Кэсл оставил велосипед на хранение у билетного контролера на Беркхэмстедской станции и поднялся наверх, на платформу, откуда шли поезда на Лондон. Почти всех, кто ежедневно ездил в столицу, он знал по виду – с некоторыми даже здоровался кивком. Холодный октябрьский туман стлался по стеклянной поверхности пруда у замка и капал сыростью с плакучих ив, выстроившихся вдоль канала по другую сторону железнодорожной колеи. Кэсл прошелся вдоль платформы и обратно: он вроде бы знал почти всех, кроме одной женщины в поношенной кроличьей шубке: женщины редко ездили этим поездом. Он увидел, в какое она вошла купе, и решил сесть там же, чтобы понаблюдать за ней. Мужчины развернули газеты, а женщина раскрыла книгу в бумажной обложке – роман Дениз Робинс. Кэсл же начал читать второй том «Войны и мира». Он нарушал правила хранения тайны, даже в известной мере бросал вызов, читая эту книгу у всех на виду, удовольствия ради. «В одном шаге за этой гранью, похожей на грань, что отделяет живых от мертвых, лежит неопределенность, страдание и смерть. И что там? кто там? там, за этим полем, за этим деревом…» Кэсл посмотрел в окно и словно бы увидел глазами описываемого Толстым солдата недвижные воды канала, проложенного к Боксмуру. «Эта крыша, озаренная солнцем? Никто не знает, но знать хочется. Ты боишься и, однако же, жаждешь пересечь эту грань…»

Когда поезд остановился в Уотфорде, Кэсл был единственным пассажиром из их купе, который вышел на станции. Он задержался у доски с расписанием поездов и дождался, пока все пассажиры до последнего не прошли через турникет, – той женщины среди них не было. Он вышел из вокзала и стал в очередь на автобус, снова проверяя лица. Затем взглянул на свои часы и, нетерпеливо взмахнув рукой – для тех, кто мог за ним наблюдать, – пошел пешком. Никто за ним не последовал – в этом он был уверен, но все равно его немного тревожила мысль о той женщине в купе и своем глупом пренебрежении правилами. Надо быть осторожным до мелочей. Свернув в первое попавшееся по дороге почтовое отделение, он позвонил в свою контору и попросил к телефону Синтию: она всегда приходила по крайней мере за полчаса до Уотсона. Дэвиса или него.

Он сказал:

– Передайте, пожалуйста, Уотсону, что я немного задержусь, хорошо? Мне пришлось выйти в Уотфорде, чтобы заглянуть к ветеринару. У Буллера появилась какая-то странная сыпь. Скажите об этом и Дэвису.

Он подумал было, не следует ли для алиби в самом деле зайти к ветеринару, а потом решил, что чрезмерная бдительность может оказаться столь же опасной, как и недостаточная, – лучше всего держаться просто и говорить по возможности правду, ибо правду куда легче запомнить, чем ложь. Он зашел в третье кафе, значившееся в списке, который он держал в голове, и стал ждать. Вслед за ним в кафе вошел высокий сухопарый мужчина в пальто, видавшем лучшие дни, – Кэслу этот человек был незнаком. Он подошел к столику Кэсла и спросил:

– Извините, вы не Уильям Хэтчард?

– Нет, моя фамилия Кэсл.

– Извините. Вы удивительно похожи.

Кэсл выпил две чашечки кофе и почитал «Таймс». Человек, читающий эту газету, всегда выглядит респектабельно, и Кэсл это ценил. Он увидел, что мужчина, подходивший к нему, прошел по улице ярдов пятьдесят, остановился и стал завязывать шнурок, и Кэслу сразу стало спокойно на душе – вот такое же чувство возникло у него в свое время в больнице, когда его повезли на каталке из палаты на тяжелую операцию; он снова стал как бы предметом на ленте конвейера, которая несла его к предназначенному концу, и ни перед кем и ни за что он уже не отвечал – даже перед своим телом. К лучшему это или к худшему, обо всем позаботится теперь кто-то другой. Кто-то – в большей степени профессионал, чем он. «Вот так должна приходить к человеку смерть», – думал он радостно, не спеша шагая за незнакомцем. Он всегда надеялся, что с таким же чувством примет смерть, – чувством избавления от всех тревог.

