– Это ты побил окна у Толстухи? Ты Сеньку в грязи извалял? Говори – ты?

– Я, – хрипло, нечеловеческим голосом отвечает семилетний Сережка, стоя в недосягаемом отдалении и подбирая на всякий случай штанишки.

– Ты? Ага. Давай ухо, жабчик!

– Иди-ка к дьяволу, – с полным цинизмом советует Сережка.

– Лучше сразу давай, а то все равно догоню и отдеру, – как можно солиднее предупреждаю я.

– На-ка… Посвисти в худую варежку…

Я, большой и суровый человек, грустно ухожу домой, глубоко оскорбленный последним предложением гениального Сережки и не менее глубоко уверенный в страшной быстроте его ног.

– Ах, Сережка, Сережка, – печально шепчу я, – и что ты за тварь такая, черт тебя подери совсем… – Понемногу я прихожу в одинокую дряблую ярость.

Ночью вспоминаю текущую Сережкину деятельность и скандалы, предстоящие на завтра.

– Посвисти-ка в худую варежку, – вспоминаю я, засыпая в сокрушении…

Под утро снится лавочник Пухлопупов (рыжий старик в овечьей шапке) и пустой сморщенный бабий чулок.