ЗОЛОТЫЕ ЗАВЕСЫ

ТЫ, ЧЬЕ ИМЯ ПЕЧАЛИТ СОЗВУЧНОЮ СЕРДЦУ СВИРЕЛЬЮ,

ЗНАЕШЬ, КОМУ Я СВИВАЛ, ИВОЙ УВЕНЧАН, ТВОЙ МИРТ

ОТ КОЛЫБЕЛИ ОСЕННЕЙ ЛУНЫ ДО ВТОРОГО УЩЕРБА,

В ГОД, КОГДА НОВОЙ ВЕСНОЙ ЖИЗНЬ ОМРАЧИЛАСЬ МОЯ.

MCMVI.

ЗНАЕШЬ И ТЫ, ДИОТИМА, КОМУ ТВОЙ ПЕВЕЦ ЭТИ МИРТЫ,

ИВОЙ УВЕНЧАН, СВИВАЛ: РОЗЫ ВПЛЕТАЛИСЬ ТВОИ

В СМУГЛУЮ ЗЕЛЕНЬ ЖЕЛАНИЙ И В ГИБКОЕ ЗОЛОТО ПЛЕНА.

РОЗОЙ СВЯТИЛА ТЫ ЖИЗНЬ; В РОЗАХ К БЕССМЕРТНЫМ УШЛА.

MCMXI.

ЗМЕЯ

Диотиме

Дохну ль в зазывную свирель,

Где полонен мой чарый хмель,

Как ты, моя змея,

Затворница моих ночей,

Во мгле затеплив двух очей,

Двух зрящих острия,

Виясь, ползешь ко мне на грудь —

Из уст в уста передохнуть

Свой яд бесовств и порчь:

Четою скользких медяниц

Сплелись мы в купине зарниц,

Склубились в кольцах корч.

Не сокол бьется в злых узлах,

Не буйный конь на удилах

Зубами пенит кипь:

То змия ярого, змея,

Твои вздымают острия,

Твоя безумит зыбь…

Потускла ярь; костер потух;

В пещерах смутных ловит слух

Полночных волн прибой,

Ток звездный на земную мель, —

И с ним поет мой чарый хмель,

Развязанный тобой.

САД РОЗ

В полдень жадно–воспаленный,

В изможденье страстных роз,

Изобильем утомленный

В огражденье властных роз,

Я вдыхаю зной отравный

Благовонной тесноты.

«Где», вздыхаю, «ты, дубравный?»

И тоскую: «где же ты?»

Легконогий, одичалый,

Ты примчись из темных пущ!

Входят боги в сад мой алый,

В душный рай утомных кущ.

Взрой луга мои копытом,

Возмути мои ключи!

В цветнике моем укрытом

Пчелы реют и в ночи.

Золотые реют пчелы

Над кострами рдяных роз.

Млеют нарды. Бьют Пактолы.

Зреют гроздья пьяных лоз.

Каплют звон из урн Наяды

Меж лазурных зеленей…

Занеси в мои услады

Запах лога и корней, —

Дух полынный, вялость прели,

Смольный дух опалых хвой,

И пустынный вопль свирели,

И Дриады шалой вой!

Узы яркие плету я —

Плены стройных, жарких бёдр;

Розы красные стелю я —

Искушений страстных одр.

Здесь, пугливый, здесь, блаженный,

Будешь, пленный, ты бродить,

И вокруг, в тоске священной,

Око дикое водить, —

Что земля и лес пророчит,

Ключ рокочет, лепеча, —

Что в пещере густотенной

Сестры пряли у ключа.

КИТОВРАС

И не ты ли в лесу родила

Китовраса козленка–певца,

Чья звенящая песнь дотекла

До вечернего слуха отца?

С. Городецкий, «Ярь»

Колобродя по рудам осенним,

Краснолистным, темнохвойным пущам,

Отзовись зашелестевшим пеням,

Оглянись за тайно стерегущим!

Я вдали, и я с тобой — незримый, —

За тобой, любимый, недалече, —

Жутко чаемый и близко мнимый,

Близко мнимый при безликой встрече.

За тобой хожу и ворожу я,

От тебя таясь и убегая;

Неотвратно на тебя гляжу я, —

Опускаю взоры, настигая:

Чтобы взгляд мой властно не встревожил,

Не нарушил звончатого гласа,

Чтоб Эрот–подпасок не стреножил

На рудах осенних Китовраса.