Улица, по которой они сейчас шли, как он заметил, называлась Череда вязов, хотя ни вязов, ни каких-либо деревьев вообще нигде и в помине не было видно, да и дом, к которому его привели, был столь же безликим и заурядным, как и его собственный. Даже цветные витражи над входной дверью были почти такие же. Возможно, здесь тоже когда-то работал зубной врач. Сухопарый мужчина на секунду приостановился у железной калитки, которая вела в палисадник, величиной с бильярдный стол, и пошел дальше. У двери было три звонка, но только возле одного из них была карточка – совсем истертая, с надписью, в которой можно было разобрать лишь окончание: «…ишен лимитед». Кэсл нажал на звонок и увидел, что его поводырь перешел на другую сторону Череды вязов и зашагал назад. Поравнявшись с домом, у которого стоял Кэсл, он вынул из рукава платок и вытер нос. По всей вероятности, это был сигнал, означавший «все в порядке», так как Кэсл почти тут же услышал скрип ступенек – кто-то спускался по лестнице. Интересно, подумал он, «они» приняли меры предосторожности для его безопасности – на случай, если кто-то идет за ним, или для собственной безопасности – на случай возможного предательства с его стороны… или на оба случая. Но это было ему уже безразлично – его несла лента конвейера.

Дверь открылась, и неожиданно для себя он увидел знакомое лицо – удивительные голубые-голубые глаза, широкая приветливая улыбка и маленький шрамик на левой щеке, оставшийся, как он знал, с той поры, когда еще ребенком человек этот был ранен в Варшаве после того, как город попал в руки гитлеровцев.

– Борис! – воскликнул Кэсл. – А я думал, что уже никогда больше тебя не увижу.

– Рад тебя видеть, Морис.

Как странно, подумал Кэсл, что только Сара и Борис в целом свете зовут его Морисом. Мать в минуты нежности называла его просто «дорогой мой», а на работе он жил среди кличек и инициалов. Кэсл сразу почувствовал себя как дома, хотя никогда прежде здесь не бывал – в этом убогом домишке с протертой ковровой дорожкой на лестнице. Почему-то ему вспомнился отец. Возможно, он ходил с ним в детстве к какому-то пациенту, жившему в таком же доме.

С площадки второго этажа он прошел вслед за Борисом в маленькую квадратную комнату, где стоял письменный стол и два стула, а на стене висела большая фотография, на которой было запечатлено многочисленное семейство, сидевшее в саду за столом, уставленным великим множеством всякой еды. Все блюда были словно поданы одновременно: яблочный пирог стоял рядом с жареной бараньей ногой, а лососина и ваза с яблоками – рядом с супницей. Тут же стояли кувшин с водой, бутылка вина и кофейник. На полке, прибитой к стене, выстроилось несколько словарей, а к грифельной доске, на которой было написано полустертое слово на непонятном Кэслу языке, была прислонена указка.

– Меня решили вернуть сюда. После твоего последнего донесения, – сказал Борис. – Я имею в виду донесение насчет Мюллера. Я рад, что снова здесь. Англия нравится мне куда больше Франции. А как у тебя сложились отношения с Иваном?

– Все в порядке. Но работать с ним не то же, что с тобой. – Кэсл поискал по карманам сигареты, но не обнаружил пачки. – Ты же знаешь, какие вы, русские. У меня такое впечатление, что он не доверял мне. И все время требовал такого, чего я никому из вас не обещал. Он даже хотел, чтобы я попытался перейти в другой сектор.

