Церковная История Феодорита и время ее написания. – Объем этого труда: разбор свидетельств Геннадия Массилийского, Феодора Чтеца о св. Иоанна Дамаскина. – Хронологические даты, terminus a quoо terminus ad quem, настоящего сочинения. – Повод к его составлению и взгляд автора на историю Церкви, лежащий в основании его произведении. – Цель Кирского епископа. – Источники: Евсевий, Руфин, Сократ, Созомен и Филосторгий, из коих Феодорит пользовался двумя первыми и последним, но, вероятно, не знал ни третьего, ни четвертого. – Св. Евстафий Антиохийский, св. Афанасий Александрийский, св. Епифаний Кипрский, сборник писем ариан, св. Иоанн Златоуст, Григорий Богослов, Дидим, Ефрем Сирин, Григорий Нисский а другие пособия. – Неизвестные нам в точности письменные источники Феодорита (может быть, Савин) и устные предания или свидетельства очевидцев, – Добросовестное отношение Кирского пастыря к материалу и основательность его известий. – Значение Феодоритовой «Истории», как источника, и общие характеристические черты ее: православность и твердость взглядов и суждений, оригинальность освещении с точки зрения Антиохийца, члена «Восточно-Сирийского» округа, относительная бестенденциозность и беспристрастие. – Недостатки: отсутствие надлежащего прагматизма и некоторые погрешности в хронологии и известиях. – Заключительные выводы.

В ряду исторических работ Феодорита, в обширном смысле, прежде всего обращает на себя внимание исследователя его Ἐκκλησιαστικὴ Ἱστορία, обнимающая довольно продолжительный период и представляющая более или менее целостное и научное воссоздание церковно-исторической жизни за это время1119. Когда написан был этот труд, – этот, во многих отношениях весьма важный, вопрос не может быть решен с полною точностью и окончательною несомненностью. Впрочем, мы достаточно верно знаем хронологические пункты, между которыми должен падать этот момент. Так, в Церковной Истории упоминается закон Феодосия II о разрушении языческих кашиц1120от 435 г.1121и встречаются частые ссылки на Historia Religiosa1122, каковая была составлена не позднее 444 г.1123, почему и первая относится уже к последующему периоду. Равным образом Haer. fab. compedium не редко ссылается на Hist. eccles.1124каковая оказывается составленною ранее «Еретических басней», появившихся после Халкидонского собора1125. У нас остается теперь промежуток в 7–8 лет, в течение коих была завершена «История» Феодорита. Частнее и несколько ближе нужная нам дата может быть определена по некоторым указаниям самого рассматриваемого труда.

1. В 36 (37) гл. V кн. Феодорит дает знать две войны Римлян с Персами при Феодосии II. Говоря о проявлении милости Божией к благочестивому императору, он замечает: τοιοῦτον δὲ τι κἂν τῷ Περσικῷ πολέμῷ πεποίηκεν – ὁ Θεός и несколько ниже пишет: καὶ ἐν τῷ προτέρω δὲ πολέμῷ1126, причем называет Персидского царя Варарана (Βαραράνος, var. – Γοροράνος)1127. А нам известно, что последний воевал при Феодосии II – в 421–422 и 441 г.1128; Феодорит же, несомненно, говорит о вторичном столкновении, на что указывают его слова, что поводом к нарушению мира Персами послужило «затруднительное положение Римлян»1129в каковом они находились в самом начале 50-х годов вследствие похода против Вандалов1130. Отсюда следует, что Кирский пастырь составил свою «Историю» после 441 г.

2. В одном месте автор явно намекает на монофизитские волнения, когда, говоря об Аполлинарии, он присовокупляет: Ἐκ τῆς δὲ τῆς ῥίζης ἐν ταῖς ἐκκλησίαις ἐβλάστησεν ἡ μία τῆς σαρκὸς καὶ τῆς θεότητος φύσις, καὶ τὸ τῇ θεότητι τοῦ Μονογενοῦς προσάπτειν τὸ πάθος, κᾳὶ τἄλλα, ὅσα τοῖς λαοῖς καὶ ὶερεῦσι τὴν διαμάχην γεγέννηκεν. Ἀλλὰ ταῦτα μὲν ὕστερον γεγένηται1131. Здесь очень удачно характеризуется сущность еретических воззрений Евтихия, систему которого Кирский епископ изложил уже в сочинении «Эранист», именно как конфузионизм и феопасхитство. Отсюда: если диалоги знаменуют начальный момент монофизитского движения, а Наer fab. comp. – конечный, то Церковная История дает знать высший, кульминационный пункт его развития. Еретичество еще чувствовало свою силу и не предвидело своего поражения: оно приводило в замешательство церкви, смущало не только простой народ, но и священников. Таково и было положение монофизитства преимущественно после Константинопольского собора при Флавиане – в ноябре 448 года, когда Евсевий Дорилейский изобличил коварного архимандрита и обнаружил для всех его заблуждения. Теперь понятно, что Феодорит занимался своим историческим трудом по миновении этого события, т. е. не ранее начала 449 года.

3. В 38 (39) гл. V кн. Кирский пастырь рассказывает о гонении на христиан в Персии, которое, по его словам, «не утихло и чрез тридцать лет»1132. Поводом к этому преследованию считается «неразумная ревность» епископа (Сузского) Авды1133пострадавшего в 420–421 гг.1134. Согласно этим свидетельствам, составление Феодоритовой «Истории» будет прикрепляться к 451 г., к царствованию Маркиана, ибо тридцать лет представляются уже истекшими. Но это невероятно в виду того, что преемник Феодосия Младшего сразу показал свое нерасположение к монофизитству и отнял у него господственное значение, а об этом yФеодорита нет и речи. Таким образом, инцидент с Авдой не был причиною возникновения Персидского пожара; он только подлил масла в огонь, тлевший до него слабее, может быть, с 418 года1135. Тогда мы получим в результате приблизительно 449 год.

4. Феодорит сообщает о перенесении мощей св. Иоанна Златоуста из Коман в Константинополь1136, бывшем 27-го января 438 года1137. При этом Феодосий II изображается в качестве действительного главы государства, держащего в своих руках бразды правления, κακὁ «νῦν» βασιλεύων, ὁ τοῦ πάππου καὶ τὴν προσηγδρίαν λαχών, καὶ τὴν εὑσεβείαν φυλάξας ἀκήρατον1138. Поеликуже этот Августскончался 28-го июля 450 года, а 25-го числа следующего месяца на престол кесарей вступил Маркиан, то необходимо думать, что Кирский пастырь довершил свой исторический труд не позднее начала этого года, ибо вести о смерти царственных лиц распространялись очень быстро и, по особым условиям, должны были живо интересовать Феодорита, жившего тогда близ Апамии.

5. При характеристике Феодосия II,Феодорит между прочим замечает, что этот император «общницами в славословии имеет сестер» (ἔχει δὲ κοινωνοὺς τῆς ὑμνωδίας τὰς ἀδελφάς)1139. Мы знаем, что у Аркадия были четыре дочери: Флацилла († 431), Аркадия (†444), Марина и Пульхерия, из коих третья скончалась 3-го августа 449 г., а последняя – в 453 г.1140. Так как форма praesens глагола (ἔχει) и plur. дополнения (τὰς ἀδελφάς) вынуждают признать, что в момент, когда Кирский епископ писал V, 36, были живы по крайней мере две Феодосиевы сестры, то ясно, что и исторический труд его вышел не позднее конца 449 г.

В заключительном выводе выходить, что Церковная История Феодорита была написана в 449 г., когда автор ее, по приказу императора, был удален сначала в свой епархиальный городе Кирр, а потом в Апамийский монастырь1141. Говоря так, мы считаем долгом заметить, что эти слова следует понимать исключительно в том смысле, что только теперь названное сочинение было выдано в свет. По своему характеру, как требовавшее не малых сведений и многочисленных справок, оно не могло быть составлено в столь краткий и бурный период жизни Феодорита; по крайней мере, материалы его приготовлялись ранее1142.