УТРО

Где ранний луч весенний,

Блеск первый зеленей?

Был мир богоявленней

И юности юней.

Закинул чрез оконце,

Отсвечивая, пруд

Зеленой пряжей солнце

В мой дремлющий приют.

Белелся у оконца

Стан отроческий твой…

Порхали веретенца,

И плыли волоконца, —

Заигрывало солнце

С березкой золотой.

ЗАРЯ ЛЮБВИ

Как, наливаясь, рдяный плод

Полдневной кровию смуглеет,

Как в брызгах огненных смелеет

Пред близким солнцем небосвод:

Так ты, любовь, упреждена

Зарей души, лучом–предтечей.

Таинственно осветлена,

На солнце зарится она,

Пока слепительною встречей

Не обомрет — помрачена.

ЗАКЛИНАНИЕ

Когда обвеет сумраком пламя тихоярых свеч

Ключарница глубин глубоких — Полночь чарая,

Росы усладной хмель устам палимым даруя,

Вожатая владычица неотвратимых встреч,

Заклятий Солнца разрешительница — Матерь Ночь,

Слепого связня, Хаоса, глухонемая дочь:

Приди возлечь со мной за трапезы истомные,

Один, и чашу черноогненную раздели!

Пусты зрачки мои, колодцы сухи темные:

Приди, полуночный, и полдень знойный утоли!

Приди, мой сын, мой брат! Нас ждет двоих одна жена

Ночь, Матерь чарая, — глуха, тиха, хмельна, жадна..

ПЕЧАТЬ

Неизгладимая печать

На два чела легла.

И двум — один удел: молчать

О том, что ночь спряла, —

Что из ночей одна спряла,

Спряла и распряла.

Двоих сопряг одним ярмом

Водырь глухонемой,

Двоих клеймил одним клеймом,

И метил знаком: Мой.

И стал один другому — Мой…

Молчи! Навеки — мой.

СИРЕНА

Ты помнишь: мачты сонные,

Как в пристанях Лорэна,

Взносились из туманности

Речной голубизны

К эфирной осиянности,

Где лунная Сирена

Качала сребролонные,

Немеющие сны.

Мы знали ль, что нам чистый серп

В прозрачности Лорэна, —

Гадали ль, что нам ясная

Пророчила звезда?

До утра сладострастная

Нас нежила Сирена,

Заутра ждал глухой ущерб

И пленная страда.

ЖАРБОГ

Прочь от треножника влача,

Молчать вещунью не принудишь,

И жала памяти топча —

Огней под пеплом не избудешь.

Спит лютый сев в глуши твоей —

И в логах дебри непочатой

Зашевелится у корней,

Щетиной вздыбится горбатой

И в лес разлапый и лохматый

Взростит геенну красных змей.

Свершилось: Феникс, ты горишь!

И тщетно, легкий, из пожара

Умчать в прохладу выси мнишь

Перо, занявшееся яро.

С тобой Жарбог шестикрылат;

И чем воздушней воскрыленье,

Тем будет огненней возврат,

И долу молнийней стремленье,

И неудержней в распаленье

Твой возродительный распад.

ТРИ ЖАЛА

Три жала зыблет в устах змеиных

Моя волшба:

По тебе я изгасну в глухих кручинах;

Твоя ж судьба —

Измлеть, мой пепел дыханьем грея,

Пронзенным желаньем над урной болея

О днях невозвратных…

Иль станет мрака железной рукою

Любви мольба;

Повлечет твое тело Стримоном–рекою

Моя алчба —

Безгласное тело вакхоборца–Орфея…

Третье ль жало ужалит: ты придешь, вожделея

Даров неотвратных.

ВЫЗЫВАНИЕ ВАКХА

Чаровал я, волхвовал я,

Бога–Вакха зазывал я

На речные быстрины,

В чернолесье, в густосмолье,

В изобилье, в пустодолье,

На морские валуны.

Колдовал я, волхвовал я,

Бога–Вакха вызывал я

На распутия дорог,

В час заклятый, час Гекаты,

В полдень, чарами зачатый:

Был невидим близкий бог.

Снова звал я, призывал я,

К богу–Вакху воззывал я:

«Ты, незримый, здесь, со мной!

