Былъ двадцатый день декабря, когда мы прибыли въ царствующій градъ, встретивши здесь почетный пріемъ. До этихъ поръ дело шло хорошо; но затемъ сколько вдругъ постигло насъ напастей, ужасовъ и треволненій! А все отъ того, что многіе были ошеломлены граматой, составленной Веккомъ и названной имъ энцикликой, граматой, которую онъ прислалъ въ огромномъ количестве списковъ для раздачи всемъ, если можно. Городъ разделился на два лагеря: одни готовы защищать его; по мненію же другихъ, онъ самъ долженъ защищаться въ своей дерзости. Эти последніе находятъ, что въ то время, какъ все наслаждается глубокой тишиной, не хочетъ жить спокойно человекъ, причинившій столько зла и душамъ и теламъ, а напротивъ отваживается на новыя дерзости, созываетъ судбища и судей и взываетъ о мщеніи: между темъ какъ ему въ пору было бы прятаться подъ землей, а не отваживаться смотреть въ лицо людямъ. Притомъ, на самомъ–то деле не о судбище онъ хлопочетъ и не къ нему взываетъ, а подъ прикрытіемъ его очевидно пытается произвесть смуты въ церкви, — ему мало горя, что она и то ужъ много изъ–за него страдала, какъ это всякому известно, — онъ пытается продлить въ ней (поднятую имъ же самимъ) бурю. А что действительно онъ объ этомъ помышляетъ, это можно видеть и изъ самой граматы, имъ сюда присланной. Какъ же после этого не оказать ему справедливости — не поместить его поближе къ столице, не предоставить ему свободы действій и не снабдить его лучшими матеріальными средствами[20], чемъ какими онъ пользовался до сихъ поръ! Всеконечно онъ сделаетъ изъ всего этого такое же употребленіе на пользу общую, какое делалъ прежде.

Какъ все это на меня действуетъ, легко пойметъ всякій, кто меня знаетъ. Что же касается безпокойствъ, причиняемыхъ нечестивыми сонмищами враговъ церкви, возстающихъ на нее съ другой стороны (ἐτέρωϑεν)[21]городу, а чрезъ него и мне, глубоко сокрушающемуся, какъ и следуетъ, объ ихъ последователяхъ (бóльшею частью изъ простонародья), то у меня нетъ силъ писать и сообщать объ этомъ Вашему Царскому благочестію, частію отъ скорби, частію за невозможностью исчислить все, совершаемыя ими плутни (πονηρευμάτων). Эти люди, получивши свободу действій, далеко превосходящую всякую меру, и на площадяхъ, и въ темныхъ закоулкахъ и — словомъ — повсюду безъ зазренія совести разглагольствуютъ со всеми встречными и поперечными, разценивая и позоря и начальниковъ и подначальныхъ и — короче — всехъ, которые не хотятъ быть за одно съ ними. Если же кому случится захворать, то они силой врываются въ домъ, осаждаютъ больнаго и заставляютъ его противъ воли принять ихъ за духовниковъ; въ случае же смерти они являются и священниками и певцами и погребателями (ἐνταϕιαστὰς), чтобы умирающіе, по ихъ словамъ, по крайней мере при конце жизни, сделались благочестивыми и православными и не умерли въ злочестіи (ϰαϰοπιστία). Смотря на все это, многіе изъ священниковъ, бывшихъ прежде за одно съ нами, ударились въ соревнованіе (такъ какъ это доставляетъ имъ большія выгоды, — они и запрашиваютъ и получаютъ очень много) и переходятъ къ нимъ, присовокупляя, что уже довольно насладились общеніемъ съ нами (πολλὰ χαίρειν εἰπόντες τῆ μεϑ’ ἡμῶν ϰοινωνία). Вследствіе этого мне кажется было бы хорошо поскорее собрать предполагаемый соборъ, скорее даже назначеннаго времени, для того, чтобы зло не успело еще распространиться черезъ–чуръ и чтобы спасеніе обманутыхъ не сделалось слишкомъ затруднительнымъ.

Доселе шла речь о церковныхъ невзгодахъ (δυστυχήματα), сильно возмущающихъ мою душу; но есть невзгоды и внешнія (ἐξωτεριϰὰ, т. е. относительно церкви) и политическія; но объ нихъ, скажу предъ Богомъ, я затрудняюсь говорить, чтобы не показалось, что я пользуюсь ими, какъ удобнымъ матеріаломъ для трагедіи, и желаю растревожить и опечалить слушателей: впрочемъ не могу и вовсе умолчать объ этомъ въ предположеніи, что авось (ἴσως) найдется какое либо врачество у того, кто имеетъ возможностъ врачевать, и авось заявленіе вменится въ правду заявившимъ.

