Кэсл проснулся и посмотрел на часы, хоть и считал, что в мозгу у него есть свой показатель времени, – он был уверен, что проснулся за несколько минут до восьми, как раз чтобы тихонько, не разбудив Сары, успеть пройти в кабинет и включить «Известия». К своему изумлению, он увидел, что на часах пять минут девятого: до сих пор внутренний будильник никогда еще его не подводил, так что он усомнился в правильности обычных часов, но когда дошел до своего кабинета, наиболее важные новости были уже позади – остались лишь местные происшествия, которыми диктор заполнял время: серьезная авария на автостраде М-4, короткое интервью с миссис Уайтхауз, приветствовавшей новую кампанию, начатую против порнографических книг, и, очевидно в качестве иллюстрации – весьма тривиальный факт: некий скромный книготорговец по фамилии Холлидей – "Извините,Халлидей"– предстал перед магистратом в Ньюингтон-Баттсе за продажу порнографического фильма четырнадцатилетнему мальчишке. Дело передано в Центральный уголовный суд, сам он выпущен на поруки под залог в двести фунтов.

Значит, он на свободе, подумал Кэсл, с копией бумаг Мюллера в кармане, и полиция, по всей вероятности, наблюдает за ним. Вполне возможно, он побоится заложить их в указанный тайник, вполне возможно, побоится даже уничтожить их, – скорее всего прибережет для выгодной сделки с полицией. «Я – фигура куда более важная, чем вы думаете: если это мое дельце будет замято, я покажу вам кое-что такое… сведите-ка меня с кем-нибудь из спецслужбы». Кэсл вполне представлял себе, какой в этот момент, возможно, шел разговор: местная полиция настроена скептически, и тогда Холлидей для приманки показывает им первую страницу соображений Мюллера.

Кэсл открыл дверь в спальню – Сара еще спала. Он сказал себе, что настал момент, который – он всегда это знал – должен рано или поздно наступить: надо четко все продумать и действовать решительно. Надежде нет места, как и отчаянию. Это эмоции, которые только мешают думать. Надо исходить из того, что Бориса нет, что линия связи оборвана и что он должен действовать на собственный страх и риск.

Он спустился в гостиную, чтобы Сара не могла услышать, как он набирает номер, и вторично позвонил по телефону, который ему дали только на самый крайний случай. Он понятия не имел, где звонит звонок, – это была телефонная станция где-то в Кенсингтоне; он трижды набрал номер с интервалом в десять секунд, и у него возникло впечатление, что его SOS звучит в пустой комнате, но наверняка сказать он не мог… Воззвать о помощи больше было не к кому, – оставалось лишь исчезнуть из дома. Кэсл сидел у телефона и составлял план действий или, вернее, проверял его и подтверждал, ибо план был составлен им уже давно. Ничего существенного, что следовало бы уничтожить, у него не осталось – Кэсл был в этом почти убежден: ни книг, которыми он пользовался для зашифровки… уверен – никаких бумаг, которые надо сжечь… он может спокойно покинуть дом – пусть стоит пустой и запертый… вот собаку, конечно, не сожжешь – как же быть с Буллером? До чего нелепо в такую минуту волноваться по поводу собаки – собаки, которую он даже не любил, – но его мать ни за что не позволит Саре поселиться с Буллером в суссекском доме. Наверное, можно было бы сдать собаку на псарню, но Кэсл понятия не имел, где находятся такие заведения… Это была единственная проблема, которую он не продумал. А, не важно, сказал он себе и пошел наверх будить Сару.

Почему сегодня она так крепко спит? Он вспомнил, глядя на жену с нежностью, какую испытываешь даже к спящему врагу, – как после их близости он словно провалился в пропасть, чего с ним не бывало уже многие месяцы, – а все лишь потому, что между ними состоялся откровенный разговор, что они перестали таиться друг от друга. Он поцеловал ее – она открыла глаза, и он увидел, что она сразу поняла: нельзя терять ни минуты; не может она, по обыкновению, понежиться в постели, потянуться и сказать: «Мне снилось…»

Он сказал ей:

– Ты должна позвонить моей матери. Естественнее, чтобы звонилаты,раз мы с тобой поссорились. Спроси, позволит ли она вам с Сэмом пожить у нее несколько дней. Можешь немного подсоврать. Будет даже лучше, если мама поймет, что ты привираешь. Тогда тебе легче будет постепенно все ей рассказать. Можешь сказать, что я вел себя совершенно непростительно… Мы ведь обо всем этом уже говорили с тобой вчера.

– Но ты сказал, что еще есть время…

– Я ошибся.

– Что-то случилось?

– Да. Вы Сэмом должны немедленно уезжать.

– А ты останешься тут?

– Либо мне помогут скрыться, либо за мной приедет полиция. И если это случится, тебя не должно тут быть.

– Значит, конец нашей жизни?

– Безусловно, нет. Будем живы – сумеем снова соединиться. Тем или иным способом. В той или иной стране.

Почти не переговариваясь, они поспешно одевались, словно чужие люди, оказавшиеся в одном купе спального вагона. Только уже у двери, направляясь будить Сэма, она спросила:

– А как же быть со школой? Не думаю, правда, чтобы кто-то забеспокоился…

– Не волнуйся по этому поводу. Позвонишь в понедельник и скажешь, что он заболел. Я хочу, чтобы вы оба как можно скорее уехали из дома. На случай, если явится полиция.

Через пять минут Сара вернулась и сказала:

– Я говорила с твоей мамой. Не могу сказать, чтобы она обрадовалась. Она ждет кого-то к обеду. А как будет с Буллером?

– Я что-нибудь придумаю.

Без десяти девять они с Сэмом уже готовы были ехать. У дверей стояло такси. Все происходящее казалось Кэслу до ужаса нереальным. Он сказал:

– Если ничего не случится, ты вернешься. Сделаем вид, что мы помирились.

Из них троих Сэм, по крайней мере, был счастлив. Кэсл видел, как он смеется, разговаривая с шофером.

– А если…

– Приехала же ты в «Полану».

– Да, но ты сам как-то сказал, что дважды ничто в точности не повторяется.

Они вышли к такси, забыв даже поцеловаться, а потом вспомнили и поцеловались, но не вложив в поцелуй ничего, ничего не чувствуя, кроме разве того, что не может быть, чтобы он куда-то уехал, – просто им все это снится. Они ведь всегда делились снами – этими закодированными посланиями, которые порой не разгадать, как загадку.

– Могу я тебе позвонить?

– Лучше не надо. Если все будет в порядке, я сам позвоню тебе через несколько дней из автомата.

Такси тронулось, и Кэсл не мог различить даже ее силуэта из-за дымчатого заднего стекла. Он вернулся в дом и стал укладывать вещи в сумку, которую можно было бы взять с собой и в тюрьму и в бега. Пижама, банные принадлежности, маленькое полотенце… поразмыслив, он положил еще и паспорт. Затем сел и начал ждать. Он услышал, как отъехала машина соседа, и воцарилась тишина. У него было такое впечатление, будто он – единственный живой человек на всей Кингс-роуд, если не считать полиции в участке на углу. Дверь распахнулась, и вперевалку вошел Буллер. Он присел на задние лапы и уставился на Кэсла, словно гипнотизер, своими выпученными глазами.

– Буллер, – шепотом произнес Кэсл, – Буллер, какой же ты всегда был чертовой докукой, Буллер.

Буллер продолжал на него смотреть – так он давал знать, что пора вывести его на прогулку.

Четверть часа спустя, когда Буллер все еще сидел и смотрел на Кэсла, зазвонил телефон. Кэсл не стал снимать трубки. Телефон звонил и звонил, будто плакал ребенок. Это не могло быть сигналом, которого он так ждал: ни один куратор не станет так долго звонить: по всей вероятности, это кто-то из друзей Сары, подумал Кэсл. Уж во всяком случае, звонят не ему. У него друзей нет.

Доктор Персивал сидел в холле клуба «Реформа» возле монументальной широкой лестницы, словно специально так построенной, чтобы выдержать солидных пожилых государственных мужей-либералов с бородками или бакенбардами, этих столпов честности и неподкупности. Когда Харгривз вошел в холл, там сидел, кроме Персивала, еще лишь один член клуба, маленький, незаметный и очень близорукий: он с трудом разбирал биржевую сводку на ленте телетайпа. Харгривз сказал:

– Я знаю, сегодня мой черед, Эммануэл, но «Клуб путешественников» закрыт. Надеюсь, вы не возражаете, что я пригласил Дэйнтри присоединиться к нам.

– Что ж, это не самый веселый собеседник, – заметил доктор Персивал. – Какие-то неприятности по части безопасности?

– Да.

– Я-то надеялся, что после Вашингтона вы хоть немного поживете спокойно.

– На нашей работе долгого спокойствия ожидать не приходится. Я, во всяком случае, едва ли когда-либо буду наслаждаться покоем, и вообще, почему я не подаю в отставку?

– И не говорите об отставке, Джон. Одному Богу известно, какого типа может навязать нам Форин-офис. Что же вас тревожит?

– Дайте мне сначала выпить.

Они поднялись по лестнице и сели за столик на площадке перед рестораном. Харгривз заказал свое любимое «Катти Сарк» без воды.