В настоящем своем виде Церковная История Кирского пастыря заключает в себе пять книг, но Геннадий Массилийский упоминает о десяти: Sunt ejus (Theodoriti) decem Historiae ecclesiasticae libri, quos imitatus Eusebium Caesariensem scripsit, incipiens a fine librorum Eusebii usque ad suum tempus, id est, a VicennalibusConstantini usque ad imperium Leonis senioris, sub quo et mortuus est1143. Основываясь на этом свидетельстве, Vossius предполагал, что Феодорит продолжил свой труд, но эта часть его погибла1144. Такое мнение совершенно несправедливо, ибо опирается на доверии к лицу, этого незаслуживающему. Что западные, латинские, писатели часто и жестоко погрешали в сообщениях относительно своих восточных собратов, это всего яснее показывает пример Григория В., который заявлял: ipsam quoque historiam (Sozomeni) sedes apostolica suscipere recusat, quoniam multa mentitur, et Theodorum Mopsuestiae nimium laudat, atque usque ad diem obitus sui magnum doctorem Ecclesiae fuisse perhibet»1145. В данном случае папа, по всей вероятности, смешивает Созомена с Феодоритом, который действительно не раз похваляет Феодора Мопсуэстийского1146. Что касается, в частности, Геннадия, то его показание опровергается самим Кирским епископом. В заключении 39 (40) гл. V кн. он заявляет: «Оканчивая свое сочинение, я умоляю будущих читателей вознаградить мой труд молитвами. Моя История обнимает собою сто пять лет, начинаясь безумством Ария и оканчиваясь кончиною достохвальных мужей Феодора и Феодота»1147. Равным образом Евагрий1148, (Епифаний схоластик) Аврелий Кассиодор (V–VI в.)1149и патр. Фотий1150знали только пять книг. Вообще, замечание Массилийского пресвитера совершенно одиноко и ничем не может быть поддержано; как кажется, оно возникло из того ложного соображения, что, продолжая Евсевия и подражая ему, Феодорит составил также десять книг. По если бы Кирский пастырь захватывал эпоху до Льва Старшего включительно, он неизбежно коснулся бы здесь несторианства и евтихианства. Между тем Либерат, выводя монофизитскую ересь из воззрений Аполлинария и в раскрытии их пользуясь сообщениями Кирского историка (V, В),1151ни одним словом не намекает, что дальнейшие события изображались его пером.

Таким образом, известие Геннадия должно быть признано не имеющим под собою реальной подкладки. Но, утверждая это, как несомненный факт, мы еще не расстаемся с вопросом об объеме Феодоритовой «Истории». Дело в следующем. Феодор Чтец говорит: «Петр Монг выкопал останки Тимофея Салофакиола. Об этом повествует и Феодорит»1152. Подобно сему св. Иоанн Дамаскин в Oratio III adversus eos, qui sacras imagines abjiciunt,приводит значительную выдержку, под заглавием: ἐκκλησιαστικῆς ἸστορίαςΘεοδωρήτου, δ́ τόμου, о чуде над некоторыми арианами Олимпием и Евтихианом1153. Обе эти цитаты не находятся в теперешнем Феодоритовом труде и, по-видимому, заставляют допускать существование несохранившейся до нас части. По такая гипотеза немыслима, поелику она невероятна. Первое событие, разумеемое Феодором, случилось в царствование Зенона, приблизительно в 482 году, а второе еще позднее, при Анастасии1154, в 498 или 499 году, причем автор отдаляет себя от этого происшествия, как прошедшего1155. Само собою понятно, что Феодорит не мог рассказывать об этих обстоятельствах, ибо он скончался гораздо ранее, в начале правления Маркианова преемника Льва I. Посему предполагают, что в древности была другая «История» Феодорита Младшего, епископа Алиндского, присутствовавшего на Константинопольском соборе 536 года1156; Тильмон же думает, что этот писатель составил сначала пять книг, в качестве приложения к труду Кирского пастыря, за время от 429 по 457 г. (что в совокупности и видел Геннадий), а после прибавил к ним изложение церковной жизни за последующий период:1157. В этом случае остается решительно необъяснимым, каким образом описание фактов 498–499 г. могло быть в 4 книге (τέταρτος τόμος), как свидетельствует св. Дамаскин, между тем оно должно было выходить за пределы 10-ти. Справедливее думать вместе с Валезием, что защитник иконопочитания извлекает свои выдержки из произведения не Феодорита, а Феодора Чтеца1158. Что до показания этого последнего автора, то об нем нельзя сказать ничего положительного, кроме разве того, что он цитирует сочинение не Кирского предстоятеля.

Итак, Феодориту, епископу Кирскому, принадлежат только пять книг Церковной Истории и именно те самые, которые известны нам ныне. Объем своего труда сам автор определяет в таких словах: Πέντε μέντοι καὶ ἐκατὸν ἐτῶν ῆδε ἡ Ἱστορία περιέχει χρόνον, ἀρξαμένη μὲν ἀπὸ τῆς Ἀρείου λύττης, δεξαμένη δὲ πέρας τῶν ἀξιεπαίνων ἀνδρῶν Θεοδώρου καὶ Θεοδότου τὴν τελευτήν1159. При этом не ясны ни terminus а quo, ни terminus ad quem; они до сих пор не установлены положительно, разделяя ученых настолько, что здесь вполне оправдывается изречение: quot capita, tot sensus. Геннадий начальным моментом считает двадцатые годы Константина В. (а Vicennalibus Constantini), не указывая точной даты; новейшие исследователи колеблются между 320. 822. 328. 324–325 г. относительно исходного пункта Феодоритовой «Истории» и 427. 428–429. 429 г. относительно ее конца1160. Все соображения, на которых зиждутся эти цифры, довольно произвольны, поскольку сам Кирский пастырь не говорит прямо, что нужно считать началом «безумства Ария», но вероятнейшим кажется нам последнее предположение. Феодорит предупреждает читателей, что он будет продолжать Евсевия и далее упоминает о низложении Максенция, Максимина и Лициния1161; но Кесарие-Палестинский епископ останавливается на 324 г.1162а третий из поименованных тиранов погиб в 325 году1163. Отсюда мы заключаем, что точкою отправления Феодорита служит собственно Никейский собор, когда арианское движение разрослось до размеров ереси и сделалось предметом вселенского внимания; все прочее, о чем сообщается до этого исторического события, введено Кирским пастырем в целях научного, генетического изображения волнений и особенно потому, что это было опущено Евсевием. Если это верно, то и заключение Феодоритовой «Истории» можно определить с желательною несомненностью, зная, что она покрывает собою сто пять лет. Никейские отцы действовали с июля по сентябрь 325 года, что в сложении с показанным числом даст 430-й год. Но здесь следует принять в соображение особенности прежнего календаря древней восточной Церкви. В Константинополе год считался с сентябрьских календ подобно тому, как некогда было и у нас на Руси. Такого же счета держались и «восточные», Сирийские писатели, принадлежавшие к Антиохийскому округу, хотя там индиктом обыкновенно принимались календы октябрьские. Впрочем, нужно помнить, что в большинстве случаев новолетие полагалось в октябре даже и у тех авторов, которые писали греческим языком1164. В таком случае мы будет иметь для конечного момента 428–429 г. или 429–430 г., с большею вероятностью в первую сторону. В дальнейших разысканиях нам помогут слова Феодорита, что он прерывает нить своего повествования на кончине Феодора и Феодота, из коих тот предварил своею смертью Антиохийского владыку1165. О последнем до нас сохранилось весьма ясное свидетельство Кирского пастыря. В послании к Диоскору, которое появилось до мая–июня 448 года и, по-видимому, в марте–апреле, он пишет: Ἓξ μὲν ἔτη διετέλεσα διδάσκων ἐπὶ τοῦ τῆς μακαρίας καὶ ὁσίας μνημης Θεοδότου (τῆς) Ἀντιοχέων ἐπισκόπου, τρὶς καὶ δέκα πάλιν ἕτερα ἐπὶ τοῦ τῆς ὁσίας καὶ μακαρίας μνήμης Ἰωάννου τοῦ ἐπισκόπου. Πρὸς δὲ τούτοις ἕβδομον ἐστιν ἔτος τοῦ θεοφιλεστάτου ἀρχιεπισκόπου τοῦ κυρίου Δόμνου1166. Согласно этому заявлению, смерть Феодота должна падать на 428–429 год, что подтверждается и письмом113, где Феодорит замечает: ἐξ καὶ εἴκοσι ἔτη τὴν ἐγχειρισθεισάν μοι παρὰ τοῦ Θεοῦ τῶν ὅλων Ἐκκλησίαν ἰθύνας, οὐ... τυχούσαν μέμψιν ὑπέμεινα1167. За вычетом 26 лет из 448 мы получим 422, а эти в сложении с 6 годами правления Домна дадут в итоге для времени кончины Феодота 428–429 г.