Много служащихъ при дворе; но о другихъ я предпочитаю молчать, такъ какъ не могу сказать ничего вернаго: а скажу лишь о приставникахъ къ вьючному и подъяремному скоту и вообще о заведывающихъ стадами — о Кимпе, Зире, Никите, Парехоте и Меліе, которые захватили для пропитанія этихъ стадъ местность отъ Калліуполя до Гана[22]. Эти лица, забирая у всехъ и каждаго более должнаго, устроили себе целые склады жита и пшеницы. А какъ заботятся они о стадахъ, объ этомъ свидетельствуютъ сами стада своимъ видомъ. За тó — если кому нужно купить хлеба, тотъ всегда можетъ получить у нихъ сто и двести меръ, такъ что это въ существе дела, вовсе не приставники къ лошадямъ и муламъ, а хлебные торговцы, дешево покупающіе и дорого продающіе (этотъ товаръ) другимъ. Имъ соревнуютъ во всемъ этомъ и заведующіе кушаньемъ для царской трапезы. И они собираютъ не столько, сколько нужно для этой трапезы, а гораздо больше, для того, чтобы перепродать на сторону то, что окажется излишнимъ для кухни. Где же доказательства на все это? Между многими другими вотъ одно, недавно сделавшееся мне известнымъ. Когда лагерь Вашего Боголюбезнаго царскаго Величества находился близъ Лампсака, эти лица (заведывающіе царской трапезой) проникали до Кіоса, Триглены, Элегма[23], и еще более отдаленныхъ местностей, вымогая и захватывая у поселянъ птицъ, поросятъ и другую съедобную живность. Справедливость требовала бы разослать повсюду распоряженія, которыя полагали бы конецъ этому безстыдному вымогательству однажды навсегда, или, если этого нельзя сделать, то по крайней мере точно определить, сколько требующіе имеютъ право требовать для царя и сколько дающіе обязаны давать.

Въ городе (Константинополе) творится также много неправдъ: точныя сведенія о всехъ этихъ неправдахъ могли бы сообщить только те лица, которымъ приходится терпеть отъ нихъ; я же съ своей стороны вкратце разскажу лишь объ одномъ такомъ случае недавно совершившемся, выбравши на пробу изъ многихъ другихъ.

Когда мы приближались къ стенамъ города и дорога со стороны Гелеспонта уже оканчивалась, какой–то скотопромышленникъ (ϰρεωπώλης), гнавшій стадо овецъ, по его словамъ штукъ въ 600 (и, какъ оказалось, ихъ действительно было столько), подвигался по той же дороге впереди насъ, усиливаясь поскорее попасть въ городъ. Но не къ добру послужила ему эта поспешность: едва лишь поравнялся онъ съ воротами, какъ на него толпой напали пекаря, столовая прислуга и повара деспота Іоанна[24]и, изъ шести сотъ овецъ, отделивши четвертую часть, погнали къ дому деспота. Слухъ объ этомъ происшествіи дошедь до префекта и вынудилъ его командировать на место происшествія кого либо изъ своихъ (чиновниковъ), съ целію попытаться спасти овець несчастнымъ мясникамъ; командировка состоялась, но такъ мало достигла предположенной цели, что некоторые изъ посланныхъ имъ полицейскихъ служителей (ὑπηρέτας) были изрядно побиты слугами деспота. Мало того: дело едва не дошло до ломки городскихъ воротъ топорами и алебардами, и вотъ почему: такъ какъ свалка (μάχη) происходила за воротами, то привратникамъ пришла счастливая мысль запереть ворота и темъ воспрепятствовать хищникамъ овецъ, находящимся за городскими стенами, привести въ исполненіе свое преступное намереніе. Те закричали о помощи своимъ товарищамъ (находившимся въ черте города) и изъ дома деспота выскочили (челядь) съ разными железными орудіями, съ намереніемъ разбить ворота: и, вероятно, это намереніе было бы приведено въ исполненіе, если бы, по нашему приглашенію, не поспешилъ на место происшествія префектъ и не остановилъ ретивости вооруженныхъ чемъ попало забіякъ. Казалось бы, что после этого и овцы будутъ возвращены мясникамъ; но оне не были возвращены, какъ оказалось на другой день. Еще не разсвело порядкомъ и солнечный лучъ не позолотилъ еще окрестностей, какъ счастливый деспотъ, сделавшій столько людей несчастными, поднялся съ своего одра раньше обыкновеннаго и немедленно же направился за ворота къ тому месту, где провели ночь овцы, и вместо ста пятидесяти штукъ, которыя были отделены накануне его лакеями, заблагоразсудилъ отделить ихъ двести и приказалъ гнать къ своему дому. Не своевременно было бы разсказывать о томъ, какъ рыдали и убивались несчастные владельцы животныхъ, какъ валялись у насъ въ ногахъ, сколько мы просили за нихъ виновника ихъ несчастія. И это не единственный его подвигъ: увлекаясь своими дикими инстинктами (ἀλόγοις ἔιϰων ὀρμαῖς), онъ делаетъ много подобнаго, и (вследствіе этого) городъ твой по неволе ослабеваетъ въ любви къ тебе, своему повелителю, будучи преданъ на произволъ (подобныхъ людей); — повсюду слышится ропотъ и негодованіе; скорблю и я обо всемъ этомъ и терзаюсь жесточайшимъ образомъ; скорбитъ съ другой стороны и начальникъ города, префектъ; но ни который изъ насъ не можетъ дать удовлетворенія обиженному городу: я — потому что проповедую глухимъ ушамъ, онъ — потому что не имеетъ подъ руками военной силы, которая въ случае нужды могла бы обуздать и противъ воли охотниковъ до насилій. Итакъ, если твой городъ дорогъ для тебя (а онъ безъ сомненія очень дорогъ), пришли сюда воинскую команду (τάγμα στρατιωτιϰόν), чтобы охотники до смутъ и насилій могли быть сдерживаемы префектомъ: тогда злыя начинанія прекратятся сами собою.