Что же лик полдневный кроешь?

Сердце тайной беспокоишь?

Что таишь свой лик ночной?

«Умились над злой кручиной,

Под любой явись личиной,

В струйной влаге, иль в огне;

Иль, как отрок запоздалый,

Взор узывный, взор усталый

Обрати в ночи ко мне.

«Я ль тебя не поджидаю

И, любя, не угадаю

Винных глаз твоих свирель?

Я ль в дверях тебя не встречу

И на зов твой не отвечу

Дерзновеньем в ночь и хмель?…»

Облик стройный у порога…

В сердце сладость и тревога…

Нет дыханья… Света нет…

Полу–отрок, полу–птица…

Под бровями туч зарница

Зыблет тусклый пересвет…

Демон зла иль небожитель,

Делит он мою обитель,

Клювом грудь мою клюет,

Плоть кровавую бросает…

Сердце тает, воскресает,

Алый ключ лиет, лиет…

ДВОЙНИК

Ты запер меня в подземельный склеп,

И в окно предлагаешь вино и хлеб.

И смеешься в оконце: «Будь пьян и сыт!

Ты мной обласкан и незабыт».

И шепчешь в оконце: «Вот, ты видел меня:

Будь же весел и пой до заката дня!

Я приду на закате, чтоб всю ночь ты пел:

Мне люб твой голос — и твой удел»…

И в подземном склепе я про солнце пою,

Про тебя, мое солнце, — про любовь мою,

Твой, солнце, славлю победный лик…

И мне подпевает мой двойник.

Где ты, темный товарищ? Кто ты, сшедший в склеп

Петь со мной мое солнце из–за ржавых скреп?»

— «Я пою твое солнце, замурован в стене, —

Двойник твой. Презренье — имя мне».

РОПОТ

Твоя душа глухонемая

В дремучие поникла сны,

Где бродят, заросли ломая,

Желаний темных табуны.

Принес я светоч неистомный

В мой звездный дом тебя манить,

В глуши пустынной, в пуще дремной

Смолистый сев похоронить.

Свечу, кричу на бездорожьи;

А вкруг немеет, зов глуша,

Не по–людски и не по–божьи

Уединенная душа.

РАСКОЛ

Как плавных волн прилив под пристальной луной,

Валун охлынув, наплывает,

И мель пологую льняною пеленой,

И скал побеги покрывает:

Былою белизной душа моя бела

И стелет бледно блеск безбольный,

Когда пред образом благим твоим зажгла

Любовь светильник богомольный…

Но дальний меркнет лик, — и наг души раскол

И в ропотах не изнеможет:

Во мрак отхлынул вал, прибрежный хаос гол,

Зыбь роет мель и скалы гложет.

ОЖИДАНИЕ

Ночь немая, ночь глухая, ночь слепая:

Ты тоска ль моя, кручина горевая!

Изомлело сердце лютою прилукой,

Ледяной разлукой, огненною мукой.

Приуныло сердце, изнывая,

Притомилось, неистомное, поджидая, —

Дожидаючи прежде зорь света алого,

Света в полночь, дива небывалого:

Не дождется ль оклика заветного,

Не заслышит ли стука запоздалого, —

Друга милого, гостя возвратного,

Приустал ого гостя, обнищалого, —

Не завидит ли света дорассветного?

Темной ночью солнца незакатного?

ГОСТЬ

Придет в ночи обманной,

Как тать, на твой порог

И в дверь скользнет желанный,

Когда ты не стерег.

С распутия дорог

Придет на твой порог

Нечаянно желанный.

Предстанет, недвижим;

Безмолвный, в очи глянет.

С небывшим и былым

Недвижно время станет…

И сердце канет, — прянет…

И вскружит, и потянет

Круженьем вихревым,

Круженьем вихревым

Невидимая сила

Тебя с землей и с ним;

Разверзнется могила,

Расстелется, как дым…

И мраком гробовым

Застелется, что было…

И все душа забыла,

Чтоб встать живой с живым!

ЦЕЛЯЩАЯ

Диотиме

Довольно солнце рдело,

Багрилось, истекало

Всей хлынувшею кровью:

Ты сердце пожалела,

Пронзенное любовью.

