Тиме-Тимофею от роду три года, четвертый. Говорит он еще плохо, только учится словам, а думает, что хорошо. Ходит он еще нетвердо, иногда и падает, а думает, что хорошо. Знает он еще не всякую вещь, как она называется и для чего нужна, а думает, что знает всё. Все знают про Тиму, что он еще маленький, а он один знает, что он уже вырос.

Мать думает про Тиму, что он упрямый мальчик, а Тима думает, что это мама у него упрямая, потому что она не слушается его.

Каждое утро, как только Тима просыпался, он что-нибудь придумывал. Мать уже знала: сын ее обязательно придумает что-нибудь. То он попросит ракету от салюта, которой нет в доме, а если и была бы, то ее нельзя давать в руки ребенку; то захочет допить отцово вино, и, не получив еще вина, он уже крякал, как отец; то потребует, чтоб на дворе было лето – так лучше будет, а то сейчас осень – так хуже; или не захочет вовсе одеваться, потому что и червяк в земле и рыбка в аквариуме тоже не одеваются, а голыми живут, он видел; то попросит, чтобы мама его кормила, как воробьиха кормит воробушка – в рот ему клала, он это видел на картинке; то протянет руку к матери и требует: дай-дай-дай-дай! – а чего ему дай, не знает, не выдумал еще.

– Ах, – говорила ему мать, – Тима, ты маленький еще, а такой выдумщик. Мне с тобой хоть и хорошо, а так трудно, если бы ты знал. А все равно – ты вырастешь хорошим, правда? Будешь ведь хорошим, ну скажи мне?

– Буду! – сказал Тима.

– А может, нет?

– Нет! – сказал Тима.

– По-моему, – вслух подумала мать, – ты так мал, что ты еще ни хороший, ни плохой, ты никакой!

– Никакой! – произнес Тима.

– Но ты прелестный! – сказала мать.

– Дай соль! – попросил Тима.

– Зачем тебе соль, какую соль?

– Из рыбки.

Мать догадалась: вчера они ели перед обедом селедку и говорили с отцом, что в селедке слишком много соли; теперь Тима требовал, чтоб ему достали соль из селедки.

Мать улыбнулась сыну:

– А соль из рыбки достать нельзя! Ты знаешь?

– Нельзя! – сказал сын.

– Значит, и не надо. Давай забудем про соль!

– Дай соль!

– Да ведь и селедки нет, мы ее съели!

– Дай соль!

– Рыбку папа съел, а папа сейчас на работе. Как же я из папы рыбку достану, а из рыбки соль? Ты подумай!

– Дай соль! Из рыбки! Из папы!

Вечером мать пожаловалась отцу, что сын их слишком упрямый, он все время просил соли из селедки.

– В капитализм его надо отправить! – сказал отец. – Там бы ребенок селедки попросил, а не соли.

– Тима, – спросила мать, – хочешь в капитализм поехать, где фашисты?

– Дай соль, – сказал Тима.

– Ешь икру, Тимофей! – сказал отец. – Она тоже соленая, в ней соль есть. Попробуй!

И он намазал на ломтик хлеба красной икры и положил хлеб перед сыном.

– Дай соль! Из рыбки! – тихо произнес Тима и отодвинул хлеб с красной икрой.

– Эх, – вздохнул отец, – за такое дело меня при капитализме отец ремнем бы выдрал, а дедушка добавил бы.

– Он хрыч? – спросил Тима.

– Дедушка-то? Он мучеником был, – ответил отец. – Какой же он хрыч?

– А соль ел? – спросил Тима. – Дай соль из рыбки! Отец и мать посмотрели друг на друга, они хотели рассердиться, а сами засмеялись.

На другое утро Тима как проснулся, так попросил у матери:

– Дай пук-пук! Мать не поняла:

– Какой тебе пук-пук?

– Пук-пук!

– Ну какой он, пук-пук, – большой он или маленький, где он живет, или он в коробке лежит?

– Ну пук-пук! – объяснил Тимофей. – Он пук-пук!

– Не знаю я никакого пук-пука, – сказала мама. – Вырастешь, тогда и скажешь. А сейчас давай штаны надевать.

А Тима тут обиделся и так закричал, что с потолка упало немножко извести.