– Что, если вы убили не того человека, Эммануэл? – сказал он.

В глазах доктора Персивала не отразилось удивления. Он тщательно проверил цвет своего сухого мартини, понюхал, подцепил ногтем кусочек лимонной кожуры, словно сам готовил коктейль по своему рецепту.

– Я уверен, что нет, – сказал он.

– А вот Мюллер не разделяет вашей уверенности.

– О, Мюллер! Ну что может знать об этом Мюллер?

– Знать он ничего не знает. Но у него есть интуиция.

– Если дело только в этом…

– Вы никогда не были в Африке, Эммануэл. А в Африке приходится доверять интуиции.

– Дэйнтри потребует гораздо большего, чем интуиция. Его не удовлетворили даже улики против Дэвиса.

– Улики?

– Эта история с зоопарком и дантистом – если взять хотя бы один пример. Ну и Портон. Портон сыграл решающую роль. А что вы скажете Дэйнтри?

– Моя секретарша сегодня с утра пыталась дозвониться Кэслу. Никто вообще не ответил.

– По всей вероятности, он уехал с семьей на уик-энд.

– Да. Но я приказал открыть его сейф – заметок Мюллера там нет. Я знаю, что вы скажете. Кто угодно может допустить небрежность. Но я подумал, если Дэйнтри съездит в Беркхэмстед… ну, словом, если там никого нет, можно будет осторожно осмотреть дом, а если Кэсл там… он удивится появлению Дэйнтри и, если он виноват… начнет нервничать…

– Вы сообщили об этом в Пятое управление?

– Да, я разговаривал с Филипсом. Он снова взял телефон Кэсла на прослушивание. Даст Бог, все это кончится пшиком. В противном случае это будет значить, что Дэвис был ни в чем не виноват.

– Не волнуйтесь вы так из-за Дэвиса. Право же, не такая уж он потеря для Фирмы, Джон. Его вообще не следовало к нам брать. Он был плохой и небрежный работник и слишком много пил. Рано или поздно он все равно стал бы для вас проблемой. А вот Кэсл, если прав Мюллер, даст нам серьезную головную боль. Тут афлатоксин не применишь. Все знают, что он мало пьет. Придется передавать дело в суд, Джон, если мы не придумаем чего-то другого. Защитник. Процесс in camera. Журналисты этого терпеть не могут. Сенсационные заголовки. Дэйнтри, я думаю, будет доволен, хотя все остальные – нет. Он у нас великий сторонник законности.

– А вот, наконец, и он, – сказал сэр Джон Харгривз.

Дэйнтри медленно поднимался к ним по широкой лестнице. Казалось, он преисполнился желания опробовать одну за другой все ступеньки, словно каждая представляла собой косвенную улику.

– Не знаю, право, как и начать.

– А почему бы не так, как со мной – грубовато?

– Так ведь у него не настолько толстая кожа, как у вас, Эммануэл.

Часы тянулись бесконечно долго. Кэсл пытался читать, но никакая книга не могла снять напряжение. Дочитает абзац – и возникает мысль, что где-то в доме лежит что-то, что может быть использовано против него. Он просмотрел все книги на всех полках – не осталось ни одной, которой он пользовался для зашифровки: «Война и мир» была благополучно уничтожена. Всю использованную копирку – какие бы невинные вещи он с ее помощью ни писал – он забрал из кабинета и сжег; в списке телефонов на его письменном столе не было ни одного секретного номера – разве что номер мясника и врача, и однако же Кэсла не покидала мысль, что где-то он оставил ключ к разгадке. Он вспомнил тех двоих из спецслужбы, что производили обыск в квартире Дэвиса; вспомнил про букву "С", которой Дэвис отметил некоторые места в томике Браунинга, принадлежавшем его отцу. У него в доме следов любви не найдут. Они с Сарой никогда не писали друг другу любовных писем: любовные письма в Южной Африке были бы доказательством преступления.

Никогда в жизни у Кэсла еще не выдавалось такого долгого и одинокого дня. Он не чувствовал голода, хотя утром завтракал только Сэм; но Кэсл сказал себе: неизвестно ведь, что может произойти до вечера и где он будет в следующий раз есть. Он сел на кухне и поставил перед собой тарелку с ветчиной, но, съев всего один кусок, вспомнил, что надо послушать «Новости», которые передают в час дня. Он прослушал все до конца – вплоть до новостей о футболе, потому как все ведь может быть: срочное сообщение могут добавить в последний момент.

Но, конечно, не было ничего, связанного с ним. Даже младшего Холлидея не упомянули. А что до него самого, то едва ли что-либо о нем вообще появится в прессе – вся его жизнь теперь будет протекать in camera. Столько лет он занимался так называемой «секретной информацией», и сейчас ему странно было оказаться без информации вообще. Его так и подмывало снова послать свой SOS, но вторично звонить из дома было бы неосторожно. Он понятия не имел, куда посылал свой сигнал, но те, кто прослушивают его телефон, вполне могут это выяснить. В нем с каждым часом крепло возникшее накануне убеждение, что связь оборвана и его бросили на произвол судьбы.

Он отдал несъеденную ветчину Буллеру, и тот в благодарность оставил на его брюках тягучую нить слюны. Ему следовало бы давно уже вывести пса, но он не хотел выходить из дома даже в сад. Если приедет полиция, пусть арестуют его в доме, а не под открытым небом, где жены соседей будут глазеть на него из окон. Наверху, в спальне, он держал в ящике ночного столика револьвер, о котором никогда не говорил даже Дэвису, хотя владел оружием на законных основаниях еще со времен работы в Южной Африке. Там почти каждый белый имеет оружие. Купив револьвер, Кэсл вложил в него один патрон, и все эти семь лет не перезаряжал и не трогал предохранителя. Он подумал: «Я могу ведь покончить с собой, если ворвется полиция», но он прекрасно знал, что самоубийство для него исключено. Он же обещал Саре, что настанет день, когда они снова будут вместе.

Он почитал, посмотрел телевизор, снова почитал. Нелепая мысль пришла ему в голову: сесть на поезд, поехать в Лондон, пойти к отцу Холлидея и спросить, как обстоят дела. Но ведь вполне возможно, что и за его домом, и за станцией уже установлено наблюдение. В половине пятого, когда стали сгущаться сумерки, снова зазвонил телефон, и на этот раз – вопреки логике – Кэсл поднял трубку. Где-то в нем теплилась надежда, что он услышит голос Бориса, хотя и знал, что Борис никогда не рискнет звонить ему домой.

Суровый голос матери раздался совсем рядом, словно она находилась в одной с ним комнате.

– Это ты, Морис?

– Да.

– Я рада, что ты там. А то Сара как будто считает, что ты мог уехать.

– Нет, я все еще здесь.

– Что за несуразица происходит между вами?

– Вовсе не несуразица, мама.

– Я сказала Саре, чтобы она оставила со мной Сэма и немедленно возвращалась к тебе.

– Но она не едет, нет? – со страхом спросил он. Вторичного расставанья он, наверно, не вынесет.

– Она отказывается ехать. Говорит, ты не впустишь ее в дом. Это, конечно же, нелепо.

– Вовсе не нелепо. Если она вернется, тогда я уйду.

– Да что такое произошло между вами?

– Когда-нибудь узнаешь.

– Ты что, собираешься разводиться? Это же будет очень плохо для Сэма.

– На данный момент речь идет о разъезде. Дай пройти немного времени, мама.

– Ничего не понимаю. А я терпеть не могу, когда я чего-то не понимаю. Сэм хочет знать, покормил ли ты Буллера.

– Скажи, что покормил.

Она повесила трубку. Интересно, подумал он, проигрывают ли сейчас где-то их разговор, слушая пленку. Ему безумно хотелось выпить, но бутылка с виски была пуста. Кэсл спустился в подвал, где раньше хранили уголь, а теперь он держал вина и виски. Скат для угля был переделан в скошенное окно. Кэсл посмотрел вверх и увидел кусочек освещенного тротуара и ноги человека, стоявшего под фонарем.

Ноги были не в форменных брюках, но, конечно, вполне могли принадлежать сотруднику спецслужбы в штатском. Человек этот, кто бы он ни был, стоял прямо против двери, но вполне возможно, что наблюдатель хотел таким способом вспугнуть его и вызвать на неосмотрительный шаг. Буллер спустился следом за хозяином в подвал: он тоже заметил ноги и принялся лаять. Сидя на задних лапах, задрав морду, он производил грозное впечатление, но если бы неизвестный оказался рядом, он не укусил бы, а только обслюнявил его. На глазах у них ноги исчезли из виду, и Буллер разочарованно заворчал, потеряв возможность завести нового друга. Кэсл нашел бутылку «Джи-энд-Би» (при этом он подумал, что цвет виски уже не имеет значения) и поднялся с ней наверх. В голове мелькнула мысль: «Если бы я не уничтожил „Войну и мир“, я мог бы почитать сейчас книгу ради удовольствия».

