Просьба законна моя: пусть та, чьей жертвою стал я,

Либо полюбит меня, либо обяжет любить.

Многого я захотел!.. О, лишь бы любить дозволяла!..

Пусть Киферея{120}моей внемлет усердной мольбе.

5 Не отвергай же того, кто умеет любить без измены,

Кто с постоянством тебе долгие годы служил.

Не говорит за меня старинное громкое имя

Прадедов: всадник простой начал незнатный наш род.

Тысяч не надо плугов, чтоб мои перепахивать земли:

10 Оба — и мать и отец — в денежных тратах скромны.

Но за меня Аполлон, хор муз и отец виноделья{121}

Слово замолвят; Амур, кем я подарен тебе,

Жизни моей чистота, моя безупречная верность,

Сердце простое мое, пурпур стыдливый лица.

15 Сотни подруг не ищу, никогда волокитою не был,

Верь, ты навеки одна будешь любовью моей,

Сколько бы Парки мне жить ни судили, — о, только бы вместе

Быть нам, только мою ты бы оплакала смерть!

Стань же теперь для меня счастливою темою песен, —

20 Знай, что темы своей будут достойны они.

Славу стихи принесли рогов испугавшейся Ио;{122}

Той, кого бог обольстил, птицей представ водяной;{123}

Также и той, что, на мнимом быке плывя через море,{124}

В страхе за выгнутый рог юной держалась рукой.

25 Так же прославят и нас мои песни по целому миру,

Соединятся навек имя твое и мое.

Жарко было в тот день, а время уж близилось к полдню.

Поразморило меня, и на постель я прилег.

Ставня одна лишь закрыта была, другая — открыта,

Так что была полутень в комнате, словно в лесу, —

5 Мягкий, мерцающий свет, как в час перед самым закатом

Иль когда ночь отошла, но не возник еще день.

Кстати такой полумрак для девушек скромного нрава,

В нем их опасливый стыд нужный находит приют.

Тут Коринна вошла в распоясанной легкой рубашке,

10 По белоснежным плечам пряди спадали волос.

В спальню входила такой, по преданию, Семирамида

Или Лаида, любовь знавшая многих мужей…{125}

Легкую ткань я сорвал, хоть, тонкая, мало мешала, —

Скромница из-за нее все же боролась со мной.

15 Только сражалась, как те, кто своей не желает победы,

Вскоре, себе изменив, другу сдалась без труда.

И показалась она перед взором моим обнаженной…

Мне в безупречной красе тело явилось ее.

Что я за плечи ласкал! К каким я рукам прикасался!

20 Как были груди полны — только б их страстно сжимать!

Как был гладок живот под ее совершенною грудью!

Стан так пышен и прям, юное крепко бедро!

Стоит ли перечислять?.. Все было восторга достойно.

Тело нагое ее я к своему прижимал…

25 Прочее знает любой… Уснули усталые вместе…

О, проходили бы так чаще полудни мои!

Слушай, привратник, — увы! — позорной прикованный цепью!

Выдвинь засов, отвори эту упрямую дверь!

Многого я не прошу, проход лишь узенький сделай,

Чтобы я боком пролезть в полуоткрытую мог.

5 Я ведь от долгой любви исхудал, и это мне кстати, —

Вовсе я тоненьким стал, в щелку легко проскользну…

Учит любовь обходить дозор сторожей потихоньку

И без препятствий ведет легкие ноги мои.

Раньше боялся и я темноты, пустых привидений,

10 Я удивлялся, что в ночь храбро идет человек.

Мне усмехнулись в лицо Купидон и матерь Венера,

Молвили полушутя: «Станешь отважен и ты!»

Я полюбил — и уже ни призраков, реющих ночью,

Не опасаюсь, ни рук, жизни грозящих моей.

15 Нет, я боюсь лишь тебя и льщу лишь тебе, лежебока!

Молнию держишь в руках, можешь меня поразить.

Выгляни, дверь отомкни, — тогда ты увидишь, жестокий:

Стала уж мокрою дверь, столько я выплакал слез.

Вспомни: когда ты дрожал, без рубахи, бича ожидая,

20 Я ведь тебя защищал перед твоей госпожой.

Милость в тот памятный день заслужили тебе мои просьбы, —

Что же — о, низость! — ко мне нынче не милостив ты?

Долг благодарности мне возврати! Ты и хочешь и можешь, —

Время ночное бежит, — выдвинь у двери засов!

25 Выдвинь!.. Желаю тебе когда-нибудь сбросить оковы

И перестать наконец хлеб свой невольничий есть.