Отсюда результат наш будет таков. Церковная История Феодорита, состоявшая и состоящая из пяти книг, захватывает собою сто пять лет от 324–325 г., когда происходил Никейский собор, до 428–429 г., в котором Антиохийская кафедра сделалась праздною за смертью епископа Феодота. Автор, правда, берет несколько раньше, но исключительно потому, что этого нельзя было избежать в интересах обстоятельности описания дальнейшего течения церковной жизни; иначе – повествование было бы слишком неожиданно, не начиная ab оvо, Кирский епископ избегает лишь ex abrupto. Посему сар. 1 – 5 lib. И имеют значение пропедевтическое, вступительное•, они вводят читателя в смысл последующего рассказа.

Внешним поводом к составлению этого сочинения были просьбы друзей, а более существенным мотивом – желание восполнить пробелы историографии сообщением того, что не было предано письмени «Живописцы, – говорит Феодорит в praefatio к своему труду1168, – изобразив древние события на досках и стенах, конечно, доставляют удовольствие зрителям и сохраняют надолго в свежей памяти то, что давно совершилось. Но историки, употребив вместо досок книги, а вместо красок цветы слов, делают память о минувшем еще более твердою и прочною, ибо искусство живописца сглаживается временем. Посему и я постараюсь описать все, что осталось не внесенным в историю Церкви, потому что равнодушие к славе дел знаменитых и забвение сказаний полезнейших почитаю преступным. Этим именно многократно возбуждали меня к настоящему труду и некоторые из моих друзей. Впрочем, соразмеряя этот труд с своими силами, я боюсь взяться за него и только в уповании на щедрого Подателя благ приступаю к тому, что выше сил моих. Итак: Евсевий Палестинский, начав историю от св. Апостолов, описал события церковные до царствования боголюбивого Константина, а я конец его сочинения поставлю началом моих повествований». Цель Феодорита чисто объективная – рассказать то, что не было упомянуто другими и что заслуживает нрава на внимание потомства. Взгляд самый простой и верный, хотя он и не показывает в авторе истинного историка, с своеобразными, научно выработанными воззрениями на задачи своего изложения. В этом случае Кирский епископ примыкает к Евсевию и прямо продолжает его дело. Собственно в научном отношении здесь нет ни малейшего шага вперед, но это был господствующий, безъизъятный недостаток древней историографии. По справедливому суждению Баура, весь успех заключался здесь лишь в количественном увеличении, а не в качественном возвышении, оригинальности построения по новым принципам. Церковно-исторические сочинения сменяли одно другое подобно периодам времени, почему между ними наблюдается только связь простой последовательности1169или восполнения. Но, не поднимаясь над уровнем своей эпохи, Феодорит твердо держит равновесие с ним. По его мнению, историку должны подлежать единственно τὰ ταῖς Ἐκκλησίαις συμβεβηκότα1170, поскольку это замечательно с какой-либо стороны. Но в чем состоит эта замечательность? Где критерий того, что такое-то событие должно останавливать на себе внимание повествователя, а иное – нет? Чем условливается его церковность, по которой оно и попадает на страницы истории? Эти вопросы сколько важны, столько же и неизбежны. Без решения их невозможно приступать к делу, a известный характер его всего лучше открывает умственный горизонт историка во всех направлениях. Феодорит, при выполнении своей задачи, исходил ив особого понимания церковной жизни. Церковь есть божественное учреждение, предназначенное к совершению спасения людей, чрез оправдание их по вере в Искупителя в таинствах, и воссоединению с первовиновником всего Богом. Как таковая, она «управляется Творцом и Владыкою всяческих»1171, и каждое происшествие в ней предусмотрено высочайшим промыслом Всеведущего. Так, напр., избрание Амвросия на Медиоланскую кафедру, несомненно, было «по божественному решению»1172. Посему, по идее, Церковь должна быть всегда себе равною, способствуя лишь нравственному преуспеянию человечества, но в наших ограниченных условиях она встречает противодействие темных страстей: царство Божие борется с царством тьмы, которое стремится сохранить свое господство вопреки тому и по возможности задержать его развитие. Не имея общения с ангелом, велиар усиливается повсюду нанести ему какой-нибудь вред. Вот – при Константине настал мир, и истина восторжествовала. «Но для лукавого и завистливого демона, губителя людей, невыносимо было видеть плавание Церкви при попутном ветре; он составил злокозненные замыслы и старался потопить ее»1173. Впрочем, все эти ухищрения диавола в конце концов разрешаются его посрамлением и славою правоверных, поелику Господь не редко обращает в ничто козни противника в самом их зачатке. При Констанции ариане задумали уничтожить Никейское исповедание на месте его первоначального происхождения. Послушный их воле император назначил было собор, «но Промыслитель всяческих, зная будущее, как бы уже прошедшее, необычайным землетрясением воспрепятствовал состояться этому собору. Землетрясение разрушило бόльшую часть города и погубило бόльшую часть жителей. Ехавшие сюда епископы, услышав о том, сильно испугались и возвратились в собственные епархии. В этом событии я, – пишет Феодорит1174, – вижу действие Божией премудрости. Так как святые отцы в Никее изложили учение веры апостольской, а собравшиеся теперь в тот же город имели намерение утвердить противное, между тем тожество имени дало бы приверженцам Ария повод обманывать людей простых, поскольку и их собор назывался бы Никейским и мог быть выставляем вместо древнего: то Пекущийся о церквах и рассеял их собрание». С этой точки зрения ересь прежде всего приковывает к себе мысль историка: в ней он усматривает напряжение темных сил поколебать Церковь, которую не одолеют врата адовы и которая помимо сего растет и крепнет, топокоряя себе непослушных, то низвергая их в бездну погибели. Отсюда же ясно соприкосновение и гражданской истории. Она не вне правления Творца; она подлежит влиянию Его промыслительного руководительства и уже потому претендует на известное значение в рассказе о церковно-исторических событиях. Благочестивый и возбуждавший прекрасные надежды в православных Иовиан скончался весьма рано. «Я думаю, – рассуждает Кирский пастырь1175, – что общий Распорядитель всего, хотя, для обличения нашего злонравия, и показывает нам блага, но потом снова отнимает их, научая нас чрез то, как легко для Него подать нам все, что Ему угодно; а этим Он обличает нас, что мы недостойны благ, и располагает к лучшей жизни». Политическая жизнь и ее тревоги и волнения сами по себе не важны, но они так или иначе касаются Церкви, затрагивают ее интересы, соответствуют ее видам или идут против них. Только в этом отношении они и замечательны, как одно из средств к поступательному шествию царства Божия, замедляемого или ускоряемого в его стремлении к достижению конечной цели, когда будет Бог все во всем (1Кор. IV, 28). В противном случае – политика совершенно безразлична для церковного историка; его взор скользит по векам, и бури последних лишь изредка и мельком появляются под его пером. Одним словом, гражданско-политические происшествия входят в церковную историю по мере своего касательства с Церковью, но не более.