Не ты ль ночного друга

Блудницею к веселью

Звала, — зазвав, ласкала? —

Мерцая, как Милитта,

Бряцая, как Кибела…

И миром омывала,

И льнами облекала

Коснеющие члены?…

Не ты ль над колыбелью

Моею напевала —

И вновь расторгнешь плены?…

Не ты ль в саду искала

Мое святое тело, —

Над Нилом — труп супруга?…

Изида, Магдалина,

О росная долина,

Земля и мать, Деметра,

Жена и мать земная!

И вновь, на крыльях ветра,

Сестра моя ночная,

Ты поднялась с потоков,

Ты принеслась с истоков,

Целительною мглою!

Повила Солнцу раны,

Покрыла Световита

Волшебной пеленою!

Окутала в туманы

Желающее око…

И, тусклый, я не вижу, —

Дремлю и не томлю я, —

Кого так ненавижу —

Зато, что так люблю я.

ДВЕРЬ

Я тихо, тихо притворил

Ночную дверь.

Замкнулась глухо дверь.

Так падает на дно могил

Горсть праха… О, теперь

Я отошел. Навеки, верь,

Ушел из горницы твоей,

И схоронил

Минувшее в груди своей,

На кладбище потерь.

Спокоен будь, и волен будь:

Оно прошло.

Дремли без грез. Забудь,

Что зачалось, и быть могло,

И стать не возмогло.

Святая рань тебя светло

Разбудит. Пусть открытый путь

Сынам денниц, —

Как тесен потемнелый путь

Чрез лабиринт гробниц.

ЛЕТА

Страстной чредою крестных вех,

О сердце, был твой путь унылый

И стал безлирным голос милый,

И бессвирельным юный смех.

И словно тусклые повязки

Мне сделали безбольной боль;

И поздние ненужны ласки

Под ветерком захолмных воль.

В ночи, чрез терн, меж нами Лета

Прорыла тихое русло,

И медлит благовест рассвета

Так погребально и светло.

СИМПОСИОН

I АНТЭРОС

В палэстрах беломраморных, где юноши нагие

Влюблялись под оливами друг в друга и в себя,

С Харитами стыдливыми и с Музами благие

Являлись им бессмертные, прекрасных возлюбя.

Но за крылатым Эросом и мстительный Антэрос,

Враг юный брата милого, сплетенных посещал:

Отмщал он за влюбленного, чье сердце тронул Эрос,

И ненависть в отринутом из мук его взрощал.

Как вихрь, о буйный бог борьбы, ты там, где тлеет ревность,

Обида ли любовная нам раны бередит.

Тебе принес бескровные я дани; пусть же гневность

Твоя минует этот круг и эту грудь щадит!

II ГЕРМЕС

Бог сумерек, Гермес, —

С тобой в домах небес,

Прекрасный хищник, схожий, —

От снеговых подножий

Олимпа так летит

На дол, во прах склоненный,

И — мглою окрыленный —

Богов благовестит, —

Как ты меня настиг

В единый страшный миг:

Бессмертных возвеститель,

В подземную ль обитель

Мой вождь из стран живых?

И, скрыв мне солнце тенью,

Стал, стройный, над ступенью

Схождений роковых.

ПОХОРОНЫ

Всех похорон печальней,

О други, погребенье

Любви неразделенной.

Троих душа хоронит:

Возлюбленную душу,

И с ней — себя иную.

И в пламень погребальный

Живым восходит третий, —

С ярмом на крыльях, отрок,

Его ж уста влюбленных

Зовут в лобзаньях: Эрос,

А боги: Воскреситель.

ПОРУКА

Люблю тебя, любовью требуя;

И верой требую, любя!

Клялся и поручился небу я

За нерожденного тебя.

Дерзай предаться жалам жизненным

Нам соприродного огня,

Не мня заклятьем укоризненным

Заклясть представшего меня.

Пророк, воздвиг рукой торжественной

Я на скалу скупую, жезл.

Твой древний лик, твой лик божественный

Не я–ль родил из мощных чресл?

Прозри моею огневицею

На перепутье трех дорог,

Где ты низвергся с колесницею

В юдоль, себя забывший бог, —

Где путник, встретивший родителя,

Ты не узнал его венца

И — небожитель небожителя —

Отцеубийца, сверг отца.