Нет, ты не слушаешь просьб… Ты сам из железа, привратник!..

Дверь на дубовых столбах окоченелой висит.

С крепким запором врата городам осажденным полезны, —

30 Но опасаться врагов надо ли в мирные дни?

Как ты поступишь с врагом, коль так влюбленного гонишь?

Время ночное бежит, — выдвинь у двери засов!

Я подошел без солдат, без оружья… один… но не вовсе:

Знай, что гневливый Амур рядом со мною стоит.

35 Если б я даже хотел, его отстранить я не в силах, —

Легче было бы мне с телом расстаться своим.

Стало быть, здесь один лишь Амур со мною, да легкий

Хмель в голове, да венок, сбившийся с мокрых кудрей.

Страшно ль оружье мое? Кто на битву со мною не выйдет?

40 Время ночное бежит, — выдвинь у двери засов!

Или ты дремлешь и сон, помеха влюбленным, кидает

На ветер речи мои, слух миновавшие твой?

Помню, в глубокую ночь, когда я, бывало, старался

Скрыться от взоров твоих, ты никогда не дремал…

45 Может быть, нынче с тобой и твоя почивает подруга? —

Ах! Насколько ж твой рок рока милей моего!

Мне бы удачу твою, — и готов я надеть твои цепи…

Время ночное бежит, — выдвинь у двери засов!

Или мне чудится?.. Дверь на своих вереях повернулась…

50 Дрогнули створы, и мне скрип их пророчит успех?..

Нет… Я ошибся… На дверь налетело дыхание ветра…

Горе мне! Как далеко ветер надежды унес!

Если еще ты, Борей, похищенье Орифии помнишь, —

О, появись и подуй, двери глухие взломай!

55 В Риме кругом тишина… Сверкая хрустальной росою,

Время ночное бежит, — выдвинь у двери засов!

Или с мечом и огнем, которым пылает мой факел,

Переступлю, не спросясь, этот надменный порог!

Ночь, любовь и вино терпенью не очень-то учат:

60 Ночи стыдливость чужда, Вакху с Амуром — боязнь.

Средства я все истощил, но тебя ни мольбы, ни угрозы

Все же не тронули… Сам глуше ты двери глухой!

Нет, порог охранять подобает тебе не прекрасной

Женщины, — быть бы тебе сторожем мрачной тюрьмы!..

65 Вот уж денница встает и воздух смягчает морозный,

Бедных к обычным трудам вновь призывает петух.

Что ж, мой несчастный венок! С кудрей безрадостных сорван,

У неприютных дверей здесь до рассвета лежи!

Тут на пороге тебя госпожа поутру заметит, —

70 Будешь свидетелем ты, как я провел эту ночь…

Ладно, привратник, прощай!.. Тебе бы терпеть мои муки!

Соня, любовника в дом не пропустивший, — прощай!

Будьте здоровы и вы, порог, столбы и затворы

Крепкие, — сами рабы хуже цепного раба!

Всякий влюбленный — солдат, и есть у Амура свой лагерь.

В этом мне, Аттик, поверь: каждый влюбленный — солдат.

Возраст, способный к войне, подходящ и для дела Венеры.

Жалок дряхлый боец, жалок влюбленный старик.

5 Тех же требует лет полководец в воине сильном

И молодая краса в друге на ложе любви.

Оба и стражу несут, и спят на земле по-солдатски:

Этот у милых дверей, тот у палатки вождя.

Воин в дороге весь век, — а стоит любимой уехать,

10 Вслед до пределов земли смелый любовник пойдет.

Встречные горы, вдвойне от дождей полноводные реки

Он перейдет, по пути сколько истопчет снегов!

Морем придется ли плыть, — не станет ссылаться на бури

И не подумает он лучшей погоды желать.

15 Кто же стал бы терпеть, коль он не солдат, не любовник,

Стужу ночную и снег вместе с дождем проливным?

Этому надо идти во вражеский стан на разведку;

Тот не спускает с врага, то есть с соперника, глаз.

Тот города осаждать, а этот — порог у жестокой

20 Должен, — кто ломится в дверь, кто в крепостные врата.

Часто на спящих врагов напасть врасплох удавалось,

Вооруженной рукой рать безоружных сразить, —

Пало свирепое так ополченье Реса-фракийца,

Бросить хозяина вам, пленные кони, пришлось!

25 Так и дремота мужей помогает любовникам ловким:

Враг засыпает — они смело кидаются в бой.

Всех сторожей миновать, избегнуть дозорных отрядов —

Это забота бойцов, бедных любовников труд.