Значит, предметом всякого церковно-исторического сочинения, по Феодориту, служат «церковные события», которые известным образом относятся к развитию царства Божия на земле в его борьбе за всеобщее преобладание над людьми. Материал для историка обилен и неисчерпаем, поскольку и в лучшие эпохи заветный идеал Церкви не осуществляется вполне ни с качественной стороны, – в должном совершенстве ее членов, – ни в количественно-пространственном, – в повсюдности распространения ее в мире. Здесь Кирский пастырь несколько совпадает с Сократом, но превосходит его широтою кругозора и глубиною взгляда. Константинопольский схоластик мыслил, что ему «пришлось бы молчать, если бы в Церкви не возникло разделений и беспокойств»1176, «ибо, когда воцарится мир, желающие писать историю не будут иметь предмета»1177. Феодорит полагал, что полнота истины in re не может быть достигнута сразу, хотя и составляет неизбежное pium desiderium; она лишь постепенно приобретается в историческом процессе, пока звенья исторической цепи не сомкнутся, пока существующее in abstracto, – по законоположению Господа, – не станет действительным фактом не только в среде избранных служителей, но во всех и везде. На этом пути необходимы потрясения, поелику есть враг всякого добра, диавол, с его неискоренимою жаждой зла и неукротимою злобой к благу. Отсюда, ереси естественно входят в круг рассмотрения повествователя, как явление в пределах самого земного царства Божия, ибо демон находит людей, удостоенных наименования христиан, и употребляет их в орудие своих замыслов.1178Здесь выражается рост Церкви с внутренней стороны, – в ее стремлении к всецелому проникновению своих исповедников в вере, любви и благочестии. Тут мыслимо самое бесконечное разнообразие степеней, но всегда ниже законного уровня, a потому историк опять имеет пред собою необъятное поприще, ибо он должен изображать жизнь Церкви во всей ее целости. И поведение пастырей, их деятельность, монашество, клир и народ, учение и просвещение равно заявляют неотъемлемые права на внимание летописца. Само собою понятно, что и объем истинных христиан, то увеличивающийся, то сокращающийся, должен быть отмечаем с не меньшею подробностью. Это один из моментов восхождения Церкви от силы в силу. Ко если так, если задача историка – описать победное шествие богоучрежденного царства, то все случайные замешательства в нем оказываются несущественными; они просто несчастные недоразумения, плод неустранимой человеческой ограниченности. «Намереваясь рассказывать о причиненной Иоанну (Златоусту) обиде, я, – говорит Феодорит1179, – стыжусь другой доблести обидчиков и потому попытаюсь скрыть их имена», «При том события печальные, но моему мнению, надобно описывать короче и прикрывать погрешности единоверных деятелей».

Таковы исторические воззрения Кирского епископа. Они не отличаются особенною новизной и импонирующею оригинальностью, но все-же им нельзя отказать ни в справедливости, ни в основательности. Посему освещаемый ими и покоящийся на них труд должен был носить на себе отпечаток научной серьезности и осмысленности. Однако достоинство всякого исторического сочинения определяется не одними принципами исследования. И они, конечно, придают некоторое значение появляющимся работам, но для нас гораздо интереснее их самостоятельность, улавливающая их важность в качестве источника. Это особенно применимо к древней историографии, где прогресс был по преимуществу количественный. Итак: первый вопрос о том, откуда добыт материал – из непосредственного ли знакомства с памятниками или чрез вторые руки – и какова его ценность? Это значит, что мы должны рассмотреть «Историю» Феодорита в ее отношении к раннейшим повествованиям.

Сам автор выставляет своим намерением τῆς ἐκκλησιαστικῆς ἱστορίας τὰ λειπόμενα συγγρἀψαι1180. По прямому и естественному смыслу, эти слова указывают лишь на желание изобразить то, чего еще не коснулось перо повествователя после Кесарийского пастыря. «Евсевий Палестинский, начав историю св. Апостолов, описал события церковные до царствования боголюбивого Константина; а я, – замечает Феодорит1181, – конец его сочинения поставлю началом моих повествований». Но это желание восполнить абсолютно чистый пробел не исключает соприкосновения с раннейшими или современными летописными сказаниями. Правда, Паралименон названа так потому, что τῶν παραλειφθέντων ἕτεροί τινες ἱστοριογράφοι γεγένηνται1182, однако же здесь затрагивались и материи известные. «Чего не внес в историю писавший книги Царств, то, собрав из многих книг пророческих, совокупил воедино принявший на себя этот труд, но многое и из написанного там привел в один порядок с описанным у него, чтобы сохранить связь в бытописании»1183. Отсюда открывается возможность расширения задачи Феодорита. Валезий думал, что τὰ λειπόμενα vult dicere Theodoretus, se ea scriptum quae ab aliis qui sua aetate historiam ecclesiasticam scripserant, Socrate scilicet ac Sozomeno, fuerant praetermissa... Nam quemadmodum Ioannes evangelista, cum trium aliorum Evangelia perlegisset, ad scribendum impulsus esse dicitur, eo consilio, ut quae ab aliis omissa fuerant, ipse suppleret; ita fere Theodoretus, post Socratem atque Sozomenum ad scribendam historiam rerum ecclesiasticarum se contulisse mihi videtur, ut ea quae eorum diligentiam fugerant, posteris traderit1184. Эта интерпретация довольно произвольна, и теоретические соображения в ее пользу весьма непрочны. Так, Валезий ссылается на свидетельства древних и на то, что Феодоритова «История» явилась в свет после Сократовой и Созоменовой1185. Но все показания Кассиодора, патр. Фотия, Евагрия и Никифора Каллиста слишком неопределенны; они ничем не дают знать взаимного отношения цитируемых историков и даже не соблюдают хронологического порядка1186. Что касается второго аргумента, то и он заключает в себе мало убедительности. Соглашаясь с тем, что Кирский епископ писал позднее Сократа и Созомена1187, мы ничуть не подтверждаем этим, что он заимствовал у них свои сведения. Если, по Гарнаку1188, Созомен рассчитывал, что его плагиат из Сократа останется незамеченным в кругу его читателей, то еще более возможно, что оба эти автора были неизвестны Феодориту. И это тем вероятнее, что промежуток времени между моментом издания его труда и работ тех писателей не особенно значителен, а средства распространения книжных новостей тогда были слабы. С теоретической стороны гипотеза Валезия о взаимном пользовании историков лишена незыблемых опор1189, посему она находила и находит не мало противников с самого ее возникновения до наших дней; при общем сочувствии, она встречает не менее резкую оппозицию Гольцгаузена, Баура, Гфрёра и Гюльденпеннинга (?)1190). Поэтому окончательное суждение может быть приобретено только чрез внимательное сличение. К этому мы теперь и приступим.

Феодорит, несомненно, знал Евсевия и брал у него некоторые сведения. Мы разумеем здесь, конечно, не Церковную Историю, но «Жизнь Константина», о которой выразительно упоминает сам Кирский епископ. Говоря о том, что этот полуарианин сознавался в исконности термина «единосущный» в своем послании к Кесарийцам, он ссылается еще на «другое сочинение Евсевия, где он превозносит похвалами образ действий Константина Великого»1191. Равным образом в речи о смерти этого Августа он упоминает: «какой чести удостоилось его тело и сколько времени оставалось оно в царском дворце, – так как начальствующие ожидали прибытия его сына, – о том писать считаю излишним, потому что это описано другими, сочинения которых не трудно прочитать»1192. Неоспоримо, что и в данном случае предполагается Евсевий, посвятивший не мало страниц этим печальным событиям1193. Отсылая читателей к Vita Constantini1194, Феодорит приводит даже буквальные выдержки из нее с ясным обозначением автора1195.

Этот источник был не особенно пригоден для целей Кирского епископа, и потому он черпал из него не так много. Можно отметить следующие пункты соприкосновения. Отсюда взяты сообщения о представленных императором удобствах к передвижению епископов в Никею и во время пребывания их в этом городе1196, описание дворцовой палаты, где происходили торжественные заседания отцов, самого Константина1197и прощальной трапезы, по окончании собора1198. Из этого же историка извлечены и некоторые документы: 1) Послание царя пастырям, не участвовавшим в Никейских совещаниях1199; 2) его же письма к Евсевию Кесарийскому о созидании, обновлении и расширении церквей1200и 3) о приготовлении свитков Св. Писания1201; 4) его же послание к Макарию Иерусалимскому о построении храма1202; 5) его же послание к Сапору о христианах1203; 6) его же послание к Тирскому собору1204. Большая часть этих памятников находится и у Сократа (№№ 1. 2. 3. 4), что может возбуждать подозрение относительно непосредственности появления их в Церковной Истории Феодорита, поскольку Константинопольский адвокат читал Евсевиеву «Жизнь Константина»1205. Эта догадка весьма естественна, но она не может быть оправдана научно. Если Сократ имел Евсевия, то не менее сего достоверно, что он был доступен и Кирскому епископу помимо этого схоластика и Созомена. Это видно из цитат H. Е. I, 12 (13) и из того, что №№ 5 и 6 исключительно ему свойственны, так как письмо к Сапору передается у Созомена в вольном пересказе1206. Кроме того, в свою защиту мы сошлемся еще на одно обстоятельство. Сократ сообщает письмо Константина к Макарию в ряду памятников, касающихся Никейских деяний, что очень неудачно. Сам он после упоминает о нем в рассказе об обретении креста Господня1207, и здесь-то именно и было бы ему законное место. Феодорит представляет дело сообразнее с истиной и очевидно, независимо от Сократа. Наконец, все эти послания приводятся у последнего вместе и без надлежащих пояснений; Кирский епископ размещает их, – хотя и не всегда правильно и не редко согласно с Сократом1208, – и поставляет их в нужную связь с соприкосновенными событиями, руководствуясь заметками Кесарийского пастыря1209.

