИ. Они глубже и сложнее, и касаются вообще идеологического положения в нашей Русской Церкви. По роду своей деятельности я имею дело с молодёжью и могу засвидетельствовать перед вами, что излишняя патриотизация церковной прессы и — шире — вообще церковной проповеди, отсутствие в них христоцентричности и христианских нравственных ориентиров создают для очень многих молодых людей обратный эффект и неудовлетворение Православной Церковью. Часто мы, священнослужители, чрезвычайно блюдя патриотизм, не можем даже толково ответить на простые вопросы, задающиеся молодыми людьми. Приведу пример. В одной епархиальной газете был задан весьма волнующий молодёжь вопрос: почему Церковью запрещаются добрачные связи? Ответ был такой: этим разрушаются устои Святой Руси, у нас на Руси этого не было принято… и так далее в том же духе. Человек ждёт религиозного, христианского ответа — ему отвечают с позиций патриотизма. Многие молодые люди жалуются, что и с амвонов, и в церковных СМИ гораздо реже можно услышать о Христе, о христианской евангельской и духовной жизни, чем о «Святой Руси». Подчас от всего этого люди, и особенно молодые, разочаровываются в Церкви. Особое внимание хочу обратить на то, что нередко искренно верующая молодёжь начинает для себя достаточно резко разделять Христову Церковь и современные структуры Русской Православной Церкви. Это и неприятно, и опасно, и чревато маргинализацией Церкви и потерей паствы. Вина в этом лежит и на наших церковных СМИ, ибо именно они в значительной мере формируют современную церковную идеологию, которая ставит во главу угла не вечные ценности Христовой Церкви, а конъюнктурно–идеологическуюпропаганду имперского ура–патриотизма. Ещё раз свидетельствую, что для очень многих молодых людей всё это носит характер самой настоящей антипроповеди.

4.

Но что же делать? Критиковать легко; что можно предложить позитивного? — вполне законно спросите вы.

Выскажу своё мнение. Заботой Церкви должна быть прежде всего сама Церковь. В нашей современной церковной жизни масса проблем[31], на решение которых не хватает ни средств, ни кадров. Но сложилась странная ситуация: на патриотические мероприятия и риторику силы (и даже средства) у нас есть. Но Церковь должна прежде всего проповедовать Христа и христианскую жизнь. Именно на это, а не на что другое должны быть сегодня направлены все наши усилия и средства, пусть даже они скромны и недостаточны.

Прошу меня правильно понять. Я совершенно не выступаю против патриотизма; я лишь хочу, чтобы он был здравым и не подменял собою святое Православие. На самом деле ведь есть нормальное сочетание патриотизма и церковности, когда патриотизм становится подлинным, христианским, а не шовинистической ностальгией и поисками врагов. Но это сочетание возможно только тогда, когда церковность — это именно церковность. Церковь может помочь обществу, когда она выявляет, осуществляет в жизни себя, Христову Церковь, а не когда она берёт на себя какие–то внешние вещи, пренебрегая при этом существенным. Патриотизмом мы думаем поднять авторитет Церкви, но, как я уже сказал, часто получается обратный эффект. Завоевать авторитет и уважение и реально влиять на общество мы можем, только становясь все настоящими православными христианами; а это невозможно без решения вышеназванных церковных проблем. А если мы не начнём их решать, наши патриотические интенции не будут никем воспринимаемы, потому что они останутся на уровне уже смертельно надоевших всем слов, но не христианских дел.

При этом наша внутрицерковная жизнь страдает одним существенным недостатком. Я говорю о кулуарности: все мы о наших проблемах знаем и приватно друг с другом о них говорим, но на общецерковное обсуждение не выносим. Такое положение дел не может быть продуктивным, его нужно менять. И здесь как раз может быть велико значение церковных СМИ. Пусть они станут именно церковными, то есть поднимающими, не замалчивающими церковные проблемы и вопросы и предлагающими (на основании, как я уже говорил, Священного Писания и Священного Предания Церкви) те или иные варианты их решений. Пусть они станут инструментом, помогающим людям сформировать христианский взгляд на мир. Пусть они станут даже неким дискуссионным полем, позволяющим выявить некую соборную позицию по всем вопросам, актуальным для нас. Для этого есть и готовая платформа — уже упомянутая мною Социальная концепция РПЦ, принятая на Соборе 2000 года. Кстати, замечу в скобках, что судьба этого здравого, взвешенного и подлинно церковного документа очень хорошо иллюстрирует положение в Церкви (и в церковной прессе): им никто не руководствуется. Я предполагаю, что большинство даже священников и не читали его: гораздо большим авторитетом и вниманием пользуются, например, книги, вышедшие под именем митр. Иоанна (Снычёва), и прочая макулатура подобного рода. Но давайте же наконец воцерковлять нашу церковную прессу. И первым шагом к этому может являться, наконец, принятие (при усилиях, разумеется, церковной власти) официального документа Русской Церкви, а не каких–то других сомнительных источников, в качестве основного руководства к действию для дела церковного просвещения и проповеди.

В заключение не могу не поделиться с вами своей тревогой по поводу сегодняшнего нагнетания национализма. Национализм вовсе не равен здравому национальному самосознанию, ибо он базируется на грубых и очевидных грехах — ненависти, гордости и глупости. Церковь не должна подчиняться этому безнравственному явлению, наоборот, необходимо назвать вещи своими именами. Святейший Патриарх Алексий II неоднократно говорил, что Церковь не поступится своей государственной и общественной свободой, которую она обрела в 90–х годах прошлого столетия. На практике, к сожалению, мы видим в церковной среде иные настроения: стремление отказаться от этой свободы в пользу как раз имперского национализма. Я призываю всех нас стать теми, кем мы должны быть, осознать наше христианское и церковное достоинство, и при помощи, в том числе, церковных СМИ пастырски распространять это осознание на всё тело Церкви.