Мать собрала с пола известковые частички, положила их на ладонь и показала сыну:

– Может, это пук-пук?

– Не… Дай пук-пук! – И Тима снова так вскрикнул, что паучок, залегший спать на зиму в запечный уголок, проснулся и подумал, что наступила весна, а в оконном стекле в ответ на крик послышался звон.

– Ну ты скажи хоть, на кого похоже твое пук-пук? – узнавала мать. – На меня или на папу? У кого ты видел его?

– Папа пук-пук, – сказал Тима.

– У папы был пук-пук? Сейчас спросим его. Что же это такое?..

Мать позвонила к отцу по телефону.

Отец думал-думал и не мог вспомнить, что такое пук-пук. Тогда он спросил у своих товарищей, и те не знали. Тогда отец посмотрел в книги – в справочник и энциклопедию, и там не было этого слова.

– Должно быть, он сам выдумал это слово, – сказал отец.

– Не знаю, – сказала мать. – Только он так кричит, так кричит, что потолок валится, стекла звенят, и я скоро состарюсь от него и умру.

– А помнишь, – ответил отец, – когда его еще не было, мы думали, он будет хороший!

– Помню, – сказала мать. – А он и есть хороший! Это он нарочно такой вот… какой есть, а надоест ему, он и перестанет.

– Зачем ты так говоришь? – спросил отец в телефон. – Зачем ты защищаешь маленького музовера?

– Потому что я его люблю, – ответила мать и положила трубку.

– Дай пук-пук! – закричал опять Тима; от его крика сам собой зажегся свет в комнате: слабый выключатель дрогнул от звука и соединил электричество.

Мать обняла Тиму:

– Немой ты мой! Еще сказать не можешь, а уж требуешь! Подожди, я сейчас узнаю. Только но кричи так, от тебя свет зажигается!

Она позвонила в бюро обслуживания и спросила – есть ли такой предмет, живой или мертвый или еще какой, который называется пук-пук. Оттуда ответили: есть; любые продолговатые предметы, сложенные вместе, составят пук илибукет– пук травы, пук колосьев, пук палок, чего хотите пук.

– Нам нужен пук два раза, – сказала мать. – Тима, тебе дать пук цветов, колосьев или палок?

– Не… Пук-пук дай! – закричал Тима.

– Ну ладно, – решила мать. – Давай быстро оденемся, покушаем и пойдем на улицу. Там мы спросим у людей, что такое пук-пук, и купим его в магазине. Хорошо?

Мальчик затряс боковую загородку кровати; он стоял там босой, в одной рубашонке и воевал оттуда.

– Гли, гли, стрыкчик! – закричал Тима.

– Что? – спросила мать. – Ах, электричество! Ты говоришь, – гляди, гляди, электричество! Я сейчас потушу его. Ишь ты какой заботливый!.. Ах ты, милый мой!.. Знаешь что, давай забудем про пук-пук, пусть его нету!

– Дай пук-пук!

Мать думала, что на улице Тима забудет про свой пук-пук. А он посмотрел на милиционера и сказал: пук-пук! Милиционер сейчас же приветствовал Тиму:

– Я вас слушаю, гражданин! Мать объяснила:

– Нам пук-пук нужен. А что это – мы не знаем!

– Вам пук-пук нужен? – задумчиво произнес милиционер. – Вам пук-пук… Сейчас, сейчас… Сейчас мы его отыщем и подарим.

Милиционер отошел с гражданином и гражданкой на тротуар, вынул толстую книгу и стал искать в ней, что нужно было.

– Вам пук-пук, стало быть… Ага! Вот он! Вот он! Пук – промартель утилизации кизяков, трамваи туда четвертый, семьдесят третий…

– Благодарю вас, – сказала мама. – Это не то. Ведь промартель кизяков ребенку не подаришь.

– Так точно: никак нет, ребенку такую вещь не подаришь! – согласился милиционер. – А другого пука пока не имеется, всего один.

По дороге мать зашла с Тимой к Анастасии Макаровне, своей старой подруге.

– Здравствуй, Настя, – сказала мать подруге, – здравствуй, дорогая! А мы пук-пук ходим ищем. У тебя нету его?

– Есть, как же! – ответила Анастасия. Макаровна.

– Дай-дай! – протянул руку Тима.