Итак, Феодорит обязан Евсевию многими документальными справками, где трудно было ожидать от него пристрастия, лести или прямого искажения1210; во всем же прочем он встречал мало подходящего материала у Кесарийца и относился к нему довольно осторожно, смягчая слишком цветистый язык и неприятный ему тон пышного панегирика1211. Однако же и здесь внимательность Кирского пастыря к современнику арианских распрей оказала ему услугу в целях правдивого изображения событий. Так, он, но уважению к авторитету Евсевия, утверждает, что вера принята была единогласно1212и собственноручно скреплена всеми присутствовавшими, за исключением Секунда Птолемаидского и Феоны Мармарикского1213, между тем Сократ ошибочно указывает пять таких лиц1214.

Кроме Евсевия Феодорит имел пред собою и «Историю» Руфина. Обыкновенно указывают1215на рассказ Кирского пастыря о почтении императора к исповедникам. «Заметив, что у некоторых (из епископов) исторгнуто по правому глазу, и узнав, что это страдание они потерпели за твердость в вере, он (Константин) прикасался губами к их язвам с полною верой, что извлечет отсюда благословение для своей любви»1216. Руфин пишет: «К Пафнутию Константин чувствовал такое уважение и расположение, что, призывая его во дворец, часто обнимал его и с горячею любовью целовал (avidioribus osculis demulceret) глаз, исторгнутый за исповедание веры»1217. Феодорит только обобщает повествование Аквилейского пресвитера: явление вполне понятное при заимствовании и у Кирского епископа тем более естественное, что, по его словам и1218, в Никее было «много мужей, украшавшихся дарами апостольства; много было и таких, которые, но выражению божественного Апостола (Гал. VI, 17), носили язвы Господа Иисуса на теле своем». В числе их далее называются Иаков Низивийский, Павел Неокесарийский (при Евфрате) и Пафнутий Египетский.

Тирский собор описывается согласно Руфину. По Феодориту1219, «тут сперва привели одну, распутной жизни, женщину, которая бесстыдно кричала и говорила, что она дала обет девства и что Афанасий, принятый ею, как гость, изнасиловал ее и растлил против воли. Лишь только женщина произнесла это, вошел обвиняемый, а вместе с ним и один достохвальный пресвитер, по имени Тимофей. Судьи тотчас же приказали Афанасию отвечать на это обвинение, но он молчал, как буро бы не был Афанасий, a Тимофей сказал женщине: так я когда-то имел связь с тобою, жена? я ходил в твой дом? Тут она стала еще бесстыднее кричать, подошла к Тимофею, подняла руку и, указывая на него пальцем, говорила: да, ты отнял у меня девство, ты лишил меня целомудрия», У Руфина мы читаем: «Прежде всего выступила с обвинением некоторая женщина, говоря, что она приняла некогда Афанасия, в качестве гостя, и неожиданно была изнасилована им ночью. Приказано было ввести Афанасия: он входит со своим пресвитером Тимофеем и просит его, чтобы, когда женщина кончит и сам он будет молчать, тот отвечал на ее речи. Лишь только подученная заранее женщина замолчала, Тимофей обратился к ней с такими словами: так это правда, жена, что я когда-то останавливался у тебя и, как ты утверждаешь, изнасиловал тебя? Тогда она (что сообразно с бесстыдством подобных женщин) с бранью сказала: да, ты, ты меня изнасиловал, ты осквернил в том месте мое целомудрие»1220. Совпадение здесь слишком близкое и тесное, чтобы не видеть причинной зависимости обеих редакций: у Феодорита та же подробность, та же живость и конкретность изображения, что и у Руфина. Все прибавки, напр. об обете девства, составляют естественный вывод из выражения: tu in illo loco commaculasti castitatem meam. Поэтому ни в каком случае нельзя думать, что Кирский епископ воспроизводит Созомена, передающего этот Эпизод слишком обще1221и, вероятно, также по Руфину.

Рассказ об исповеднике Феодоре, подвергнутом мучению префектом Антиохийским Саллустием по приказу Юлиана1222, носит на себе явные следы производности из повествования Руфина1223и совпадает с ним, как хорошая копия с оригиналом. Посредство Сократа, цитирующего Аквилейского историка1224, совершенно невероятно вследствие некоторых различий, допущенных по вольности Константинопольского схоластика. 1) Сократ утверждает, что Отступник хотел воздвигнуть гонение на христиан в роде Диоклитиановского. Феодорит, согласно с Руфином1225, видит здесь проявление гнева, вспыхнувшего в императоре из-за посрамления его при перенесении мощей св. Вавилы, и ни о каких широких замыслах Юлиана не упоминает. 2) По Сократу, язычник Саллустий «задержал многих христиан и некоторых заключил в темницу, a одного юношу, но имени Феодора, приведенного к нему язычниками, подвергнул пытке». Кирский епископ сообщает, что префект «схватив одного, случайно проходившего по площади, юношу», что подтверждает и Руфинunum quendam adolescentem qui primus occurrit. 3) По Феодориту, Феодор был терзаем «с самого утра до конца дня» (ἕωθεν ἀρξάμενος, μέχρι ληγούσης ἡμέρας), что находит соответствие только у Руфина: а prima luce usque ad horam decimam. 4) По Сократу, Феодора истязали до тех пор, пока не сочли мертвым; этого нет ни у Руфина, ни y Феодорита. Ясно, что содействие Константинопольского адвоката не могло давать Кирскому пастырю опоры для такого сближения с Руфином.

Феодорит передаст о разрушении идола в храме Сераписа1226, как кажется, но сказанию Руфина1227. Отсюда он заимствует описание самого храма, «огромного и прекрасного по всей земле»1228, – статуи, посредством которой жрецы обманывали простой народ1229и которая своими размерами приводила в ужас жителей Александрии1230и легенду о том, будто по низвержении истукана потрясется земля и все подвергнется совершенной гибели1231. Посему τινές Феодорита, по нашему мнению, отсылает к Руфину. Сократ1232и Созомен1233в своих изображениях не имеют характерных черт сходства с Церковною Историей Кирского епископа.

Итак, наряду с Евсевием, Феодорит самостоятельно и усердно изучал Руфина1234, который затрагивал предметы и вопросы, для него более интересные. Впрочем, и здесь зависимость довольно слабая, поскольку Кирский историк берет сравнительно немного, да и то употребляет по своим видам и совершенно самобытно. Он усматривал в Руфине небесполезного помощника и советовался с ним лишь там, где другие были безгласны. Руфин служил Феодориту в незначительных мелких одолжениях.

Пока мы видим нашего историка на высоте своей задачи; он честно собирает нужные сведения и своеобразно применяет их к своей цели. По вот пред нами систематические труды арианствующего Филосторгия, новацианствующего по симпатиям Сократа и монахолюбивого Созомена. Отношение к ним Феодорита есть проба его исторического значения, которое после сверки с ними некоторые уменьшают чуть не до нуля. Крайне пристрастный к работам церковных авторов и капризно, даже наивно, придирчивый к ним Иееп (Jeep) окончательно изгоняет Феодорита из пантеона труженников исторического знания и буквально закидывает его грязью. Он не может говорить о нем иначе, как с язвительною иронией, кислою усмешкой и снисходительным пренебрежением. «Это, – пишет Иееп1235, – без сомнения самый незначительный в ряду греческих церковных историков. Он тем далее отступает на задний план, что, неоспоримо, писал позднее Сократа и, может быть, Созомена. Валезий понимает τῆς ἐκκλησιαστικῆς ἱστορίας τὰ λειπόμενα συγγράψαι, как обозначение желания Феодорита восполнить то, что опустили его предшественники и именно – Сократ и Созомен. Но этому прямо противоречить то обстоятельство, что, хотя Феодорит и привносит несколько новых документов, он в гораздо большей части трактует о том же, что и названные авторы, и приводит те же документы, какие имеются и у них». Все эти голословные рассуждения ничего не доказывают. Что Феодорит выдал свое сочинение после Сократа и Созомена, – это нимало не унижает его. Что он читал их и даже пользовался ими, – это свидетельствует лишь о его стремлении к совершенству, к тому, чтобы не пропала в тьме веков достопримечательная йота или черта, коль скоро она у него встречается, в чем сознается и строгий Иееп. Но ему, видимо, хочется аргументировать ту мысль, что Феодорит почти все заимствовал y своих сверстников, даже самые памятники, а с своей стороны не сделал ничего иного, как прикрасил и исказил свои оригиналы. Обвинение это настолько серьезно и решительно, что требует самого внимательного суда, долженствующего определить быть или не быть «Истории» Кирского пастыря. Рассмотрим дело в том порядке, которого держится Иееп, и с тою подробностью, какой оно заслуживает1236, чтобы по возможности прекратить путаницу воззрений и бесконечные споры pro и contra.