Ему не сиделось на месте, и он снова поднялся в спальню и стал перерывать вещи Сары в поисках своих старых писем, хотя и не мог себе представить, чтобы какое-то его письмо могло послужить уликой, – правда, спецслужба, пожалуй, может извратить любую самую невинную вещь, лишь бы доказать, что Сара все знала. Не верил он, чтобы им не захотелось устроить такое, – в подобных случаях всегда ведь возникает мерзкое желание отомстить. Он ничего не нашел: когда живешь вместе с любимым, старые письма теряют ценность. Кто-то позвонил у входной двери. Кэсл стоял и слушал – раздался второй звонок, потом третий. Он решил, что визитер не даст так просто от себя отделаться и глупо не открывать дверь. Ведь если связь не оборвана, ему же могут что-то сообщить, передать инструкцию… Сам не зная почему, он вынул из ящика у кровати револьвер, заряженный всего одной пулей, и сунул в карман.

В холле он все-таки помедлил. От витража над дверью лежали на полу желтые, зеленые, синие ромбы. Ему пришло в голову, что, если он откроет дверь с револьвером в руке, полиция будет иметь право пристрелить его в порядке самообороны – это было бы наиболее легким решением: публично мертвеца ведь не притянешь к ответу. Но он тут же мысленно обругал себя: его действия не должны быть продиктованы сейчас ни отчаянием, ни надеждой. Не вынимая револьвера из кармана, он открыл дверь.

– Дэйнтри! – воскликнул он. Кэсл никак не ожидал увидеть знакомого человека.

– Могу я войти? – несколько застенчиво спросил Дэйнтри.

– Конечно.

Из какого-то своего укрытия появился Буллер.

– Он не укусит, – сказал Кэсл, увидев, как попятился Дэйнтри. Он схватил Буллера за ошейник, и тот уронил слюну между ними, словно неловкий жених – обручальное кольцо. – Что вы делаете в наших краях, Дэйнтри?

– Случайно проезжал мимо и решил навестить вас.

Это объяснение было настолько шито белыми нитками, что Кэслу стало жаль Дэйнтри. Он ведь не из этих вкрадчивых, внешне дружелюбных иезуитов-сотрудников, которых выращивает МИ-5 для ведения дознания. Он просто офицер безопасности, которому доверили следить за соблюдением правил и проверять чемоданчики и портфели.

– Не выпьете чего-нибудь?

– С удовольствием. – Голос у Дэйнтри звучал хрипло. Он сказал, точно стремясь найти всему оправдание: – Вечер такой холодный, мокрый.

– Я весь день не выходил из дома.

– Вот как?

Кэсл подумал: «Не то я сказал, если утром звонили со службы». И добавил: – Только выводил собаку в сад.

Дэйнтри взял стакан с виски, долго смотрел на него, потом, точно газетный фоторепортер, быстро оглядел комнату. Так и казалось, что веки у него щелкают, как затвор фотоаппарата. Он сказал:

– Надеюсь, я вам не мешаю. Ваша супруга…

– Ее нет дома. Я сейчас совсем один. Если не считать, конечно, Буллера.

– Буллера?

– Моего пса.

Их голоса подчеркивали глубокую тишину, царившую в доме. Они поочередно нарушали ее, обмениваясь ничего не значащими фразами.

– Надеюсь, я не слишком много налил вам воды в виски, – заметил Кэсл. Дэйнтри так и не притронулся к напитку. – Я как-то не подумал…

– Нет, нет. Именно так я и люблю.

И снова опустилась тишина, словно тяжелый противопожарный занавес в театре.

– Дело в том, что у меня небольшая неприятность, – доверительным тоном начал Кэсл. Сейчас, пожалуй, было самое время установить непричастность Сары.

– Неприятность?

– От меня ушла жена. Вместе с нашим сыном. Уехала к моей матери.

– Вы хотите сказать, вы поссорились?

– Да.

– Мне очень жаль, – сказал Дэйнтри. – Это ужасная штука. – Казалось, он считал такую ситуацию столь же неизбежной, как смерть. – Помните, – сказал он далее, – когда мы с вами в последний раз виделись… на свадьбе моей дочери? Вы тогда были так любезны, что поехали потом со мной к моей жене. Мне было чрезвычайно приятно, что вы были со мной. Я еще разбил там одну из ее сов.

– Да. Я помню.

– По-моему, я даже не поблагодарил вас по-настоящему за то, что вы со мной поехали. Тогда тоже была суббота. Как сегодня. Она ужасно разозлилась. Я имею в виду: моя жена – из-за совы.

– Нам пришлось тогда срочно уехать из-за Дэвиса.

– Да, бедняга.

И снова, как в старину после заключительной реплики, опустился противопожарный занавес. Скоро начнется последний акт. А сейчас – антракт и время идти в бар. Оба одновременно выпили.

– А что вы думаете по поводу его смерти? – спросил Кэсл.

– Не знаю, что и думать. Сказать по правде, стараюсь не думать об этом вообще.

– Считают, что он был повинен в утечке, которая произошла в моем секторе, да?

– Начальство не очень-то все раскрывает офицеру безопасности. А почему вы так решили?

– Обычно ребята из спецслужбы не проводят обыска, когда кто-то из нас умирает, – так не заведено.

– Нет, полагаю, что нет.

– Вам тоже смерть Дэвиса показалась странной?

– Почему вы так говорите?

"Мы что же, поменялись ролями, – подумал Кэсл, – иядопрашиваюего?"

– Вы же только что сказали, что стараетесь не думать о его смерти.

– В самом деле? Не знаю,чтоя имел в виду. Возможно, на меня подействовало ваше виски. Вы, знаете ли, совсем немного подлили в него воды.

– Дэвис никому ничего не выдавал, – сказал Кэсл. Ему показалось, что Дэйнтри смотрит на его карман, который лежал на подушке кресла, обвиснув под тяжестью револьвера.

– Вы в этом уверены?

– Я это знаю.

Трудно было бы яснее выразиться, чтобы взвалить вину на себя. Быть может, в конце концов, Дэйнтри и не так уж плохо ведет допрос, и эта застенчивость, и смущение, и откровенные признания – на самом деле лишь новая метода поведения с подозреваемым, которая ставит Дэйнтри классом выше сотрудников МИ-5.

– Вы это знали?

– Да.

Интересно, подумал он, что станет теперь делать Дэйнтри. Права на арест у него нет. Значит, ему надо искать телефон и советоваться с Фирмой. Ближайший телефон находится в полицейском участке в конце Кингс-роуд – едва ли у него хватит нахальства попросить разрешения воспользоваться телефоном Кэсла! И понял ли Дэйнтри,чтолежит у него в кармане. Боится ли он? «Когда он уйдет, я еще смогу удрать, – подумал Кэсл, – если есть куда удирать, удирать же неизвестно куда, лишь бы отсрочить момент поимки, – это паникерство». Лучше ждать на месте, – это будет хотя бы достойно.

– По правде сказать, – заметил Дэйнтри, – я всегда в этом сомневался.

– Значит, вас все-таки поставили в известность?

– Только чтобы я провел проверку. Это ведь лежит на мне.

– Скверный это был для вас день, верно: сначала разбили сову, потом увидели, что Дэвис лежит мертвый в своей постели!

– Не понравилось мне то, что сказал тогда доктор Перси вал.

– А что он сказал?

– Он сказал: «Я не ожидал, что это случится».

– Да. Сейчас и я вспомнил.

– Это раскрыло мне глаза, – сказал Дэйнтри. – Я понял, на что они пошли.

– Поторопились они с выводами. Не разведали как следует другие возможности.

– Вы имеете в виду себя?

Кэсл подумал: «Нет, не стану я подносить им это на блюдечке, не признаюсь, сколь бы изощренной ни была их новая техника допроса». И он сказал:

– Или Уотсона.

– Ах да, я забыл про Уотсона.

– Все ведь в нашем секторе проходит через его руки. Ну а потом, есть еще, конечно. Шестьдесят девять-триста в Л.-М. Его финансы проверить до конца невозможно. Кто знает, может, у него есть счет в Родезии или в Южной Африке?

– Справедливо, – сказал Дэйнтри. – Ну и еще наши секретарши. Причем не только наши личные секретарши. Все они работают в общем машинном бюро. И вы что же думаете, девушка, отправляясь в уборную, иной раз не может забыть убрать в сейф только что расшифрованную телеграмму или перепечатанное ею донесение?

– Вполне представляю себе. Я лично проверил все бюро. Там всегда допускалось немало безответственных поступков.

– Безответственность может проявляться и наверху. Смерть Дэвиса, возможно, пример как раз такой преступной безответственности.

– Если он не был виноват, то это – убийство, – сказал Дэйнтри. – У него же не было возможности защищаться, взять себе адвоката. Они боялись впечатления, которое суд мог бы произвести на американцев. Доктор Персивал говорил мне что-то про ящички…

– О да, – сказал Кэсл. – Я знаю эту Spiel [игру (нем.)]. Я сам об этом часто слышал. Ну что ж, Дэвис сейчас прочно лег в ящик.

Кэсл заметил, что Дэйнтри не спускает глаз с его кармана. Дэйнтри что же, только делает вид, будто соглашается с ним, чтобы благополучно добраться до своей машины? Дэйнтри сказал:

– Мы с вами оба совершаем одну и ту же ошибку: слишком поспешно делаем выводы. Вполне ведь возможно, что Дэвис был виновен. Почему вы так уверены в обратном?