– По-моему, ты куришь «Мальборо»? – сказал Борис и протянул пачку.

Кэсл взял сигарету.

– Борис, когда ты был здесь, ты уже знал, что Карсон умер?

– Нет. Не знал. Мне об этом стало известно всего несколько недель назад. Я даже до сих пор не знаю подробностей.

– Он умер в тюрьме. От воспаления легких. Во всяком случае, так говорят. Иван наверняка это знал… а мне сообщил об этом Корнелиус Мюллер.

– Разве это было для тебя такой уж неожиданностью? Учитывая обстоятельства. Если человека арестовали, тут уж надежды мало.

– Знаю, и однако же, я всегда верил, что в один прекрасный день снова увижу Карсона… в каком-нибудь безопасном месте, далеко от Южной Африки… может быть, у меня дома… и тогда смогу поблагодарить его за то, что он спас Сару. А теперь он умер, ушел из жизни, так и не услышав ни слова благодарности от меня.

– Все, что ты делал для нас, и есть твоя благодарность ему. Он бы именно так это и понял. Не терзайся по этому поводу – не сожалей.

– Нет? Но ведь никакими доводами разума не притушить сожаления: сожаление – оно возникает непроизвольно, как и любовь.

А сам тем временем думал о другом: «Немыслимая создалась ситуация – на свете нет ни единого человека, с кем я мог бы говорить обо всем так, как с этим Борисом, а ведь я даже не знаю его настоящего имени». С Дэвисом он говорить так не мог: половина его жизни была скрыта от Дэвиса, как и от Сары, которая понятия не имела о существовании Бориса. Однажды Кэсл даже рассказал Борису про ту ночь в отеле «Полана», когда он узнал насчет Сэма. Куратор все равно что священник для католика: бесстрастно выслушивает твою исповедь, в чем бы ты ни каялся. Кэсл сказал:

– Когда мне сменили куратора и вместо тебя появился Иван, я почувствовал себя невыносимо одиноким. С Иваном я ни о чем не мог говорить – только о делах.

– Мне очень жаль, но я вынужден был уехать. Я спорил но этому поводу с ними. Все сделал, чтобы остаться. Ни ты но своей конторе знаешь, как оно бывает. У нас – такая же петрушка. Каждый сидит в своем ящичке, а в какой ящичек кого посадить, решает начальство.

Как часто Кэсл слышал такое же сравнение у себя на службе. Обе стороны пользуются одними и теми же клише.

Кэсл сказал:

– Пора менять книгу.

– Да. И это все? По телефону ты подал срочный сигнал. Что-то новое насчет Портона?

– Нет. Я вообще не вполне верю всей этой истории.

Они сидели на неудобных стульях но разные стороны письменного стола, точно учитель и ученик. «Что ж, наверное, так бывает и в исповедальне, – подумал Кэсл. – Случается же, что пожилой человек исповедуется в грехах молодому священнику, который мог бы быть его сыном». Во время редких встреч с Иваном разговор у них всегда был короткий: Кэсл сообщал информацию и выслушивал вопросы – все строго по делу. А с Борисом он мог позволишь себе расслабиться.

– Франция – ли было для тебя повышение?

Кэсл взял еще одну сигарету.

– Не знаю. Никогда ведь не знаешь по-настоящему, верно? Возможно, возвращение сюда для меня повышение. Это может означать, что к твоему последнему сообщению отнеслись очень серьезно и решили, что я справлюсь лучше, чем Иван. А может быть, Иван подставился? Ты вот не веришь этой истории насчет Портона, но есть у тебя подлинное неоспоримое доказательство, что ваши люди заподозрили утечку?

– Нет. Но в такой игре, как наша, начинаешь полагаться на интуицию, а ведь текущую проверку всего отдела как-никак провели.

– Ты же сам говоришь –текущую.