На ложе всшедший с Иокастою,

Эдип, заложник темных лон,

Покорствуй мне, кто, дивно властвуя,

Твой пленный расторгает сон!

МАТЬ

Вещал Эдипу Аполлон

Закон первоуставной власти:

Сын–тайновидец обречен

Взойти на ложе к Иокасте.

И ложница — могильный склеп,

И сын в твоих объятьях щедрых,

О мать–владычица, ослеп,

Как меркнет свет в глубинных недрах.

Не так ли Око–Человек,

Ночь, из твоих ложесн взыграет,

Увидит Мать — и, слеп, сгорает

В кровосмешенье древлих нег?

ОРЛУ

Пусть чернь клевещет: не умалить

Ей голод горного крыла!

Орел, не верь: змея ужалить

Не хочет в облаке орла.

С бескрылой стоптанная глиной,

Когда–то странница небес,

Она взлюбила взмах орлиный

Всей памятью былых чудес.

Сплелась с чудовищем пернатым

И лижет изогнутый клюв,

Чтоб высоко, кольцом крылатым

Развороженное сомкнув,

Персть обручить и пламень горний

И, вокресив старинный брак,

Дохнуть опасней и просторней —

И мертвой кануть в душный мрак…

О, если ты пространств наперсник

И выше ставишь свой престол,

Узнай вождя, мой древний сверстник,

К иным поднебесьям, орел!

НЕБОСВОД

За бездной, дышащей всезвездностию яркой,

Где тускло Млечный Путь верховной рдеет аркой,

Сын дольних сумерек, не ужасался ль ты

На зевы, кладези последней темноты,

Слепые проруби мерцающего крова,

Уста, в которых мрак немотствует сурово

О зал редельности и забытьи времен?…

И яви звездные — не явственный ли сон?

Кто распял призрак солнц в их омертвелой сфере?

Разновременный сонм смесил, как хмель в кратэре?

Эфирным маякам, потухшим в море лет,

В моих очах вернул их первозданный свет?

И жребии миров в слиянности явленья

Собрал, и в вихрь скрутил чреды и отдаленья?

Расплавил в хаосе раздельный лик эпох?

Из мириад могил исторг единый вздох?

Кто жадных воль побег в устоях мига держит?

Мятежный огнемет в кругах уставных вержет?

Кто в колесницу впряг эоны и века?

И чья бразды коней не выпустит рука?

Ты, Эрос яростный, их впряг! И ты — возница,

Чья прах судеб и дней взметает колесница!

О, пламенный очаг, манящий звездный рой,

Как стаю бабочек, волшебною игрой

Костра палящего влекомых темной ночью, —

Приблизиться, кружась, к святому средоточью

Вселенской гибели, — мирьядами Психей

Опаснее дохнуть, и умереть святей!

ИСТОМА

И с вами, кущи дремные,

Туманные луга, —

Вы, темные, поемные,

Парные берега, —

Я слит ночной любовию,

Истомой ветерка,

Как будто дымной кровию

Моей бежит река!

И, рея огнесклонами

Мерцающих быстрин,

Я — звездный сев над лонами

Желающих низин!

И, пьян дремой бессонною,

Как будто стал я сам

Женою темнолонною,

Отверстой небесам.

ЗОДЧИЙ

Я башню безумную зижду

Высоко над мороком жизни,

Где трем нам представится вновь,

Что в древней светилось отчизне,

Где нами прославится трижды

В единственных гимнах любовь.

Ты, жен осмугливший ланиты,

Ты, выжавший рдяные грозды

На жизненность девственных уст, —

Здесь конницей многоочитой

Ведешь сопряженные звезды

Узлами пылающих узд.

Бог–Эрос, дыханьем надмирным

Полирам промчись многострунным,

Дай ведать восторги вершин

Прильнувшим к воскрыльям эфирным,

И сплавь огнежалым перуном

Три жертвы в алтарь триедин!

ХУДОЖНИК

Взгрустит кумиротворец–гений

Все глину мять да мрамор сечь, —

И в облик лучших воплощений

Возмнит свой замысел облечь.

И человека он возжаждет,

И будет плоть боготворить,

И страстным голодом восстраждет…

Но должен, алчущий, дарить, —

До истощенья расточая,

До изможденья возлюбя,

Себя в едином величая,

В едином отразив себя.