– Подобные поступки должны чем-то мотивироваться, – сказал Кэсл.

Ответил он не сразу, ответил уклончиво, но его сильно подмывало сказать: «Да потому, что это я совершил утечку». Теперь он уже был уверен, что связь оборвана и ждать помощи неоткуда, – так чего же ради тянуть? Ему нравился Дэйнтри, он понравился ему с того дня, когда они были на свадьбе его дочери. Кэсл вдруг увидел в Дэйнтри человека, сокрушавшегося по поводу разбитой совы, такого одинокого среди обломков своего разбитого брака. Если кому-то и получать навар за его признание, пусть это будет Дэйнтри. Почему же в таком случае не прекратить борьбу и не сдаться по-хорошему, как часто говорят полисмены? Возможно, подумал Кэсл, он затягивает игру лишь для того, чтобы подольше иметь рядом собеседника, отсрочить момент, когда он останется один в доме и один в камере.

– Я полагаю, мотивом для Дэвиса могли быть деньги, – сказал Дэйнтри.

– Деньги не слишком интересовали Дэвиса. Они нужны были ему лишь для того, чтобы понемногу ставить на лошадок и баловаться хорошим портвейном. Смотреть надо немного глубже.

– То есть?

– Ведь если под подозрением находится наш сектор, значит, утечка могла быть связана только с Африкой.

– Почему?

– Через мой сектор проходит уйма и другой информации… которую мы передаем дальше… и эта информация, безусловно, представляет величайший интерес для русских, но если бы утечка была связана с теми проблемами, то и другие секторы оказались бы под подозрением, верно? Значит, речь идет исключительно о той части Африки, которой мы занимаемся.

– Да, – согласился Дэйнтри, – ясно.

– А в таком случае пойти на это мог человек… ну, не то чтобы исповедующий определенную идеологию – вовсе не обязательно искать коммуниста, – но прочно связанный с Африкой… или африканцами. А я сомневаюсь, чтобы Дэвис знал хоть одного африканца. – Он помолчал и намеренно добавил, в известной степени наслаждаясь опасной игрой: – Не считая, конечно, моей жены и моего мальчика. – Он ставил точку над "i", но не собирался ставить черточку на "t". – Шестьдесят девять-триста, – продолжал он, – уже давно находится в Л.-М. Никто не знает, каких друзей он там за это время приобрел… а кроме того, у него есть агенты среди африканцев, многие из них – коммунисты. – После стольких лет маскировки ему начинала нравиться эта игра в кошки-мышки. – Так же, как у меня были в Претории, – продолжал он. И улыбнулся. – Даже шеф, знаете ли, питает определенную любовь к Африке.

– Ну, тут-то вы уж шутите, – заметил Дэйнтри.

– Конечно, шучу. Я хочу лишь показать, как мало было у них фактов против Дэвиса, если сравнить его с остальными – к примеру, со мной или с Шестьдесят девять-триста… да и со всеми этими секретаршами, про которых мы ничегошеньки не знаем.

– Все они были тщательно проверены.

– Конечно, были. И в их деле значатся фамилии всех их любовников на тот год, но ведь некоторые девчонки меняют любовников, как зимнюю одежду.

Дэйнтри сказал:

– Вы перечислили уйму людей, которых можно заподозрить в утечке, а вот в невиновности Дэвиса вы абсолютно уверены. – И невесело добавил: – Повезло вам, что вы не офицер безопасности. Я чуть не подал в отставку после похорон Дэвиса. И сейчас жалею, что не подал.

– Почему же вы не подали?

– А что бы я делал, куда бы стал девать время?

– Могли бы собирать номера машин. Я однажды этим занимался.

– Из-за чего вы поссорились с женой? – спросил Дэйнтри. – Извините. Это не должно меня касаться.

– Она не одобряла то, чем я занимаюсь.

– Вы хотите сказать – для Фирмы?

– Не только.

Кэсл понимал, что игра почти подошла к концу. Дэйнтри исподтишка взглянул на свои часы. Интересно, подумал Кэсл, это действительно часы или скрытый микрофон. Возможно, подумал Кэсл, у него кончилась пленка. Как же он теперь поступит – попросит разрешения пойти в ванную, чтобы сменить ее?

– Выпьете еще?

– Нет, лучше не стоит. Мне ведь надо доехать до дома.

Кэсл вышел с Дэйнтри в холл, и Буллер – тоже. Буллеру явно не хотелось расставаться с новым другом.

– Спасибо за угощение, – сказал Дэйнтри.

– Спасибо вам за эту возможность поговорить о столь многом.

– Не выходите. Погода ужасная.

Тем не менее Кэсл вышел вслед за ним под холодный моросящий дождь. Он заметил ярдах в пятидесяти от своего дома, напротив полицейского участка, хвостовые огни стоящей машины.

– Это там ваша машина?

– Нет. Моя стоит выше по улице. Мне пришлось пройти немного пешком, так как из-за дождя я не мог разглядеть номера домов.

– В таком случае до свидания.

– До свидания. Надеюсь, все утрясется – я хочу сказать, у вас с женой.

Кэсл постоял под холодным, медленно падавшим дождем и помахал Дэйнтри, когда тот проезжал мимо. Он заметил, что машина Дэйнтри, не останавливаясь у полицейского участка, свернула направо и выехала на Лондонское шоссе. Дэйнтри, конечно, всегда может остановиться у «Королевского герба» или «Лебедя» и позвонить оттуда по телефону, но Кэсл сомневался, все ли ему ясно для отчета. Они наверняка захотят сначала прослушать пленку с записью их беседы, – а Кэсл теперь уже не сомневался, что у Дэйнтри в часы вмонтирован микрофон, – и лишь тогда примут решение. Железнодорожная станция наверняка уже поставлена под наблюдение, а в аэропортах предупрежден паспортный контроль. Одно со всею очевидностью вытекает из визита Дэйнтри. Младший Холлидей, должно быть, начал говорить, иначе они никогда не прислали бы к нему Дэйнтри.

Прежде чем войти в дом, Кэсл посмотрел вдоль улицы – вверх и вниз. Наружного наблюдения заметно не было, но огни машины напротив полицейского участка продолжали светиться сквозь пелену дождя. На полицейскую машину она не была похожа. Полиция – даже ребята из спецслужбы, как он полагал, – вынуждена довольствоваться английскими машинами, а эта… он, конечно, не мог сказать наверняка, но похоже, это была «тойота». Он вспомнил, что на дороге в Эшридж тоже стояла тогда «тойота». И попытался определить цвет машины, но мешал дождь. Под моросью красное не отличишь от черного, а тут еще пошла крупа. Кэсл вернутся в дом и впервые за это время впустил в свое сердце надежду.

Он отнес стаканы на кухню и тщательно их вымыл. Словно хотел стереть отпечатки отчаяния. Затем поставил два новых стакана в гостиной и впервые позволил надежде пустить ростки. Это было нежное растение, и за ним надо было как следует ухаживать, но ведь та машина, сказал себе Кэсл, безусловно, «тойота». Он не разрешал себе думать о том, сколько «тойот» в округе, а терпеливо ждал, когда зазвонит звонок. Интересно, кто явится и будет стоять вместо Дэйнтри на пороге. Не Борис – в этом Кэсл был уверен – и не младший Холлидей, которого только что отпустили под залог на поруки и к которому, скорее всего, теперь уже напрочь привязалась спецслужба.

Кэсл вернулся на кухню и дал Буллеру тарелку с печеньем – возможно, пройдет немало времени, прежде чем собака снова поест. Часы на кухне шумно тикали, отчего казалось, что время идет медленнее обычного. Если в той «тойоте» действительно сидит друг, что-то слишком долго он не появляется.

Полковник Дэйнтри въехал во двор «Королевского герба». Во дворе, кроме него, была еще только одна машина, и он какое-то время посидел за рулем, не зная, звонить ли ему, и если да, то что сказать. Во время обеда в клубе «Реформа» с шефом и доктором Персивалом он весь внутренне кипел от возмущения. Минутами ему хотелось отодвинуть тарелку с форелью и заявить: «Я подаю в отставку. Не желаю я больше иметь ничего общего с вашей чертовой Фирмой». До смерти он устал от всей этой секретности и ошибок, которые надо было покрывать, никогда в них не признаваясь. Из уборной во дворе вышел мужчина, что-то немелодично насвистывая и застегивая под покровом темноты ширинку, и прошагал в бар. Дэйнтри подумал: «Они убили своей секретностью мой брак». В войну все было просто, – куда проще, чем в ту, где пришлось побывать его отцу. Кайзер ведь не был Гитлером, а вот сейчас, во времена «холодной войны», как и в ту войну против кайзера, возникали вопросы – что правильно, а что – нет. И не было сейчас ничего, что могло бы оправдать убийство по ошибке. Мыслью Дэйнтри снова перенесся в мрачный дом своего детства – вот он пересекает холл, входит в комнату, где – рука в руке – сидят отец с матерью. «Богу виднее», – сказал бы отец, вспоминая бой за Ютландию и адмирала Джелико [Джеллико Джон Рашуорт (1859-1935) – главнокомандующий британским флотом в первую мировую войну]. А мать сказала бы: «Дорогой мой, в твоем возрасте трудно найти другую работу». Дэйнтри выключил фары и под крупным, медленно падавшим дождем прошел в бар. Он думал: «У жены моей достаточно денег, дочь замужем, я вполне мог бы прожить и на пенсию».