– Да, возможно, она и текущая, ведется она вполне открыто, но у меня такое впечатление, что это нечто большее. По-моему, телефон Дэвиса на подслушивании, возможно, и мой тоже, хотя не думаю. Во всяком случае, лучше прекратить эти звонки ко мне домой. Ты ведь читал мое донесение о визите Мюллера и операции «Дядюшка Римус». Я молю Бога, чтобы вы это передали по каким-то другим каналам, если действительно известно об утечке. У меня такое чувство, что мне подбрасывают меченый банкнот.

– Можешь не бояться. Мы были очень осторожны с этим донесением. Хотя я не думаю, чтобы миссия Мюллера была, как ты это называешь, «меченым банкнотом». Портон – возможно, но не Мюллер. Мы получили подтверждение на этот счет из Вашингтона. Мы воспринимаем «Дядюшку Римуса» очень серьезно и хотим, чтобы ты сосредоточил внимание на этой операции. Она может отрицательно сказаться на наших позициях в Средиземноморье, в Персидском заливе, в Индийском океане. Даже в Тихом. С течением времени…

– Никакого течения времени для меня быть уже не может, Борис. Я перевалил за пенсионный возраст.

– Я знаю.

– Хочу выйти в отставку.

– Мы бы это не приветствовали. Ближайшие два года могут иметь принципиальное значение.

– Для меня тоже. И я хотел бы прожить их по своему усмотрению.

– Занимаясь чем?

– Заботясь о Саре и Сэме. Буду ходить в кино. Потихоньку стареть. Для вас же безопаснее отпустить меня, Борис.

– Почему?

– Мюллер был у меня, и сидел за моим столом, и ел нашу пищу, и был любезен с Сарой. Соизволил снизойти. Сделал вид, будто никакого цветного барьера не существует. До чего же мне мерзок этот человек! И до чего я ненавижу весь этот чертов БОСС. Ненавижу людей, которые убили Карсона, а теперь именуют это «воспалением легких». Ненавижу, потому что они пытались засадить в тюрьму Сару и тогда Сэм родился бы в неволе. Так что лучше вам, Борис, пользоваться услугами человека, который не питает ненависти. Ненависть ведь может толкнуть на ошибочные шаги. Она не менее опасна, чем любовь. Так что я вдвойне опасен, Борис, потому что я ведь и люблю. А любовь в обеих наших службах считается пороком.

Он почувствовал огромное облегчение оттого, что мог говорить открыто с кем-то, кто, как он полагал, понимает его. Голубые глаза смотрели, казалось, с искренним дружелюбием, улыбка поощряла его хотя бы на время сбросить с себя тяжесть тайны. Он сказал:

– А «Дядюшка Римус» для меня последняя капля: ведь это значит, что мы за кулисами объединяемся со Штатами, чтобы помочь этим мерзавцам, насаждающим апартеид. Ваши худшие преступления, Борис, всегда в прошлом, а будущее еще не настало. Я не могу повторять, точно попугай: «Вспомните Прагу! Вспомните Будапешт!» – это было уже много лег назад. Людей заботит сегодняшний день, а сегодняшний день – это «Дядюшка Римус». Я стал черным выкрестом, когда влюбился в Сару.

– Тогда почему же ты считаешь, что нам опасно иметь с тобой дело?

– Потому что в течение семи лег я сохранял самообладание, а теперь я его теряю. И теряю из-за Корнелиуса Мюллера. Возможно, шеф по этой самой причине и послал его ко мне. Возможно, шеф хочет, чтобы я сорвался.

– Мы только просим тебя еще немного потерпеть. Конечно, начальная стадия игры всегда самая легкая, верно? Обратная сторона медали еще не столь видна, а необходимость соблюдать тайну не породила еще истерии или чего-то вроде женского климакса. Постарайся не слишком волноваться, Морис. Принимай на ночь валиум и могадон. Приезжай ко мне, как только станет тяжко и тебе захочется выговориться. Так оно будет безопаснее, верно?