Одной души в живую сагу

Замкнет огонь своей мечты —

И рухнет в зёркальную влагу

Подмытой башней с высоты.

КРАТЭР

Диотиме

Ярь двух кровей, двух душ избыток,

И власть двух воль, и весть двух вер,

Судьбы и дней тяжелый слиток

Вместил смесительный кратэр.

И в темноогненном кратэре,

Где жизни две — одна давно,

Бог–Растворитель в новой мере

Мешает цельное вино.

Льет третий хмель, и зыблет лжицей

Со дна вскипающий сосуд;

И боги жадною станицей

К нему слетят и припадут:

Затем, что ты, кто облетаешь

Пчелой цветник людских сердец,

Их нашей кровию питаешь,

О демон–Жало, Эрос–жрец!

ПОЖАР

Ты гребнем алым прянул на берег мой,

Лизнул шатер мой, Пламень! Отхлынь, отхлынь…

Я звал, и ты возник. Покорствуй

Ныне вождю роковых становий!

Креститель рдяный, ты окрестил, взыграв,

Кочевья смелых по берегам твоим:

Отхлынь, поникни, и покойся

В лоне судеб, у подножий воли!

Неопалимым, дай нам в зыбях твоих

Купать и нежить грудь дерзновенную,

Дышать святым твоим дыханьем,

Чадам огня, у горящих взморий!

В змеиных кольцах, ярый пи Вакх ты был

Иль демон Эрос, — братской стихии царь,

Внемли мне: змия змий не жалит,

Пламени пламень не опаляет.

УТЕШИТЕЛЬ

Вея шопотами утешения,

Стелет ветр шумящие дожди,

И чрез мертвый дол опустошения

Гул надежды слышу: сей и жди!

Землю зной распинают гвоздиями,

Грады молотами лютых лет.

Льется мученическими гроздиями

Сокровенный в соках Параклет.

Веруй благостному тайнодеянию

Лоном темным принятой любви!

Горних сил ликующему реянию,

Сердце–гроб, откликнись, и живи!

НИЩ И СВЕТЕЛ

Млея в сумеречной лени, бледный день

Миру томный свет оставил, отнял тень.

И зачем–то загорались огоньки;

И текли куда–то искорки реки.

И текли навстречу люди мне, текли…

Я вблизи тебя искал, ловил вдали.

Вспоминал: ты в околдованном саду…

Но твой облик был со мной, в моем бреду.

Но твой голос мне звенел, — манил, звеня…

Люди встречные глядели на меня.

И не знал я: потерял, иль раздарил?

Словно клад свой в мире светлом растворил, —

Растворил свою жемчужину любви…

На меня посмейтесь, дальние мои!

Нищ и светел, прохожу я и пою, —

Отдаю вам светлость щедрую мою.

ЗОЛОТЫЕ ЗАВЕСЫ

Di pensier in pensier, di monte in monte

Mi guida Amor…

Petrarca

I

Лучами стрел Эрот меня пронзил,

Влача на казнь, как связня Севастьяна;

И, расточа горючий сноп колчана,

С другим снопом примчаться угрозил.

Так вещий сон мой жребий отразил

В зеркальности нелживого обмана…

И стал я весь — одна живая рана;

И каждый луч мне в сердце водрузил

Росток огня, и корнем врос тягучим;

И я расцвел — золотоцвет мечей —

Одним из солнц; и багрецом текучим

К ногам стекла волна моих ключей…

Ты погребла в пурпурном море тело,

И роза дня в струистой урне тлела.

II

Сон развернул огнеязычный свиток:

Сплетясь, кружим — из ярых солнц одно —

Я сам и та, чью жизнь с моей давно

Плавильщик душ в единый сплавил слиток.

И, мчась, лучим палящих сил избыток;

И дальнее расторг Эрот звено, —

И притяженной было суждено

Звезде лететь в горнило страстных пыток.

Но вихрь огня тончайших струй венцом

Она, в эфире тая, облачала,

Венчала нас Сатурновым кольцом.

И страсть трех душ томилась и кричала, —

И сопряженных так, лицо с лицом,

Метель миров, свивая, разлучала.

Ill

Во сне предстал мне наг и смугл Эрот,

Как знойного пловец Архипелага.