В этот холодный сырой вечер в баре сидел всего один человек – перед ним стояла пинта горького пива. Он сказал: «Добрый вечер, сэр», точно они с Дэйнтри были хорошо знакомы.

– Добрый вечер. Двойное виски, – заказал Дэйнтри.

– Если о нем можно так сказать, – заметил мужчина; бармен же, повернувшись к ним спиной, уже подставил стакан под бутылку с «Джонни Уокером».

– О чем именно?

– Да о вечере, сэр. Хотя такой погоды в ноябре, я думаю, и надо ждать.

– Можно воспользоваться вашим телефоном? – спросил Дэйнтри у бармена.

Бармен пихнул стакан через стойку, как бы отторгая его от себя. И кивнул в направлении телефонной будки. Он был явно из немногословных – слушать посетителей был готов, сам же общался с ними лишь в крайней необходимости до той поры, пока с несомненным удовольствием не произнесет: «Время закрывать, джентльмены».

Дэйнтри набрал номер доктора Персивала и, слушая частые гудки, мысленно прикидывал, что он ему скажет: «Я видел Кэсла… Он дома один… Поссорился с женой… Больше сообщить нечего…» И хлопнет трубкой, как хлопнул ею сейчас, а затем вернулся к своему виски и к человеку, которому непременно хотелось поговорить.

– Угу, – мычал бармен, – угу. – А один раз сказал: – Верно.

Посетитель обратился к Дэйнтри, включая и его в разговор.

– Да они нынче простой арифметике не учат. Я спросил племянника – ему девять лет, – сколько будет четырежды семь; думаете, он смог мне ответить?

А Дэйнтри пил виски и, поглядывая на телефонную будку, все еще пытался решить, в какие слова облечь свое сообщение.

– Я вижу, вы согласны со мной, – заметил мужчина, обращаясь к Дэйнтри. – А вы? – спросил он бармена. – Да вы же мигом разоритесь, если не сможете сказать, сколько будет четырежды семь, верно?

Бармен вытер со стойки пролившееся пиво и сказал:

– Угу.

– А вот вы, сэр, легко могу догадаться, что у вас за профессия. И не спрашивайте, каким образом. Есть у меня интуиция. Она приходит, наверно, от изучения человеческих лиц и натур. Потому я и заговорил про арифметику, пока вы ходили к телефону. Это, сказал я мистеру Баркеру, предмет, в котором джентльмен силен. Такие я произнес слова?

– Угу, – изрек мистер Баркер.

– Я бы выпил еще пинту, если не возражаете.

Мистер Баркер наполнил его стакан.

– Друзья иной раз просят меня продемонстрировать мое умение. Даже понемножечку делают ставки. Это – учитель, говорю я про кого-нибудь в метро, или аптекарь, а потом вежливо спрашиваю – никто не обижается, когда я объясню, в чем дело, – и в девяти случаях из десяти я прав. Мистер Баркер видел меня тут за этим делом, верно, мистер Баркер?

– Угу.

– Вот вы, сэр, если позволите мне проявить мое умение и позабавишь мистера Баркера в холодный сырой вечер… вы – на государственной службе. Я прав, сэр?

– Да, – сказал Дэйнтри. Допил виски и поставил стакан. Пора было еще раз попытаться позвонить.

– Тепло, тепло, да? – Посетитель впился в него своими глазками-булавками. – Пост ваш связан с вещами конфиденциальными. Вы знаете обо всем куда больше, чем мы, грешные.

– Мне надо позвонить, – сказал Дэйнтри.

– Одну минуту, сэр. Я только хочу показать мистеру Баркеру… – Он вытер платком пиво с губ и приблизил к Дэйнтри лицо. – Вы работаете с цифрами, – сказал он. – В Налоговых сборах.

Дэйнтри направился к телефонной будке.

– Вот видите, – сказал посетитель, – обиделся. Не любят они, когда их узнают. Наверно, инспектор.

На сей раз телефон не был занят, и вскоре Дэйнтри услышал голос доктора Персивала, вкрадчивый и успокаивающий, словно он сохранил манеру разговаривать с больными, хотя давно перестал их посещать.

– Да? Доктор Персивал у телефона. Кто это?

– Дэйнтри.

– Добрый вечер, дорогой друг. Есть новости? Где вы?

– Я в Беркхэмстеде. Я видел Кэсла.

– Ясно. И каково ваше впечатление?

Гнев развеял слова, которые он собирался произнести, и разорвал их в клочья, как рвут письмо, решив его не посылать.

– Мое впечатление, что вы убили не того человека.

– Не убили, – мягко возразил доктор Персивал, – а ошиблись в дозировке. Это средство не было ведь перед тем проверено на человеке. Но почему вы думаете, что Кэсл?..

– Потому что он уверен, что Дэвис не виноват.

– Он так и сказал?

– Да.

– И что же он думает делать?

– Ждет.

– Ждет чего?

– Что будет дальше. Жена ушла от него, взяв с собой ребенка. Он говорит, что они поссорились.

– Аэропортам уже послано предупреждение, – сказал доктор Персивал, – и морским портам, конечно, тоже. Если он решит бежать, у нас будет доказательство prima facie… [здесь: прямое (лат.)] но все равно понадобятся неоспоримые улики.

– В случае с Дэвисом неоспоримые улики вам не потребовались.

– На этот раз шеф на этом настаивает. Что вы сейчас делаете?

– Еду домой.

– Вы спрашивали его про записку Мюллера?

– Нет.

– Почему?

– Не было необходимости.

– Отличная работа, Дэйнтри. Но почему, вы думаете, он был с вами так откровенен?

Дэйнтри, не отвечая, положил трубку на рычаг и вышел из будки. Тот, другой, посетитель спросил:

– Прав я был, а? Вы – инспектор Бюро налоговых сборов.

– Да.

– Вот видите, мистер Баркер. Снова я попал в точку.

А полковник Дэйнтри медленно пошел к выходу и направился к своей машине. Он запустил мотор и некоторое время сидел в ней, глядя, как капли дождя стекают по ветровому стеклу. Затем выехал со двора и повернул в направлении Бохмура, Лондона и своей квартиры на Сент-Джеймс-стрит, где его ждал вчерашний камамбер. Ехал он медленно. Ноябрьская морось перешла в настоящий дождь, а потом появилась и крупа. Он подумал: «Что ж, я поступил так, как, сказали бы они, требовал мой долг», и, хотя он ехал домой, где его ждал стол, за который он сядет писать свое прошение об отставке, Дэйнтри не спешил. Мысленно он уже считал себя в отставке. Он говорил себе, что теперь он свободный человек и нет у него больше ни перед кем ни долга, ни обязанностей, но никогда еще ему не было так одиноко, как сейчас.

Раздался звонок. Кэсл давно его ждал и, однако же, медлил подойти к двери: ему казалось теперь, что он был до нелепого оптимистичен. К этому времени младший Холлидей уже наверняка все выболтал, «тойота» была одной из тысячи «тойот», спецслужба, по всей вероятности, ждала, пока он останется один, и он знал, что был до нелепого неосторожен с Дэйнтри. Раздался второй звонок, потом третий – Кэслу ничего не оставалось, как открыть. Он направился к двери, сжимая в кармане револьвер, но теперь толку от него, как от заячьей лапы. Не мог он огнем проложить себе путь с острова. Буллер глухо рычал, оказывая ему мнимую поддержку, но Кэсл знал, что, когда дверь откроется, Буллер тотчас станет ластиться к вошедшему. Сквозь цветное стекло, залитое дождем, он не мог разобрать, кто стоит на крыльце. Но и открыв дверь, не разглядел пришельца – лишь увидел нахохлившуюся фигуру.

– Отвратительный вечер, – произнес в темноте голос, который Кэсл тут же узнал.

– Мистер Холлидей… вот уж никак не ожидал вас увидеть.

А сам подумал: «Он пришел просить меня помочь сыну, но что я могу сделать?»

– Хороший пес, хороший, – явно нервничая, говорил едва различимый в темноте мистер Холлидей Буллеру.

– Входите же. Он вполне безобидный, – заверил его Кэсл.

– Я вижу, что он отличный пес.

Мистер Холлидей осторожно вошел, держась стены, и Буллер, мотая обрубком хвоста, обслюнявил его.

– Как видите, мистер Холлидей, он дружен со всем миром. Снимайте пальто. Входите же, выпьем виски.

– Я не из пьющих, но не скажу «нет».

– Я огорчился, услышав по радио про вашего сына. Вы, должно быть, очень встревожены.

Мистер Холлидей прошел вслед за Кэслом в гостиную. Он сказал:

– Такого следовало ждать, сэр, может, хоть это послужит ему уроком. Полиция вывезла уйму всего из его магазина. Инспектор показал мне одну-две вещицы – право же, омерзительно. Но я сказал инспектору: сам-то мой сын едва ли это читает.

– Надеюсь, вас полиция не потревожила?

– О нет. Я ведь уже говорил вам, сэр: они, по-моему, действительно меня жалеют. Они знают, что я держу совсем другого рода магазин.