– Я ведь уже достаточно сделал и оплатил сполна свой долг Карсону, разве не так?

– Да, конечно, но мы пока не можем тебя потерять – из-за «Дядюшки Римуса». Ты же сам сказал, что стал черным выкрестом.

Кэсл чувствовал себя, как больной, выходящий из анестезии после успешной операции.

Он сказал:

– Извини. Я валял дурака. – Он не мог в точности вспомнить, что именно он говорил. – Дай-ка мне виски, Борис.

Борис открыл шкаф, достал бутылку и стакан. И сказал:

– Я знаю, ты любишь «Джи-энд-Би». – Он щедро налил в стакан и заметил, как мгновенно проглотил виски Кэсл.

– Не стал ли ты перебирать, Морис?

– Да. Но никто этого не знает. Я выпиваю только дома. Сара, правда, заметила.

– А дома как дела?

– Сару тревожат телефонные звонки. Ей чудятся бандиты в масках. Сэм плохо спит – ему снятся кошмары: он же скоро пойдет в подготовительную школу – школу для белых. А я волнуюсь но поводу того, что произойдет с ними обоими, если что-то произойдет со мной. В конце концов что-то всегда ведь происходит, верно?

– Предоставь думать об этом нам. Даю тебе слово: у нас тщательно разработан маршрут твоего бегства. Если произойдет что-то непредвиденное…

– Моего бегства? А как насчет Сары и Сэма?

– Они приедут следом. Можешь нам поверить, Морис. Мы позаботимся о них. Мы ведь тоже умеем проявлять благодарность. Вспомни Блейка – мы заботимся о своих. – Борис подошел к окну. – Путь свободен. Тебе пора в твою контору. А мой первый ученик приходит через четверть часа.

– Какому же языку ты его учишь?

– Английскому. Только не смейся надо мной.

– Английский у тебя почти безупречен.

– Мой первый ученик сегодня – поляк, как и я.Нашэмигрант, не из Германии. Мне он нравится – непримиримый противник Маркса. Ты улыбаешься. Вот это уже лучше. Никогда больше не доводи себя до такого состояния.

– Это все из-за проверки, устроенной безопасностью. Даже Дэвис приуныл, а он-то совсем невинная душа.

– Не волнуйся. Я, кажется, вижу способ, на кого направить их огонь.

– Постараюсь не волноваться.

– Отныне переходим на третий тайник, и, если дело станет худо, тут же дай мне знать – я ведь и нахожусь-то здесь, чтобы помогать тебе. Ты мне доверяешь?

– Конечно, доверяю, Борис. Я бы только хотел, чтобы ваши люди действительно доверялимне.Эта зашифровка по книге – это ведь жутко медленный и допотопный способ связи, и ты знаешь, как он опасен.

– Дело не в том, что мы тебе не доверяем. Все делается ради твоей же безопасности. У тебя дома в порядке текущей проверки в любую минуту могут устроить обыск. Вначале наши хотели дать тебе микрофишки – я не разрешил. Теперь ты доволен?

– Не совсем.

– Скажи, в чем дело.

– Я хочу невозможного. Хочу, чтобы вообще не нужно было лгать. И хочу, чтобы мы были на одной стороне.

– Мы?

– Ты и я.

– А разве мы не на одной стороне?

– Да, в данном случае… на какое-то время. Ты знаешь, что Иван пытался однажды меня шантажировать?

– Вот идиот. Наверное, потому меня сюда и вернули.

– Между тобой и мной всегда все было ясно. Я тебе даю всю информацию, какая проходит по моему сектору и интересует тебя. Я никогда не делал вид, что разделяю твою веру, я ведь никогда не буду коммунистом.

– Конечно. Мы всегда понимали твою точку зрения. Ты нам нужен только в связи с Африкой.

– Но материал, который я тебе передаю, – я должен сам решать,чтоэто должно быть. Я сражаюсь вместе с тобой в Африке, Борис, но не в Европе.