– А какой тебе пук-пук? У меня их много. Какой ему пук?

– А мы сами не знаем, какой! – объяснила мать.

– А такой! – сказал Тима и закричал так, что кошки замяукали от страха.

– Нашлепать тебя надо и в угол поставить – ишь орало какой! Я бы тебе дала пук-пук!

Мать огорчилась:

– Ну зачем, Настя, ты так говоришь? С детьми так нельзя. Ведь у тебя только кошки были, ты детей совсем не знаешь!

– Ты, я вижу, много знаешь! Ходишь по городу, ищешь, сама не знаешь чего. Ишь педагог какой!

– Я не педагог, Настя, это правда, зато у меня есть кое-что, чего у тебя нету.

– А что у тебя есть?

– У меня материнское сердце есть.

– Подумаешь! Сердце у нее! К твоему сердцу нужно еще голову добавить…

Анастасия Макаровна достала из буфета две большие конфеты и подала их Тиме:

– Ешь, тиран!

– Не, – сказал Тима и уткнулся лицом в материнское пальто.

– Глядите-ка, люди добрые, сам мать мучает, а сам за нее стоит.

– А за кого же! – сказала мать. – Не за тебя, кошатницу.

И они ушли. На улице Тима тихо позвал:

– Мама!

– Чего тебе, сынок?

– Дай пук-пук!

Мать остановилась и с испугом посмотрела на своего сына:

– Тима, а ты ведь и вправду тиран! Ты тиран, да?

– Да, – ответил Тима. – Дай пук-пук!

Они вышли к берегу реки, спустились на пляж и пошли по песку возле воды. На пляже никого не было:наступилаосень, текла одна холодная река. Мать взяла сына на руки и понесла его, а то он устал.

Тима поглядел на воду, как она течет, и вдруг закричал:

– Пук-пук! Вон пук-пук! Дай пук-пук!

Мать посмотрела на поверхность реки; действительно, поодаль от берега плыли какие-то мелкие красные пятнышки.

– Ну как же я тебе достану это пук-пук! – сказала мать.

– Дай пук-пук! – воскликнул Тима, и так пронзительно, что галка, летевшая над ними, сразу метнулась в сторону.

Тогда мать опустила Тиму вниз, села сама на песок, быстро разулась и вошла в холодную воду. Пока она дошла до плывшего пук-пука, вода достала ей почти до пояса; здесь было не мелкое место.

Она собрала пук-пук в горсть и принесла его сыну. Это были маленькие красные бумажные кружочки, конфетти; наверно их побросали с лодок гуляющие люди, или они плыли из парка культуры и отдыха.

– На тебе пук-пук! Нашли наконец!

Тима рассмотрел красные кружочки и отвел руку матери.

– Не, – сказал он.

– Как не? – рассердилась мать. – Зачем же я в реку ходила, я вымокла вся!..

– Дай пук-пук!

Вечером за чаем отец подвинул к себе железную коробочку, открыл ее и достал оттуда ножом крупинки красной икры.

– Пук-пук! – показал Тима пальцем на икру. – Дай пук-пук!

Отец намазал икру на хлеб и дал его сыну.

– Вон что пук-пук-то! Мать улыбнулась:

– А мы его по всему городу искали и в реку за ним лазали! Я так озябла, никак не согреюсь!

Тима поглядел-поглядел на икру и не стал ее есть, а попросил у матери пустого хлеба безо всего. А наутро он потребовал:

– Мама, дай чегошку!

Мать лежала в кровати. Она дышала часто и молчала.

– Мама, дай чегошку!

Мать поднялась было и опять легла.

– Сейчас, Тима… Подожди, мне худо что-то. Я потом дам тебе чегошку.

Они были одни, отец давно ушел на работу.

Тима попросил еще несколько раз чегошку; мать вначале отвечала ему, затем умолкла. Тима вылез из своей кроватки и подошел к матери.

– Ничего, ничего, – прошептала она. – Я скоро встану. Надень тапочки, не ходи босой. Что это со мною такое?

И мать опять забылась. А Тиме не захотелось более че-гошки, ничего ему стало не нужно. Он хотел, чтобы мать снова открыла глаза и посмотрела на него, а мать лежала как чужая и не говорила с ним.