По Иеепу, Феодорит знал Сократа; это ясно из II, 14, «где он точно (genau) выписывает тоже место из Афанасия, что и Сократ II, 28, и в той же связи, но из praef. к lib. II нам известно, что Сократ сам читал Афанасия, а потому удачный подбор выдержек был сделан им и не может быть сведен к раннейшему источнику, которым мог бы пользоваться Феодорит»1237.

Аргументация весьма неубедительная, поскольку этот же критик утверждает, что иногда Кирский епископ прямо (direct) обязан Афанасию1238и, значить, обходился без чьих-либо услуг. Не говоря в настоящий раз об «Истории», мы сошлемся лишь на «Эранист», где Феодорит указывает 6 отдельных Афанасиевых произведений (Послание к Епиктету Коринфскому. ἀπολογία ὑπερ Διονυσίου Ἐπισκόπου Ἀλεξανδρείας. Ὁ περὶ πίστεως λόγος μείζων. Ὁ πρὸς αἵρεσεις λόγος β́. Ὁ πρὸς Ἀριανοὺς τόμος. Ὁ περὶ ἐνανθρωπήσεως Λόγος) и извлекает из них 28 подходящих цитат1239. Уже отсюда видно, что св. Афанасий был знаком Феодориту ближе и лучше, чем Сократу, который пред началом своего труда не имел достаточного понятии об этом святителе (что странно и не извинительно в историке, описывающем Никейскую эпоху) и получил некоторые его сочинения чисто случайно1240. Но обратимся к самому тексту. В Lib.II, сар. 11 (Vales. 14)1241Феодорит рассказывает о событиях в Александрийской церкви по удалении оттуда св. Афанасия и назначении на его место арианина Георгия. Характеризуя этого царского ставленника, как медведя или барса, он далее ссылается на авторитет пострадавшего владыки и приводит длинную выдержку из его «апологии»1242. Этот же отрывок мы находим и у Сократа, который хочет показать, «что сделал Георгий в Александрии»1243. Цель y обоих одна и та же, что обусловливало и самый выбор, так как Apologia de fuga sua не представляла ничего другого, соответствующего выполнению такой задачи. Уже это объясняет несколько факт совпадения цитаты без взаимного пользования, каковое немыслимо и по причине немалых разностей между Сократом и Феодоритом. Первый начинает свое извлечение такими словами св. Афанасия: «Искавшие нас умертвить снова пришли в Александрию, – и последнее было хуже первого. Воины вдруг окружили церковь, – и вместо молитв произошло то, что бывает на войне»1244. Здесь автор намекает на обстоятельства своего изгнания чрез Сириана, – и Сократ весьма неудачно ограничивается этими темными строками, не раскрывая действительного их значения. Кирский епископ более благоразумно опускает их. Это, конечно, не свидетельствует еще непременно о его независимости, но важно тут побуждение, по которому Феодорит поступил подобным образом. Он уже выше сообщил περὶ τῆς τρίτης ἐξορίας αὐτοῦ (Ἀθανασίου) καὶ φυγῆς1245и именно по показаниям самого пострадавшего в той-же Apologie de fuga sua1246. Этого отрывка нет ни у какого другого историка, и он взят самим Феодоритом, который выписывает из своего источника настолько точно, что даже вносит замечание: «как и прежде было сказано», поелику в самой «апологии» мы наблюдаем такое распределение разумеемых нами мест. Отсюда следует, что Феодорит сам читал Афанасиеву «апологию» и не нуждался в пособии Сократа1247. В противном случае он воздержался бы от сокращений, не зная действительного смысла зачеркиваемых фраз, каковой мог проясняться для него только при непосредственном знакомстве с подлинником. Единственно при этом предположении можно понять, почему Кирский епископ не находит нужным излагать в общих выражениях то, что подробно и документально было изображено выше. Итак, дата ante не за Иеепа, а против него. Тоже должно сказать и о самом заключении, где Феодорит ссылается на несохранившееся нигде послание св. Афанасия к девам (παραμυθητιοὺς λόγους ταῖς παρθένοις)1248. Наконец, в самой редакции встречаются существенные разности. По Сократу, не погибшие от мук и одна девица была отправлена в большой оазис (πάντας τοὺς περιλειφθέντας ἀθρόως, καὶ τὴν πάρθενον ἐξώρισαν εἰς τὴν μεγάλην Ὄασιν)1249, как и у Афанасия1250; Феодорит читает: καὶ τὰς παρθένους1251. В числе сосланных Сократ называет епископов Аммония, Тмуиса (Θμοῦϊν), Гая, Филона, Ерму, Плиния, Псеносириса (Ψενόσιριν Ψενόσιριν), Ниламмона, Агафона, Анагамфона,Аммония, Марка, Драконтия, Аделфия, другого Аммония (ἀμμώνιον ἕτερον), другого Марка (ἕτερον Μάρκον), Афинодора и пресвитеров Иеракса и Диоскора1252. Кирский епископ указывает Аммония, Муия (Μοῦϊον), Гая, Филона, Ерму, Плиния, Псиносириса (Ψινόσιριν), Ниламмона, Агания, Анагамфона, Марка, другого Аммония, другого Марка, Драконтия, Аделфия, Афинодора, Иеракса и Диоскора1253. У Афанасия, согласно с Феодоритом, поименованы только 18 лиц, с выпуском лишнего Аммония1254.

Внимательный анализ II, 11 (14) Феодорита не приводит с необходимостью к мысли о заимствовании его из Сократа и даже прямо устраняет эту догадку, как произвольную. Во всяком случае, больше вероятности на той стороне, что в данном случае оба историка совершенно независимы. Это единственное место, на которое опирается Иееп, и если оно не говорит с неотразимостью за него, то понятно, без рассуждений, насколько шатко его резкое и аподиктическое заключение.