– А вы сумели передать сыну мое письмо?

– Ах нет, сэр, я счел разумнее не делать этого. В данных обстоятельствах. Но не беспокойтесь. Я передал ваше послание куда следовало.

Он взял книгу, которую Кэсл пытался читать, и посмотрел на заглавие.

– Как это, черт возьми, понимать?

– Видите ли, сэр, вы, по-моему, всегда находились во власти некоторого недоразумения. Мой сын никогда не занимался ничем похожим на ваши занятия. Ноонисчитали, лучше будет – на случай неприятностей, – чтобывыименно так думали… – Он пригнулся к газовому камину и стал греть руки; когда он поднял глаза, в них плясали хитрые огоньки. – Так что вот, сэр, при том, как складываются дела, надо нам забирать вас отсюда – и быстро.

Сознание, сколь мало ему доверяли даже те, у кого было больше всего оснований ему доверять, до глубины души потрясло Кэсла.

– Извините, что я спрашиваю вас, сэр, но где сейчас ваша жена и ваш мальчик? Мне приказано…

– Утром, когда я услышал про вашего сына, я отослал их отсюда. К моей матери. Она считает, что мы поссорились.

– Ах, значит, одна трудность с пути устранена.

Достаточно согрев руки, мистер Холлидей-старший обошел комнату, оглядел полки с книгами. И сказал:

– Я дам вам за них меньше любого другого книготорговца. Двадцать пять фунтов задатку – это все, что дозволено вывозить из страны. Банкноты при мне. Ваши книги мне подойдут. Вся эта «Мировая классика» и «Для всех и каждого». Их не переиздают, хоть и следовало бы, а если переиздают, то цены!..

– Мне казалось, – заметил Кэсл, – что нам следует спешить.

– За последние пятьдесят лет, – сказал мистер Холлидей, – я научился делать все не торопясь. Стоит устроить спешку – и наверняка наделаешь ошибок. Если у вас есть полчаса, внушайте себе, что у вас их три. Вы что-то сказали, сэр, насчет виски?

– Если в нашем распоряжении есть время… – Кэсл налил виски в два стакана.

– Время у нас есть. Я полагаю, у вас приготовлен чемодан со всем необходимым?

– Да.

– А как вы намерены быть с собакой?

– Очевидно, оставлю пса здесь. Я об этом не думал… Может быть, вы могли бы отвезти его к ветеринару.

– Неразумно, сэр. Если начнут его искать, протянется ниточка между вами и мной, а этого делать не стоит. Так или иначе, надо, чтобы пес часа два-три посидел тихо. Он лает, когда остается один?

– Не знаю. Он не привык быть один.

– Я думаю сейчас о соседях – они могут пожаловаться. Кто-то из них может позвонить в полицию, а нам ни к чему, чтобы полицейские обнаружили, что в доме пусто.

– Так или иначе, они достаточно скоро это обнаружат.

– Это уже не будет иметь значения, когда вы благополучно переберетесь за границу. Жаль, что ваша жена не взяла с собой пса.

– Она не могла. У мамы есть кошка. А Буллер мгновенно кидается на кошек.

– Да, боксеры обычно дурно себя ведут, когда дело касается кошек. У меня самого есть кот. – Мистер Холлидей потрепал Буллера за уши, и Буллер завилял хвостом. – Так оно и выходит, как я сказал. Когда спешишь, непременно о чем-то забываешь. К примеру, о собаке. У вас есть погреб?

– Не звуконепроницаемый. Если вы думали запереть его там.

– Я заметил, сэр, что в правом кармане у вас, похоже, лежит оружие… или я ошибаюсь?

– Я подумал, если придет полиция… В нем всего одна пуля.

– Советчиком было отчаяние, сэр?

– Я еще не решил, воспользуюсь ли я им.

– Я бы предпочел, чтобы вы отдали его мне, сэр. Если нас остановят, у меня хоть есть разрешение на ношение оружия: магазины ведь нынче грабят. Как его зовут, сэр? Я имею в виду пса.

– Буллер.

– Иди сюда, Буллер, иди сюда. Вот умница. – Буллер положил морду на колено мистера Холлидея. – Умница, Буллер. Умница. Ты же не хочешь, верно, устроить неприятность такому хорошему хозяину. – Буллер помахал обрубком хвоста. – Они, похоже, понимают, когда их любят, – заметил мистер Холлидей. Он почесал Буллеру за ушами, и Буллер всем видом показал, что благодарен за это. – А теперь, сэр, если не возражаете, дайте-ка мне револьвер… Ах, ты, значит, убиваешь кошек… Ах, паршивец…

– Выстрел услышат, – сказал Кэсл. – А мы прогуляемся в погреб. Один выстрел – никто и внимания не обратит. Подумают, это выхлопные газы.

– Он с вами не пойдет.

– Посмотрим. Пошли. Буллер, мальчик мой. Пошли гулять, гулять, Буллер.

– Вот видите. Не идет.

– Пора нам двигаться, сэр. Придется вам спуститься со мной. Я-то хотел вас от этого избавить.

– Можете не избавлять.

Кэсл пошел впереди, показывая путь в погреб. Буллер следовал за ним, а мистер Холлидей завершал шествие.

– Я бы не зажигал света, сэр, а то сначала выстрел, потом гаснет свет. Вотэтоуже может вызвать любопытство.

Кэсл закрыл окно, где некогда был сброс для угля.

– А теперь, сэр, если вы дадите мне револьвер…

– Нет, я сам.

Он вынул револьвер и нацелил его на Буллера, а Буллер, решив поиграть и, по всей вероятности, приняв дуло за резиновую кость, вцепился в него зубами и потянул. Кэсл дважды нажал на спусковой крючок, зная, что в барабане всего одна пуля. Его затошнило.

– Я выпью еще виски, – сказал он, – прежде чем мы двинемся.

– Вы это заслужили, сэр. Странно, до чего привыкаешь к тупому животному. Вот моя кошка…

– Я не любил Буллера. Просто… видите ли, просто я никогда еще ничего живого не убивал.

– Трудно ехать в такой дождь, – заметил мистер Холлидей, нарушая долгое молчание. Смерть Буллера сковала им язык.

– Куда мы едем? В Хитроу? К этому времени паспортный контроль будет уже начеку.

– Я везу вас в отель. Откройте отделение для перчаток, сэр, вы там найдете ключ. Комната четыреста двадцать три. Вам надо только сразу сесть в лифт и подняться. К портье не подходите. Ждите в номере, пока за вами не придут.

– А если горничная…

– Повесьте на дверь бирку с надписью «Не тревожить».

– А потом…

– Этого я не знаю, сэр. Таковы инструкции, которые я получил.

Как воспримет весть о смерти Буллера Сэм, подумал Кэсл. Он знал, что Сэм никогда ему этого не простит. Он спросил:

– А как вы во все это ввязались?

– Я не ввязывался, сэр. Я с юности член партии – втихомолку, если можно так сказать. В семнадцать лет я пошел в армию – добровольцем. Прибавил себе лет. Думал, меня пошлют во Францию, а оказалось – в Архангельск. Четыре года пробыл в плену. Многое я видел и многое узнал за эти четыре года.

– И как там с вами обращались?

– Нелегко было, но в юности многое можно вынести, и потом, всегда был кто-то, кто относился по-дружески. Я научился немного по-русски – во всяком случае, мог служить переводчиком, и они давали мне книжки читать, когда не могли дать еды.

– Книжки коммунистического толка?

– Конечно, сэр. Миссионер ведь дает Библию, верно?

– Значит, вы из тех, кто верит.

– Жизнь у меня всегда была одинокая, должен признать. Понимаете, я ведь не мог ходить на митинги или участвовать в маршах. Даже мой мальчик ничего не знает. Меня используют для разных мелких дел – вроде вашего, сэр. Я не раз вынимал ваши донесения из тайника. О, это был счастливый для меня день, когда вы заходили в мой магазин. Я чувствовал себя менее одиноким.

– И вы никогда не колебались, Холлидей? Я хочу сказать – Сталин, Венгрия, Чехословакия?

– Я достаточно повидал всего в России, когда был молод, да и в Англии в пору депрессии, когда вернулся домой, так что получил инъекцию, которая застраховала меня от подобных мелочей.

– Мелочей?

– Извините меня, сэр, но совесть у нас пробуждается по выбору. Я бы мог назвать вам Гамбург, Дрезден, Хиросиму. Они ведь не поколебали вашей веры в так называемую «демократию»? Наверное, все-таки поколебали, иначе вы бы не были со мной сейчас.

– Это же было во время войны.

– Мы воюем с семнадцатого года.

Кэсл вгляделся в мокрую тьму между «дворниками».

– А вы все-таки везете меня в Хитроу.

– Не совсем. – Мистер Холлидей легонько положил руку на колено Кэсла – так легко, будто в Эшриджском парке с дерева упал осенний лист. – Не волнуйтесь, сэр.Онипекутся о вас. Я вам завидую. Не удивлюсь, если вы увидите Москву.

– А вы никогда там не были?