С ночных кудрей текла на плечи влага;

Вздымались перси; в пене бледный рот…

«Тебе слугой была моя отвага,

Тебе, — шепнул он, — дар моих щедрот:

В индийский я нырнул водоворот,

Утешного тебе искатель блага.»

И, сеткой препоясан, вынул он

Жемчужину таинственного блеска.

И в руку мне она скатилась веско…

И схвачен в вир, и бурей унесен,

Как Паоло, с твоим, моя Франческа,

Я свил свой вихрь… Кто свеял с вежд мой сон?

IV

Таинственная светится рука

В девических твоих и вещих грезах,

Где птицы солнца, на янтарных лозах,

Пьют гроздий сок, примчась издалека, —

И тени белых конниц — облака —

Томят лазурь в неразрешенных грозах,

И пчелы полдня зыблются на розах

Тобой недоплетенного венка…

И в сонной мгле, что шепчет безглагольно,

Единственная светится рука

И держит сердце радостно и больно.

И ждет, и верит светлая тоска;

И бьется сердце сладко–подневольно,

Как сжатая теснинами река.

V

Ты в грезе сонной изъясняла мне

Речь мудрых птиц, что с пеньем отлетели

За гроздьем — в пищу нам; мы ж на постели

Торжественной их ждали в вещем сне.

Воздушных тел в божественной метели

Так мы скитались, вверя дух волне

Бесплотных встреч, — ив легкой их стране

Нас сочетал Эрот, как мы хотели.

Зане единый предызбрали мы

Для светлого свиданья миг разлуки:

И в час урочный из священной тьмы

Соединились видящие руки.

И надо мной таинственно возник

Твой тихий лик, твой осветленный лик.

VI

Та, в чьей руке златых запруд ключи,

Чтоб размыкать волшебные Пактолы;

Чей видел взор весны недольней долы

И древних солнц далекие лучи;

Чью розу гнут всех горних бурь Эолы,

Чью лилию пронзают все мечи, —

В мерцании Сивиллиной свечи

Душ лицезрит сплетенья и расколы.

И мне вещала: «Сердце! рдяный сад,

Где Тайная, под белым покрывалом,

Живых цветов вдыхает теплый яд!…

Ты с даром к ней подходишь огнеалым,

И шепчешь заговор: кто им заклят,

Ужален тот любви цветущим жалом.»

VII

Венчанная крестом лучистым лань, —

Подобие тех солнечных оленей,

Что в дебрях воззывал восторг молений, —

Глядится так сквозь утреннюю ткань

В озерный сон, где заревая рань

Купает жемчуг первых осветлений, —

Как ты, глядясь в глаза моих томлений,

Сбираешь умилений светлых дань,

Росу любви, в кристаллы горних лилий

И сердцу шепчешь: «угаси пожар!

Довольно полдни жадный дол палили…»

И силой девственных и тихих чар

Мне весть поет твой взор золотокарий

О тронах ангельских и новой твари.

VIII

Держа в руке свой пламенник опасный,

Зачем, дрожа, ты крадешься, Психея, —

Мой лик узнать? Запрет нарушить смея,

Несешь в опочивальню свет напрасный?

Желаньем и сомнением болея,

Почто не веришь сердца вести ясной, —

Лампаде тусклой веришь? Бог прекрасный —

Я пред тобой, и не похож на змея.

Но светлого единый миг супруга

Ты видела… Отныне страстью жадной

Пронзенная с неведомою силой,

Скитаться будешь по земле немилой,

Перстами заградив елей лампадный,

И близкого в разлуке клича друга.

IX

Есть мощный звук: немолчною волной

В нем море Воли мается, вздымая

Из мутной мглы все, что́ — Мара и Майя

И в маревах мерцает нам — Женой.

Уст матерних в нем музыка немая,

Обманный мир, мечтаний мир ночной…

Есть звук иной: в нем вир над глубиной

Клокочет, волн гортани разжимая.

Два звука в Имя сочетать умей;

Нырни в пурпурный вир пучины южной,

Где в раковине дремлет день жемчужный;

Жемчужину схватить рукою смей, —

И пред тобой, светясь, как Амфитрита,

В морях горит — Сирена Маргарита.

X

Ad Lydiam.

Что в имени твоем пьянит? Игра ль

Лидийских флейт разымчивых, и лики

Плясуний–дев? Веселий жадных клики —

Иль в неге возрыдавшая печаль?