Тима обошел комнаты, пошел на кухню, потрогал там вещи – ножи, мясорубку, краны газовой плиты, – которые нельзя было трогать, и не заинтересовался ими. Он посмотрел в окно; на дворе светило солнце и гавкала знакомая собака Кузька. Но только солнце светило не так ясно, как вчера, а тускло, и Кузька гавкал тихо, как во сне.

Никто не нужен был Тиме; никто не глядел на него таинственным ярким глазом из темного угла, ничто не пугало его и ничто не радовало, будто все предметы вокруг него из живых и знакомых обратились в незнакомых и мертвых. Тима встал на стул, открыл шкаф, где находились отцовские часы, где лежала бритва, где стояли разноцветные коробочки матери, где висело мелкокалиберное охотничье ружье, – куда прежде Тима протягивал руки и кричал: дай-дай-дай-дай… Теперь Тима ничего там не тронул и закрыл шкаф.

– Мама, вставай! – позвал Тима. – Вставай, мама!

Мать не ответила. Тима оглянулся; сумрачно и страшно стало везде; он поскорее забрался к матери в постель, прижался к ее горячему телу и уснул.

Мать заболела воспалением легких, и на другой день ее увезли в больницу, а подруга матери Анастасия Макаровна пришла жить в их дом, где Тима.

– Пока мать больна, я тебе мамой буду! – сказала Анастасия Макаровна. – Давай мирно с тобой жить!

– Не, – произнес Тима. – Ты не мама!

– А кто же я?

– Кошатница.

– Кошатница! – воскликнула Анастасия Макаровна. – Я кошатница!.. Ну хорошо! Попроси только у меня что-нибудь, попроси у меняпук-пук,я из тебя, из тирана, живо пролетария сделаю!.. Я тебе не мама!

Тима влез на кровать, где раньше спала мама, уткнулся в ее подушку и тихо заплакал.

– Мама, – шептал он, – мама! Я не буду соль и пук-пук, и чегошку не буду! Мне не надо!

И Тима стал жить одиноко; он ничего не просил у Анастасии Макаровны и был равнодушен к ней, словно ее не было.

– Без матери-то и не капризничает, – удивлялась Анастасия Макаровна, – неинтересно со мной… Тима! – звала она. – Ты бы потребовал, приказал чего-нибудь, как прежде бывало: дай-дай-дай-дай…

– Дай маму, кошатница! – попросил Тима.

Отец заметил, как томится по матери Тима, и поместил его в детский сад; там емулучшебудет, среди своих ровесников.

Тима сперва оробел было, оставшись в детском саду, в чужой комнате, без отца, без матери. Но его взяла на руки воспитательница Ирина Павловна, мягко прижала к себе и понесла знакомить с ребятами, в группу.

Потом Ирина Павловна сказала Тиме:

– Ты у нас будешь заботиться об одном мальчике, он меньше тебя. Гляди за ним, береги и люби его. Он там вон стоит, его Тишечкой зовут. Будешь дружить с ним?

– Буду, – тихо ответил Тима.

Ирина Павловна подвела к нему конопатого мальчика Тишку, он был меньше Тимы, ему было года три.

– Возьми его за ручку, – сказала Ирина Павловна.

Тима взял Тишку за руку и пошел с ним. На полу в игрушечной комнате Тима поднял сосновую веточку, но Тишка сейчас же выхватил ее у него.

– Мое! – сказал Тишка.

Тогда Тима нашел себе деревянное колечко.

– Мое! – сказал Тишка и отобрал кольцо себе. Тима лег животом на спину деревянной лошади.

– Мое! – закричал Тишка и кричал, пока Тима не встал с лошади, тогда Тишка обхватил рукою лошадиную шею и стал доволен.

– Дай! – потребовал Тима.

– Мое! – ответил Тишка.

– Дай!

– Мое!

Тима схватил Тишку за плечи, а Тишка тоже схватил Тиму, и они закричали-завопили-запищали оба, чтобы напугать друг друга, да только не испугались, а лишь вспотели от злости.

Ирина Павловна подошла к ним.

– Э нет, э нет! – сказала она. – Так не годится. Тима, ведь ты же главный! Зачем ты схватил маленького Тишеч-ку?

Тима молча дышал, потом отдышался и ответил:

– Он мое-мое, а мне тоже мое!