– Никогда. Ближе всего я был к ней, когда сидел в лагере в Архангельске. Вы когда-нибудь видели «Три сестры»? Я видел только раз, но никогда не забуду, что сказала одна из них – я говорю это себе, когда не могу заснуть ночью: «Продать дом, со всем здесь покончить и – в Москву…»

– Вы бы увидели совсем другую Москву, чем у Чехова.

– А другая сестра вот что говорит: «Счастливые не замечают, зима сейчас или лето. Живи я в Москве, мне было бы все равно, какая погода на дворе». Так вот я говорю себе, когда на душе у меня скверно, что Маркс тоже ведь не знал Москвы, и я смотрю на Олд-Комптон-стрит и думаю, что Лондон по-прежнему город Маркса. И Сохо – это Сохо Маркса. Ведь это здесь был впервые напечатан «Коммунистический манифест». – Из дождя вдруг вынырнул грузовик, дернулся в сторону, чуть не задев их, и равнодушно умчался мимо. – Возмутительные есть люди среди шоферов, – заметил Холлидей, – знают, что снимив таких катавасиях ничего не случится. Следовало бы нам ввести более суровые наказания за лихую езду. Знаете, сэр, что было нехорошо в Венгрии и Чехословакии – слишком они лихачили. Дубчек был лихачом – так что все очень просто.

– Только не для меня. Я никогда не хотел заканчивать свои дни в Москве.

– Я полагаю, жизнь там покажется вам несколько странной – вы ведь не из наших, – но волноваться не стоит. Я не знаю, что вы для нас сделали, но, должно быть, что-то важное, и уж они позаботятся о вас, можете не сомневаться. Да я не удивлюсь, если вас наградят орденом Ленина или выпустят марку с вашим портретом, как выпустили с портретом Зорге [Зорге Рихард (1895-1944) – выдающийся советский разведчик].

– Зорге был коммунистом.

– И я горжусь тем, что часть пути в Москву вы совершаете на этой моей старой машине.

– Даже если бы мы ехали целый век, Холлидей, вы все равно не обратили бы меня в свою веру.

– Не уверен. Вы же, в конце концов, много сделали, чтобы помочь нам.

– Я помог вам в отношении Африки – только и всего.

– Совершенно верно, сэр. Но вы уже на пути. Африка – это тезис, как сказал бы Гегель [Гегель Георг Вильгельм Фридрих (1770-1831) – крупнейший немецкий философ]. А вы – антитезис, но активная часть антитезиса, так что вы из тех, кто еще придет к синтезу.

– Все это для меня сплошная тарабарщина. Я не философ.

– Боец и не должен быть философом, а вы – боец.

– Не за коммунизм. Сейчас я всего лишь подбитый в бою.

– Они вас в Москве вылечат.

– В психиатрической больнице?

После этой фразы мистер Холлидей умолк. Обнаружил ли он трещинку в диалектике Гегеля, или же это было молчание, продиктованное болью и сомнением? Кэсл так этого и не узнает, ибо впереди, сквозь завесу дождя, засветились, расплываясь, огни отеля.

– Выходите здесь, – сказал мистер Холлидей. – Лучше, чтоб меня не видели. – Мимо них, когда они остановились, тотчас протянулась длинная светящаяся цепочка: передние фары машин зажигали задние фары ехавших впереди. В лондонском аэропорту с грохотом садился «Боинг-707». Мистер Холлидей что-то искал на заднем сиденье. – Я забыл кое-что. – Он выудил с сиденья полиэтиленовый мешок, какие дают в аэропортовских беспошлинных лавках. – Переложите вещи из чемодана сюда, – сказал он. – Портье может заметить, если вы пойдете к лифту с чемоданом.

– Мешок слишком маленький.

– Тогда оставьте то, что не войдет.

Кэсл повиновался. Он понимал: хотя он столько лет занимался секретной работой, в чрезвычайных обстоятельствах этот человек, завербованный в юности в Архангельске, был куда большим знатоком своего дела.

Кэсл нехотя расстался с пижамой, подумав, что в тюрьме ему что-нибудь дадут, и со свитером. «Если я до них доберусь, обеспечат же они меня чем-то теплым».

Мистер Холлидей сказал:

– У меня есть для вас маленький подарок. Книжка Троллопа, которую вы искали. Второй экземпляр вам теперь уже не нужен. Книга длинная, но вам предстоят долгие ожидания. На войне всегда так. Называется роман «Как мы нынче живем».

– Это книга, рекомендованная вашим сыном?

– О, я тут немножко вас обманул. Троллопа читаю я, а не сын. Его любимый автор некто Роббинс. Вы уж извините меня за этот маленький обман: мне хотелось, чтобы вы, несмотря на эту его лавку, немного лучше думали о нем. В общем-то он неплохой мальчик.

Кэсл пожал мистеру Холлидею руку.

– Уверен, что неплохой. Надеюсь, все будет с ним в порядке.

– Помните. Идите прямо в номер четыреста двадцать три и ждите.

С полиэтиленовым мешком в руке Кэсл зашагал к ярко освещенному отелю. У него было такое чувство, будто он уже отрезан от всего, с чем была связана его жизнь в Англии, – даже Сара и Сэм находились вне пределов досягаемости, в доме его матери, который никогда не был для него своим. Он подумал: «Я чувствовал себя в большей мере дома в Претории. Там у меня были дела. А сейчас никаких дел у меня не осталось». Сквозь дождь до него донеслось: «Счастливо, сэр. Самого большого вам счастья». И он услышал, как отъехала машина.

Кэсл даже растерялся: войдя в дверь отеля, он словно попал на карибский курорт. Никакого дождя. У бассейна – пальмы, а наверху – небо, усеянное бесчисленными крошечными звездочками, воздух, который он вдыхал, был теплым, душным и влажным, – ему сразу вспомнились далекие дни, когда он ездил в отпуск вскоре после войны, ну и, конечно, вокруг – как всюду на карибских островах – звучала американская речь. Он мог не волноваться – никто не заметил его: портье за длинной стойкой были слишком заняты приезжими американцами, только что привезенными из какого же аэропорта – Кингстон? Бриджтаун? Мимо прошел черный официант, неся два ромовых пунша молодой паре, сидевшей у бассейна. Лифт был рядом – он стоял с открытой дверью, и однако же Кэсл медлил, не в силах прийти в себя… Молодая пара, сидевшая под звездами, опустила соломинки в бокалы и принялась накачиваться пуншем. Кэсл вытянул руку, чтобы убедиться, что нет дождя, и кто-то за его спиной произнес:

– Да никак это Морис! Ты-то что делаешь в этой забегаловке?

Кэсл дернулся было, намереваясь сунуть руку в карман, и оглянулся. Хорошо, что у него уже не было револьвера.

Говорившего звали Блит – Кэсл поддерживал с ним контакт несколько лет назад, когда Блит работал в американском посольстве в Претории, а потом его перевели в Мексику – наверно, потому, что он не говорил по-испански.

– Блит! – с наигранным восторгом воскликнул Кэсл. Между ними всегда было так. Блит с первой же встречи стал звать его Морисом, а для Кэсла он так и остался Блитом.

– Куда направляешься? – спросил его Блит, но ответа ждать не стал. Он всегда предпочитал говорить о себе. – Я вот направляюсь в Нью-Йорк, – сказал Блит. – А самолет не прилетел. Придется провести здесь ночь. Неплохо задумана эта забегаловка. Совсем как на Виргинских островах. Так и тянет надеть шорты, – жаль, их нет у меня с собой.

– А я думал, ты в Мексике.

– Это уже история. Я теперь снова в отделе Европы. А ты по-прежнему сидишь на самой черной Африке?

– Да.

– Ты тоже застрял?

– Да, вынужден тут болтаться, – сказал Кэсл, надеясь, что уклончивость ответа не вызовет дальнейших расспросов.

– А как насчет «Плантаторского пунша»? Мне сказали, они тут готовят его как надо.

– Давай встретимся через полчаса, – сказал Кэсл.

– О'кей. О'кей. Значит, у бассейна.

– У бассейна.

Кэсл вошел в лифт, Блит последовал за ним.

– Наверх? Я тоже. Какой этаж?

– Четвертый.

– Мне тоже. Прокачу тебя бесплатно.

Неужели американцы тоже следят за ним? В данных обстоятельствах не следовало относить что-либо за счет случая.

– Питаться будешь тут? – спросил Блит.

– Не уверен. Все, видишь ли, зависит…

– Что-то ты явно скрытничаешь, – сказал Блит. – Славный старина Морис.

Они зашагали рядом по коридору. Номер 423 был первым на их пути, и Кэсл долго возился с ключом, пока не проследил, что Блит прошел к номеру 427… нет, 429. Кэсл запер дверь, предварительно повесив бирку с надписью «Не тревожить», и почувствовал себя в большей безопасности.