Не солнц ли, солнц недвижных сердцу жаль?

И не затем ли так узывно–дики

Тимпан и систр, чтоб заглушить улики

Колеблемой любви в ночную даль?…

И светочи полнощные колышут

Полохом пламени родные сны,

И волны тканей теплой миррой дышат…

А из окрестной горной тишины

Глядят созвездий беспристрастных очи,

Свидетели и судьи страстной ночи.

XI

Как в буре мусикийский гул Гандарв,

Как звон струны в безмолвьи полнолуний,

Как в вешнем плеске клик лесных вещуний,

Иль Гарпий свист в летейской зыби ларв, —

Мне Память вдруг, одной из стрел–летуний

Дух пронизав уклончивей чем Парф,

Разящий в бегстве, — крутолуких арф

Домчит бряцанье и, под систр плясуний,

Псалмодий стон, — когда твой юный лик,

Двоясь волшебным отсветом эонов,

Мерцает так священственно–велик,

Как будто златокрылый Ра пилонов

Был пестун твой и пред царевной ник

Челом народ бессмертных фараонов.

XII

Клан пращуров твоих взростил Тибет,

Твердыня тайн и пустынь чар индийских,

И на челе покорном — солнц буддийских

Напечатлел смиренномудрый свет.

Но ты древней, чем ветхий их завет,

Я зрел тебя, средь оргий мусикийских,

Подьемлющей, в толпе рабынь нубийских,

Навстречу Ра лилеи нильской цвет.

Пяти веков не отлетели сны,

Как деву–отрока тебя на пире

Лобзал я в танце легкой той Весны,

Что пел Лоренцо на тосканской лире:

Был на тебе сафиром осиян,

В кольчуге золотых волос, тюрбан.

XIII

В слиянных снах, смыкая тело с телом,

Нам сладко реять в смутных глубинах

Эфирных бездн, иль на речных волнах,

Как пена, плыть под небом потемнелым.

То жаворонком в горних быстринах,

То ласточкой по мглам отяжелелым —

Двоих Эрот к неведомым пределам

На окрыленных носит раменах…

Однажды въяве Музой ясноликой

Ты тела вес воздушный оперла

Мне на ладонь: с кичливостью великой

Эрот мне клекчет клекотом орла:

«Я в руку дал тебе державной Никой —

Ее, чьи в небе — легких два крыла!»

XIV

Разлукой рок дохнул. Мой алоцвет

В твоих перстах осыпал, умирая,

Свой рдяный венчик. Но иного рая

В горящем сердце солнечный обет

Цвел на стебле. Так золотой рассвет

Выводит день, багрянец поборая.

Мы розе причащались, подбирая

Мед лепестков, и горестных примет

Предотвращали темную угрозу, —

Паломники, Любовь, путей твоих, —

И ели набожно живую розу…

Так ты ушла. И в сумерках моих, —

Прощальный дар, — томительно белея,

Благоухает бледная лилея.

XV

Когда уста твои меня призвали

Вожатым быть чрез дебрь, где нет дорог,

И поцелуй мне стигмы в руку вжог, —

Ты помнишь лик страстной моей печали…

Я больше мочь посмел, чем сметь я мог…

Вдруг ожили свирельной песнью дали;

О гроздиях нам птицы щебетали;

Нам спутником предстал крылатый бог.

И след его по сумрачному лесу

Тропою был, куда, на тайный свет,

Меня стремил священный мой обет.

Так он, подобный душ вождю, Гермесу, —

Где нет путей и где распутий нет, —

Нам за завесой раздвигал завесу.

XVI

Единую из золотых завес

Ты подняла пред восхищенным взглядом,

О Ночь–садовница! и щедрым садом

Раздвинула блужданий зыбкий лес.

Так, странствуя из рая в рай чудес,

Дивится дух нечаянным отрадам,

Как я хмелен янтарным виноградом

И гласом птиц, поющих: «Ты воскрес».

Эрот с небес, как огнеокий кречет,

Упал в их сонм, что сладко так певуч;

Жар–Птицы перья треплет он и мечет.

Одно перо я поднял: в золот–ключ

Оно в руке волшебно обернулось…

И чья–то дверь послушно отомкнулась.