– Нам нужны от тебя лишь подробности о «Дядюшке Римусе», какие ты сможешь добыть.

– А Иван хотел много больше. Он мне угрожал.

– Иван уехал. Забудь о нем.

– Вам будет куда лучше без меня.

– Нет. Лучше будет Мюллеру и его дружкам, – сказал Борис.

Словно маньяк, страдающий депрессией, Кэсл выбросил из себя то, что в нем набухало, нарыв прорвался, и он почувствовал безграничное, никогда прежде не испытанное облегчение.

Теперь настала очередь идти к «Путешественникам», и сэр Джон Харгривз чувствовал себя здесь, где он был членом правления, совсем как дома – не то что в клубе «Реформа». Погода стояла более холодная, чем в тот день, когда они в последний раз обедали с Персивалом, и он не видел оснований идти разговаривать в парк.

– О, я знаю, о чем вы думаете, Эммануэл, но все тут слишком хорошо вас знают, – заметил он доктору Персивалу. – Никто не станет подсаживаться к нам за кофе. Всем теперь уже известно, что вы говорите только о рыбе. Кстати, как вам понравилась копченая форель?

– Немного суховата по сравнению с той, что подают в «Реформе», – сказал доктор Персивал.

– А ростбиф?

– Не пережарен немного?

– Вам невозможно угодить, Эммануэл. Возьмите сигару.

– Если только это настоящая гаванская.

– Конечно.

– Интересно, можно их достать в Вашингтоне?

– Сомневаюсь, чтобы detente распространилась на сигары. В любом случае приоритет за лазером. Какая это все игра. Эммануэл. Иной раз я жалею, что я не в Африке.

– Не в старой Африке.

– Да. Вы правы. Не в старой Африке.

– Она навсегда исчезла.

– Я не так уж в этом уверен. Наверно, если мы уничтожим весь остальной мир, дороги снова зарастут травой и все новые роскошные отели рухнут, вернутся джунгли, племенные вожди, врачеватели-колдуны, – кстати, в Северо-Восточном Трансваале все еще есть королева дождей.

– Вы и о Вашингтоне собираетесь им это говорить?

– Нет. Но я без восторга буду говорить о «Дядюшке Римусе».

– Вы против?

– Штаты, мы и Южная Африка – такой союз просто не укладывается в голове. И тем не менее операция будет осуществляться, потому что Пентагон за неимением настоящей войны хочет играть в военные игры. Словом, я оставляю здесь Кэсла играть в эту игру с их мистером Мюллером. Кстати, он отбыл в Бонн. Надеюсь, уж Западная-то Германия не участвует в этой игре.

– А как долго вы будете отсутствовать?

– Надеюсь, не более десяти дней. Не люблю я вашингтонский климат – во всех смыслах этого слова. – И Харгривз с довольной улыбкой стряхнул с сигары наросший пепел.

– Сигары доктора Кастро, – сказал он, – нисколько не хуже сигар сержанта Батисты [имеется в виду диктатор Батиста, свергнутый в результате кубинской революции 1 января 1959 г., во главе которой стоял Фидель Кастро].

– Жаль, что вы уезжаете как раз в тот момент, Джон, когда рыбка, похоже, у нас на крючке.

– Я вполне доверяю вам вытащить ее без моей помощи… кстати, это может оказаться всего лишь старый сапог.

– Не думаю. Старый сапог сразу узнается по весу.

– Словом, я спокойно оставляю это в ваших руках, Эммануэл. И конечно, в руках Дэйнтри тоже.

– А что, если мы не придем к единому мнению?

– В таком случае решение – за вами. Вы будете выступать моим заместителем в этом деле. Но ради всего святого, Эммануэл, не предпринимайте никаких опрометчивых шагов.

– Я веду себя опрометчиво только в моем «ягуаре», Джон. Когда я ловлю рыбу, то проявляю величайшее терпение.