Марс и Венера равно ненадежны: встает побежденный,

30 Падает тот, про кого ты и подумать не мог.

Пусть же никто не твердит, что любовь — одно лишь безделье:

Изобретательный ум нужен для дела любви.

Страстью великий Ахилл к уведенной горит Брисеиде, —

Пользуйтесь, Трои сыны! Рушьте аргивскую мощь!{126}

35 Гектор в бой уходил из объятий своей Андромахи,

И покрывала ему голову шлемом жена.

Перед Кассандрой, с ее волосами безумной менады,

Остолбенел, говорят, вождь величайший Атрид.{127}

Также изведал и Марс искусно сплетенные сети, —

40 У олимпийцев то был самый любимый рассказ…

Отроду был я ленив, к досугу беспечному склонен,

Душу расслабили мне дрема и отдых в тени.

Но полюбил я, и вот — встряхнулся, и сердца тревога

Мне приказала служить в воинском стане любви.

45 Бодр, как видишь, я стал, веду ночные сраженья.

Если не хочешь ты стать праздным ленивцем, — люби!

Ты, что ловка собирать и укладывать стройно в прическу

Волосы; ты, что простых выше служанок, Напе;

Ты, что устройством ночных потаенных известна свиданий;

Ты, что всегда передать весточку можешь любви;

5 Ты, что Коринну не раз убеждала оставить сомненья

И побывать у меня, верный помощник в беде!

Вот… Передай госпоже две исписанных мелко таблички…

Утром, сейчас же! Смотри, не помешало бы что.

Ты не из камня, в груди у тебя не кремень! Простодушья,

10 Знаю, не больше в тебе, чем полагается вам.

Верно, и ты испытала сама тетиву Купидона:

Мне помогая, блюди знамя полка своего!

Спросит она про меня, — скажи, что живу ожиданьем

Ночи… О всем остальном сам ей поведает воск…

15 Время, однако, бежит… Подходящую выбрав минуту,

Ты ей таблички вручи, чтобы сейчас же прочла.

Станет читать, — наблюдай за лицом, наблюдай за глазами:

Может заране лицо многое выдать без слов…

Ну же, скорее! Проси на письмо подробней ответить,

20 Воска лощеная гладь мне ненавистна пустой!

Пишет пускай потесней и поля заполняет до края,

Чтобы глазами блуждать дольше я мог по строкам…

Впрочем, не надо: держать утомительно в пальцах тростинку.

Пусть на табличке стоит слово одно: «Приходи!»

25 И увенчаю тотчас я таблички победные лавром,

В храм Венеры снесу и возложу, написав:

«Верных пособниц своих Назон посвящает Венере» —

Были же вы до сих пор кленом, и самым дрянным.

Горе! Вернулись назад с невеселым ответом таблички.

Кратко в злосчастном письме сказано: «Нынче нельзя».

Вот и приметы! Напе, выходя сегодня из дома,

Припоминаю, порог резвой задела ногой.

5 Если пошлю тебя вновь, осторожнее будь на пороге,

Не позабудь, выходя, ногу повыше поднять!

Вы же, нелегкие, прочь! Зловещие, сгиньте, дощечки!

Прочь с моих глаз! Да и ты, воск, передавший отказ!

Собран, наверно, ты был с цветов долговязой цикуты

10 И корсиканской пчелой с медом дурным принесен.

Цветом ты красен, впитал как будто бы яркую краску, —

Нет, ты не краску впитал — кровью окрашен ты был.

На перепутье бы вам, деревяшкам негодным, валяться,

Чтоб проезжающий воз вдребезги вас раздробил!

15 Тот же, кто доску стругал, кто вас обработал в таблички, —

Не сомневаюсь ничуть, — на руку был он нечист.

Это же дерево шло на столбы, чтобы вешать несчастных,

Для палача из него изготовлялись кресты.

Мерзостной тенью оно укрывало филинов хриплых,

20 Коршунов злобных, в ветвях яйца таило совы.

Я же дощечкам таким признанья, безумный, доверил!

Им поручил отнести нежные к милой слова!

Лучше б на них записать пустословье судебного дела,

С тем, чтобы стряпчий его голосом жестким читал.

25 Надо бы им меж табличек лежать, на каких ежедневно,

Плача о деньгах, скупец запись расходов ведет.

Значит, недаром же вас называют, я вижу, двойными:

Два — от такого числа можно ль добра ожидать!

В гневе о чем же молить? Да разве, чтоб ржавая старость

30 Съела вас вовсе, чтоб воск заплесневел добела!