Регулятор центрального отопления стоял на 75o [по Фаренгейту – 22oC]. Более чем высоко для островов Карибского моря. Кэсл подошел к окну и посмотрел, что там. Внизу был круглый бар, а наверху искусственное небо. Крупная женщина с подсиненными волосами двигалась зигзагами по краю бассейна – должно быть, перебрала ромовых пуншей. Кэсл внимательно оглядел комнату в надежде обнаружить какой-то намек на то, что ждет его в будущем, – вот так же он оглядывал свой дом, ища в нем намека на жизнь прошлую. Две односпальные кровли, кресло, гардероб, комод, письменный стол, на котором не было ничего, кроме бювара, телевизор, дверь в ванную. Стульчак в ванной был опоясан полоской бумаги, заверявшей, что все гигиенически чисто: стаканы для зубной щетки были закутаны в полиэтилен. Кэсл вернулся в спальню и раскрыл бювар – из герба на бумаге он узнал, что находится в отеле «Старфлайт». В перечне ресторанов и баров был один, где играл оркестр и танцевали, – назывался ресторан «Писарро» [Писарро Франсиско (1470/75-1541) – испанский конкистадор, участвовал в завоевании Панамы, Перу, уничтожил государство инков]. А гриль-бар – в противоположность ресторану – назывался «Диккенс», и был еще третий ресторан – самообслуживания, который именовался «Оливер Твист» [т.е. по названию романа английского писателя Чарлза Диккенса (1812-1870)]. «Набирайте на тарелку сколько хотите». На другой карточке ему сообщалось, что автобусы отходят в аэропорт Хитроу через каждые полчаса.

Под телевизором он обнаружил холодильник, в котором стояли миниатюрные бутылочки с виски, джином и бренди, а также тоник и содовая, два сорта пива и четвертушки с шампанским. Кэсл по привычке выбрал «Джи-энд-Би», сел и стал ждать. «Вам предстоят долгие ожидания», – сказал ему мистер Холлидей, вручая Троллопа, и, поскольку делать было нечего, Кэсл принялся читать: «Позвольте представить читателю леди Карбэри, от характера и деяний которой в значительной мере зависит, с каким интересом будут читаться эти страницы; сейчас она сидит за письменным столом в собственной комнате собственного дома на Уэлбек-стрит». Кэсл понял, что эта книга не способна отвлечь его от мыслей о том, чем он живет сейчас.

Он подошел к окну. Внизу, под ним, прошел черный официант, затем Кэсл увидел Влита – тот вышел из лифта и осмотрелся. Конечно же, полчаса еще не прошло, успокоил себя Кэсл, – самое большее – десять минут. Влит еще не мог задуматься над его отсутствием. Кэсл выключил свет в комнате, чтобы Блит, если посмотрит вверх, не увидел его. Блит сел у стойки круглого бара, что-то заказал. Да, конечно, «Плантаторский пунш». Бармен кладет в бокал кусочек апельсина и вишенку. Блит был без пиджака, в рубашке с короткими рукавами – соответственно иллюзии, создаваемой пальмами, бассейном и звездным небом. Кэсл увидел, как он придвинул к себе телефон и набрал номер. Показалось ли ему или Блит, разговаривая, действительно поднял взгляд на окно номера 423? Сообщая о чем? Кому?

Кэсл услышал позади себя звук открываемой двери, и зажегся свет. Быстро повернувшись, он увидел, как в зеркале гардероба промелькнуло отражение человека, – так стремительно двигаются люди, когда не хотят, чтобы их видели; человек был маленький, с черными усиками, на нем был темный костюм, в руке – черный чемоданчик.

– Задержался из-за движения на дорогах, – сказал он, правильно построив фразу, но нечетко произнеся ее по-английски. – Вы приехали за мной?

– У нас маловато времени. Вам надо успеть на ближайший автобус, который отходит в аэропорт. – Он положил на письменный стол чемоданчик и извлек из него сначала авиабилет, затем паспорт, бутылочку с какой-то жидкостью вроде клея, пухлый полиэтиленовый мешок, щетку для волос и гребенку, бритву.

– У меня есть все, что требуется, – сказал Кэсл, сразу сумев найти нужный тон.

Мужчина будто не слышал.

– Как видите, билет у вас только до Парижа, – сказал он. – Это я вам сейчас объясню.

– Но они же наверняка следят за всеми вылетающими самолетами.

– Особенно тщательно они будут следить за тем, который вылетает в Прагу одновременно с самолетом, вылетающим в Москву, – он задержался из-за неполадки с моторами. Случай необычный. Возможно, Аэрофлот ждал какого-то важного пассажира. Так что полиция все внимание нацелит на самолеты, вылетающие в Прагу и в Москву.

– Следить они будут не за самолетами, а за теми, кто проходит паспортный контроль. У выхода на поле они стоять не будут.

– Тут все предусмотрено. Вы должны подойти к паспортному контролю – дайте-ка взглянуть на ваши часы – минут через пятьдесят. Автобус отходит через тридцать минут. Вот ваш паспорт.

– А что я делаю в Париже, если я туда доберусь?

– Вас встретят у выхода из аэровокзала и дадут другой билет. Времени у вас будет ровно столько, чтобы успеть на другой самолет.

– Направляющийся куда?

– Понятия не имею. Все это вы узнаете в Париже.

– К тому времени Интерпол уже оповестит тамошнюю полицию.

– Нет. Интерпол никогда не вмешивается в политические дела. Это против их правил.

Кэсл раскрыл паспорт.

– Партридж, – произнес он, – вы выбрали удачную фамилию. Сезон охоты еще не кончился [Партридж (от англ. Partridge) означает «куропатка»]. – Он взглянул на фотографию. – А вот фотография не сойдет. Я не похож на этого человека.

– Верно. Но мы сейчас подгоним вас под фотографию.

Незнакомец перенес свои орудия производства в ванную. Между стаканами для зубных щеток поставил увеличенную фотографию с паспорта.

– Сядьте, пожалуйста, на этот стул.

Он принялся выщипывать Кэслу брови, затем взялся за волосы: у человека на паспорте была стрижка бобриком. Кэсл наблюдал в зеркале за движением ножниц – он был поражен, увидев, как стрижка бобриком меняет лицо, увеличивает лоб; даже выражение глаз, казалось, изменилось.

– Вы мне сбросили лет десять, – сказал Кэсл.

– Сидите, пожалуйста, спокойно.

Затем незнакомец начал наклеивать ему усики – волосок за волоском; такие усики носит человек застенчивый, не уверенный в себе. Он сказал:

– Борода или густые усы всегда наводят на подозрение. – На Кэсла из зеркала смотрел незнакомец. – Ну вот. Все. По-моему, вполне прилично. – Он сходил к своему чемоданчику и, достав оттуда белую палку, вытянул ее и превратил в трость. Он сказал: – Вы слепой. Предмет всеобщего сочувствия, мистер Партридж. Стюардесса «Эр-Франс» встретит вас у автобуса, который привозит пассажиров из отеля, и проведет через паспортный контроль к вашему самолету. В Париже из аэропорта Руасси вас перевезут на Орли – там у самолета тоже будут неполадки с мотором. Возможно, вы будете уже не мистер Партридж: в машине вам сделают другой грим, дадут другой паспорт. Человеческое лицо можно ведь до бесконечности изменять. Хороший довод против роли наследственности. Рождаются-то люди почти все с одинаковым лицом – представьте себе новорожденного младенца, – а потом под влиянием окружения лицо меняется.

– Представляется все это просто, – сказал Кэсл, – но вот сработает ли?

– Думаем, что сработает, – сказал маленький человечек, упаковывая свой чемоданчик. – А теперь выходите и не забудьте пользоваться тростью. И не двигайте глазами – поворачивайте всю голову, если кто-то с вами заговорит. Старайтесь, чтобы глаза ничего не выражали.

Кэсл, не думая, взял «Как мы нынче живем».

– Нет, нет, мистер Партридж. Слепой вряд ли повезет с собой книгу. И мешок этот тоже оставьте.

– Но у меня там всего лишь чистая рубашка, бритва…

– На чистой рубашке есть метка прачечной.

– А не странно это будет выглядеть, что у меня нет багажа?

– Откуда же это знать паспортному контролю, разве что он попросит у вас билет.

– По всей вероятности, попросит.

– Ну и что? Вы же возвращаетесь домой. Живете вы в Париже. В паспорте есть ваш адрес.

– А кто я по профессии?

– Вы в отставке.

– Вот это, по крайней мере, верно, – сказал Кэсл.

Он вышел из лифта и, постукивая палкой, направился к выходу, возле которого ждал автобус. Проходя мимо дверей, ведущих в бар и к бассейну, он увидел Блита. Блит с нетерпеливым видом поглядывал на свои часы. В этот момент пожилая женщина взяла Кэсла под руку и спросила:

– Вы на автобус?

– Да.

– Я тоже. Позвольте вам помочь.

Он услышал позади себя голос:

– Морис! – Он был вынужден идти медленно из-за женщины, потому что она медленно шла.

– Эй! Морис!

– По-моему, кто-то вас зовет, – сказала женщина.

– Ошиблись.

Он услышал за собой шаги. Выпростал локоть из руки женщины и, повернув, как было сказано, голову, уставился не на Блита, а чуть в сторону. Блит в изумлении смотрел на него.

– Извините, – сказал он. – Мне подумалось…

Женщина сказала:

– Шофер сигналит нам. Поторопимся.

Когда они уже сидели в автобусе, она посмотрела в окно. И сказала:

– Должно быть, вы очень похожи на его знакомого. Он все еще стоит и смотрит нам вслед.

– У каждого, говорят, есть в мире свой двойник, – заметил Кэсл.