– Добро не поделили! Так ведь на всех хватит! Ну, возьмитесь опять за ручки, гуляйте, скоро обедать будем. Привыкайте друг к другу. Ну, что я вам говорю!

Тима без охоты взял Тишку за руку и пошел с ним во дворик. А во дворике Тишка убежал от Тимы и упал лицом в песчаную горку. Он встал с земли, ему было не больно, а обидно, но никто не знал – больно ему или нет, и он заплакал, как будто ему было больно, – пусть знают. Тима увидел, что это расшибся Тишка-музовер, но так ему и надо, а то он мое-мое говорит, а если всё его, то у Тимы ничего не будет.

Тишка поглядел на Тиму – смотрит ли тот на него, нужно ли ему еще плакать? Тима отвернулся было, а потом снова поглядел на Тишку. Тишка размазал по лицу песок и землю, заморгал плачущими глазами и бросил зажатый в кулаке камешек, ему уже он был не нужен. Тима увидел его грустное, жалобное лицо; Тишке, должно быть, так же было больно, как матери Тимы, когда она заболела. Тима сказал: «Мама!» – и подбежал к Тишке. Он утер ладонью Тишкино лицо, как мать утирала когда-то и его лицо, поднял под мышки Тишку с земли, взял за руку и повел. Пусть он не падает, а то ему больно. До самого обеда Тима водил Тишку за руку, а сам заранее отдавал ему все нужные предметы, чтобы Тишка не кричал: мое!

На другое утро Тиму в детский сад привела Анастасия Макаровна. Она сказала Ирине Павловне, что Тима – это очень упрямый мальчик, но она знает, что нервность и упрямство детей происходят от глистов, поэтому у Тимы следует вывести этих глистов, и он исправится.

– Если бы дело было так просто! – ответила Ирина Павловна. – Скажите, а у Тимы в квартире много кошек и собак?

– Совсем нет, – сказала Анастасия Макаровна, – кошки живут у меня.

– Исследуйте свой организм, дорогая, – посоветовала Ирина Павловна и сняла с Тимы пальто и шапочку.

– А Тишка? – спросил Тима.

– Тишка!.. Пришел, пришел твой Тишка, тебя дожидается.

Тима нашел Тишку, взял его сразу за руку и повел к столу – чтобы завтракать.

А когда Тимина мать приехала домой из больницы, она не пустила Тиму в детский сад. Она обняла Тиму, посадила его к себе на колени и весь день просидела с ним. Тима смотрел на бледное, счастливое материнское лицо и вновь согревался теплом матери. А мать ожидала, когда Тима у нее попросит, потребует что-нибудь или выдумает, чего нельзя понять: это бы ее обрадовало сейчас; но Тима теперь ничего не хотел, ему довольно было одной матери, и он, не отпуская, держался за пуговицу на ее кофте.

Вечером, когда пришел отец, мать сказала Тиме:

– Пойдем завтра опять искать пук-пук или еще чего-нибудь! Хочешь?

– Не, – ответил Тима.

– Почему нет? Пойдем!

– Там Тишка, – сказал Тима.

– Ах, тебя Тишка ждет в детском саду! Что это за Тишка?

– Неужели ты опять полезла бы в холодную воду за этим пук-пуком? – спросил отец у матери.

– А полезла бы! – засмеялась мать.

– М-да, – проговорил отец. – Любить детей ты умеешь, а вот воспитывать едва ли…

– Кто ее знает! Может быть, с любви и начинается всякое воспитание.

Наутро мать не хотела отпускать Тиму в детский сад; она хотела еще побыть с ним денек. А Тима оставил материнскую руку и сказал, как вчера:

– Там Тишка!

Он пошел в переднюю и стал снимать с гвоздика свое пальто.

Тогда мать отвела его в детский сад. И грустно ей стало, что Тима не закричал ни разу ни вчера, ни сегодня, ничего не потребовал от нее, чего дать нельзя, что в сердце его теперь лежит забота о конопатом Тишке. Значит, сын ее растет, воспитывается и как бы уходит от нее. Трудно это для матери. Однако так нужно.

«Прощайте, дети, помните о нас, – подумала мать. – А мы будем жить всегда наготове, чтобы погибнуть за вас или помочь вам».