Но, – настаивает немецкий критик1255, – своими многочисленными документами, которые у Феодорита общи с Сократом, он обязан последнему. В пример сего отмечаются1256: Theodoret. I, 9 (8)­Socr. 1, 9; Theodor. I, 10 (9)­Socr. ibid.; Theodor. И, 12 (11)­Socr. I, 8; Theodor. I, 14 (13)­Socr. I, 38 (Sozom. II, 30). Можно сюда прибавить еще II, 1 (Val. 2) ­ Socr. II, 3 (Sozom. III, 20); II, 9 (V. 11) ­ Socr. II, 23; II, 15 (V. 19. 20) – Socr. II, 37; II, 16 (V. 21)­Socr. II, 41. Один из этих памятников (Theodor. I, 10 (9) ­ Socr. I, 9) мы уже рассматривали выше1257и свели его к Евсевию; теперь сверим другие. 1) Послание Никейского собора кАлександрийской церкви1258, не встречающееся в древних сказаниях, имеется у Сократа1259, но Феодорит сохранил в окончании слова: «Троица единосущная и вечная» (Ἡ Τριὰς ὁμούσιος καὶ ἀΐδιος), каких нет у этого историка. Заимствование тут невозможно, потому что по отношению к документам мыслимы лишь сокращения, но не расширения. Прочие подлинники: 2) Послание Евсевия к Кесарийцам1260; 3) Послание Афанасия к Апиону(Серапиону)1261; 4) Послание Константина II к Александрийцам1262; 5) Второе письмо Констанция к Афанасию1263; 6) Два соборные послания епископов, собравшихся в Аримине, к Констанцию1264; 7) Неправая вера, изложенная в Нике Фракийской1265– могли быть известны Феодориту как из Сократа1266, так и из Афанасиевых De decretis Nicaenae synodi1267, Epistola ad Serapionem1268, Apologia contra Arianos1269, Epistola de synodis Arimini in Italia et Seleuciae in Isauria celebratis1270. Что все эти памятники перешли на страницы «Истории» Кирского епископа через Сократа, за это нет неопровержимых данных, a касательно некоторых имеются веские доказательства непосредственного знакомства автора с произведениями Александрийского владыки. Так, о смерти Ария Сократ говорит частью на основании слухов и частью по посланию Константина I1271. Феодорит прямо цитирует письмо Афанасия к Апиону1272которое, по манускриптам сочинений последнего, было адресовано Серапиону1273. Не столь ясно это в остальных случаях, но не имеется несомненных признаков посредства Сократа1274; оно было бы не отрицаемо лишь тогда, когда было бы раскрыто, что у Феодорита нет ничего больше, чем у Константинопольского схоластика. На самом деле этого утверждать нельзя. Сократ, конечно, стоит ближе к Афанасию, – и это вполне понятно. Мало подготовленный, хотя и способныйдля широкой и беспристрастной исторической работы, он сильно подчинялся случайно попадавшемуся ему источнику. Как при начальной редакции своих первых двух книг он слепо следовал Руфину, подобно сему и по получении сочинений Афанасия он не менее точно копирует этого писателя. В значительной мере он был рабом случая, дававшего ему какой-либо материал. Всесторонне образованный, обладавший громадною патристической эрудицией, – Феодорит не был ограничиваем столь печальною необходимостью. Он трудился самостоятельно и своеобразно подбирал нужное для его целей. Посему связь его с св. Афанасием не бросается в глаза слишком резко. И это есть выгодно рекомендующая Кирского епископа черта свободы и господства. Результат нашего изыскания ясен сам собою: заимствование Феодоритом из Сократа не только не доказано Иеепом, но и весьма сомнительно, поелику больше вероятности на стороне тех, которые защищают сведение этих лиц друг другом. Если таково заключение в применении к сравнительно опасным местам, то все прочие примеры противного скорее должны подтверждать его, с устранением мысли о плагиате. Допускают, что «содержание рассказа (о сожжении Константином В. жалоб на епископов) Феодорит мог заимствовать у Сократа (I, 8) или Созомена (I, 17), у которых есть подобный же рассказ». Побуждением к этой догадке служит то наблюдение, что Кирский пастырь значительно расходится здесь с Руфином, ибо между ними «общего осталось лишь то, что император не пожелал разбирать жалобы на епископов и сжег их»1275. Это совершенно справедливо1276, но дальнейшие соображения ложны. Руфин передает, что собравшиеся в Никее часто обращались к Константину с жалобами, почему он назначил определенный день для этого. Приняв записки, он сказал докладчикам, что им, в виду неотъемлемых и богодарованных прав над обыкновенными смертными, неприлично искать суда мирского, светского, а должно ждать божественного решения, и потом приказал сжечь их libellos, чтобы оградить честь и достоинство священников1277. Сократ сообщает тоже самое, но речь императора y него особая: «Христос повелел отпустить брату, если желаешь отпущения себе»1278. В существенном он зависим от Руфина, хотя изменяет его, может быть, не без влияния Евсевия, который помещает прощальное слово Константина к епископам1279. Созомен почти вполне совпадает с Руфином и только подцвечивает сухую речь Аквилейского пресвитера1280. Феодорит стоит вне всех этих авторитетов. Вот что мы читаем у него; «Какие-то сварливые люди взнесли обвинение на некоторых епископов и свои доносы подали царю письменно. Царь, пока еще не было восстановлено согласие между епископами, принимал это и, сложив все это в одну связку, запечатал своим перстнем и приказал хранить; но потом, когда мир был утвержден, он принес поданные ему доносы и в присутствии епископов сжег их, утверждая клятвенно, что не читал ничего тут написанного. Не нужно, – говорил он, – проступки иереев делать общеизвестными, чтобы народ, получив отсюда повод к соблазну, не стал грешить без страха. Сказывают, Константин прибавил к этому и следующее: если бы ему самому случилось быть очевидцем греха, совершенного епископом, то он покрыл бы беззаконное дело своею порфирой, чтобы взгляд на это не повредил зрителям. Высказав такой урок и воздав такую честь иереям, он повелел каждому отправиться в свою паству»1281. Весь этот эпизод оригинален с начала до конца и не имеет ни одной точки соприкосновения с какими-либо древними повествованиями. Он заставляет признать для Феодорита особый источник, каковой отмечен у него термином φασί и сказывается уже при изображении членов Никейского собора. «Впрочем, – пишет Кирский историк1282, – это божественное и приснопамятное собрание не обошлось без людей и противного свойства: в нем участвовали также, хотя и в небольшом количестве, люди коварные, подобные подводным камням; они скрывали свое нечестие и тайно одобряли богохульное учение Ария», Кляузы, очевидно, шли из этой среды, принадлежавшей к участникам заседаний, о которых Феодорит имел свои сведения из неизвестного нам в точности сказания: это есть самостоятельное, исключительно ему свойственное, известие1283. Если же так, то и все подозрения относительно достоверности сообщений Кирского епископа и даже упреки в намеренной фальсификации1284оказываются фактивными. Можно думать только, что свое свидетельство Феодорит предпочел Руфину.

Новые подтверждения мысли о зависимости Кирского историка от Сократа представляет Гюльденпеннинг в своем исследовании: Die Kirchengeschichte des Theodoret vonKyrrhos (Halle. 1889). К сожалению, мы имели удовольствие познакомиться с этим солидным трудом лишь в то время, когда настоящая глава лежала у нас в листах для окончательной корректуры. Посему мы вынуждены ограничиться теперь немногими замечаниями относительно этого ученого.

Гюльденпеннинг находит соприкосновение между Феодоритом и Сократом в трех местах: I, 8 (Vales. 9). I, 14–15 (V. 15 – 16). I, 29 (V. 31).

В первом случае Кирский епископ в самых кратких чертах передает о Мелетии, который был удостоен епископского рукоположения, но потом, за некоторые проступки, Петром Александрийским лишен сана и стал производить в Фиваиде и Египте шум и смятения1285. Хотя об этом упоминают Евсевий (Vita Const. II, 62. III, 4) и Созомен (H. Е. I, 24), однако же Гюльденпеннинг думает1286, что у Феодорита мы имеем сжатое изложение пространного рассказа Сократа1287, поелику у обоих за ним следует соборное послание Никейское, заключаемое заметкой о современном им положении мелетиан1288. Это мнение могло бы быть принято лишь в том случае, если бы было несомненно, что своею «связью», т. е. распределением материала касательно мелетианства, Феодорит был обязан Сократу (вчем полагает центр тяжести и Гюльденпеннинг), между тем этот-то пункт и не отличается необходимой научною прочностью. Прежде всего нужно сказать, что сделанный Кирским епископом распорядок был единственно возможным, ибо он заговорил о мелетианах исключительно потому, что нужно было привести послание Никейского собора; ясно, что речь об них столь же естественно должна была у него предварять последнее, как и у Сократа; стороннее влияние здесь излишне. Равным образом и упоминания о современных событиях встречаются у Феодорита не раз1289. При том же Сократ пишет о мелетианах в рассказе о возникновении арианства; Кирский историк посвящает им мимоходное замечание, не держась хронологии. Затем, самое послание взято Феодоритом, несомненно, не у Сократа1290, а это дает место мысли, что и сообщение о мелетианах он мог заимствовать из того же источника. Наконец, существенные элементы повествования о Мелетии находятся уже в письме Никейских отцов, кроме известий, что тот был рукоположен во епископа незадолго до безумного учения Ариева (οὐ πρὸ πολλοῦ τῆς Ἀρείου μανίας) и лишен сана Петром Александрийским. Первого указания у Сократа совсем нет, и оно, по-видимому, даже отвергается им, поскольку он утверждает, что мелетиане незадолго до арианских волнений были отлучены от Церкви (Μελετιανοὶ, οἱ μικρὸν ἕμπροσθεν τῆς Ἐκκλησίας χωρισθέντες)1291. Отсюда следует, что для мелетиан Феодорит имел особый источник, доказательством чего может служить еще Haer.fab.IV, 7.

В главах 14–15 (15–16) первой книги Феодоритовой «Истории» приводятся два послания Константина В. к Евсевию Кесарийскому – о созидании церквей и приготовлении свитков Св. Писания1292. И здесь Гюльденпеннинг1293обращает внимание на тот факт, что оба документа у Кирского епископа поставляются рядом, как и у Сократа1294, между тем Евсевий сообщает их в разных местах1295. Но мы выше уже видели, что это предположение не имеет подлежащей твердости1296, и теперь прибавим только следующее. Сократ приводит несколько писем Константина В. почти без всяких пояснений, в качестве исторического материала; Феодорит же цитирует рассматриваемые памятники для подтверждения и иллюстрации своей характеристики благочестивого царя1297. Неужели для такой определенной цели Кирский епископ не мог сам сделать нужного распределения документов без чужой помощи? Не странно ли думать, что историк, составивший довольно объемистый труд немалой важности, был не в состоянии даже связать известия без содействия других лиц? Кроме сего, Сократ утверждает, что о построении церквей Константин писал епископам каждой епархии (πρὸς τοὺς καθ́ εκάστην ἐπαρχίαν ἐπισκόπους)1298, а Кирский пастырь говорит, что он «епископов каждого города (τοὺς δὲ γε κατὰ πόλιν ἐπισκόπους) побуждал к созиданию церквей»1299, не упоминая ясно о письмах к ним.

I, 29 (31) «Истории» Феодорита содержит рассказ об изгнании св. Афанасия при Константине В.1300. Тут, по мнению Гюльденпеннинга1301, на зависимость Кирского епископа не от Apologia contra Arianos (n. 86. 87), a от Сократа, указывают две черты, не встречающиеся в повествовании Афанасиевом: 1) что Александрийский пастырь был сослан в Триверу (Трир) и 2) что Это случилось в тридцатый год Константинова царствования. Но у Сократа оба эти известия поставлены раздельно, в разных местах1302, так что даже не видно между ними прямой связи, какую дает Феодорит. Затем, первый говорит, что св. Афанасий был сослан в Галлию и проживал (διήγαγεν) в Тривере, тогда как второй решительно заявляет, что царь выслал (ἐξωστράκισε) его в один город Галлии, по имени Триверу. И это вполне согласно с посланием Константина и к Александрийцам, из которого ясно, что св. Афанасий должен был пребывать в резиденции этого правителя и под его надзором, т. е. в Тривере, откуда и дано было это письмо1303. Это было легко вывести и без Сократа. Что касается хронологической даты, то и здесь посредство Константинопольского схоластика не необходимо. Феодорит утверждает, что Константин В. скончался спустя год и несколько месяцев после ссылки св. Афанасия1304и что последний пробыл в Тривере два года и четыре месяца1305на основании этих данных (из коих вторая встречается только у него одного) гораздо проще было определить требуемый момент, чем но тому неопределенному указанию Сократа.

Перейдем теперь к Созомену. «Знание Феодоритом Созомена, – мудрствует Иееп1306, – в пользу чего я не нахожу вполне твердого критерия, кажется, следует из Theodoret. I, 19. 20. Именно: в заключении I, 19 Феодорит говорит, что Евсевий Никомидийский и Феогнис Никейский были изгнаны Константином, причем он ссылается на письмо императора к Никомидийцам, которое и приводит целиком в главе 20. Созомен I, 21 также сообщает об этом изгнании и дает только выдержку (sic!) из письма Константина. Потом, непосредственно после названного письма, собственно после указания его содержания, оба автора еще раз говорят, что, согласно этому письму, Евсевий и Феогнис были изгнаны, и присоединяют их преемников. И действительно, это место носит на себе такой отпечаток изложения Созомена (das Geprage einer Ausfuhrung des Sozomenos), что, по моему мнению, этого невозможно и отрицать». Но невозможное станет должным, когда мы рассмотрим вопрос без всякой предзанятости. При изложении обстоятельств захвата Евсевием Константинопольской кафедры за смертью Александра (вернее: Павла) Феодорит обращает внимание на противоканоничность этого поступка, естественную в арианах. «Впрочем, и неудивительно, что люди, с таким неистовством восставшие против божества единородного Сына Божия, безбоязненно нарушали и другие законы. При том Евсевий не в первый раз ввел теперь эту новость; он отваживался на тоже и прежде: ибо, быв некогда епископом Виритским, он перескочил в Никомидию, оттуда потом, вместе с Никейским епископом Феогнисом, изгнан был после собора за явное нечестие. И это засвидетельствовал в своей грамоте царь Константин»1307. Вспомнив ad hoc эту историю, Феодорит приводит далее самое императорское послание1308и заканчивает свою речь следующим замечанием: «Итак, те епископы в то время были низложены, вместо же их Никомидия была вверена Амфиану, а Никея – Христу»1309. У Созомена, в главе о Никейских определениях и противоарианской политике Константина, значится: «Евсевию и Феогнису он (царь) повелел выехать из городов, в которых они епископствовали. А церкви Никомидийской написал, чтобы она держалась веры, преданной собором, чтобы в епископов избирала православных и им повиновалась, упомянутых же предала забвению, и, кто будет хвалить их или согласно с ними мыслить, тому угрожал наказанием. В этом послании он обнаружил и другую причину своего гнева на Евсевия, – именно ту, что Евсевий уже и прежде держался стороны тирана, а Константину строил козни. По силе этой царской грамоты, как Евсевий, так и Феогнис лишены церквей, которыми они управляли, – и Никомидийскую церковь принял в свое управление Амфиан, а Никейскую – Христ».1310Вот тот терновник, с которого, по Иеепу, Феодорита собирал свои смоквы. Где следы этого? Их нет и быть не может. Во 1-х: Феодорит рассказывает собственно о переходе Евсевия к Константинополь, бывшем после долгого промежутка от Никейских деянии, и об удалении его е Феогнисом упоминает лишь a propos, к слову; Созомен трактует о Никейских определениях и, между прочим, о распоряжении царя касательно названных арианствующих пастырей. Обстановка весьма несходная. Во 2-х: Кирский епископ сообщает о «перескакивании» Евсевия, чего у Созомена нет. Это взято, вероятно1311, у св. Афанасия, который пишет: «Сначала был он в Вирите, но, оставив Вирит, перешел в Никомидию. Одну паству оставил вопреки закону, a в другую пришел также против закона; и собственную свою паству покинул но недостатку любви и чужою правил без основания; презрел любовь первой паствы но желанию иметь другую, но и в другой раз не соблюл той, которую получил но желанию: ибо вот, удалившись и отселе, опять захватывает чужую»1312. В 3-х; Феодорит в подлиннике цитирует письмо Константина и вносит в свое повествование конец его. Уже отсюда нужно думать, что он имел перед собою экземпляр этого документа. Замечательно, что выпущена часть с исторической точки зрения совершенно не важная, поскольку она содержит патетические обличения Евсевиева нечестия. Явно, что тут работала искусная рука Кирского пастыря, обыкновенно всегда удачного в своих выдержках. Созомен, также читавший Константиново произведение, кратко указывает только существенные его пункты1313, а ведь еще никто не был настолько проницателен, чтобы мог восстановить подлинник по сжатому пересказу. В 4-х: и Феодорит, и Созомен согласно называют преемствовавшими Евсевию и Феогнису Амфиана и Христа, но, независимый ранее, Кирский историк чужд Созоменовского влияния и в этом случае. И здесь источником Феодорита была Афанасиева «Апология против ариан», где имеется: «Как же он (Евсевий) или Феогний могли низложить другого, когда сами низложены и уличаются в этом поставлением на их места других? Ибо в точности знаете, что после того, как они за собственное их нечестие и за сообщение с арианами осуждены на вселенском соборе, на место их поставлены в Никомидию Амфиан, а в Никею – Христ»1314. Что, наконец, касается последовательности, то не было ничего естественнее, как после заметки о низвержении епископов поименовать их наследников по кафедрам.

Таким образом I, 18. 19 (19. 20) не носят на себе никакой печати, кроме Феодоритовой; на состав и содержание их всего менее мог влиять Созомен1315, воздействие которого на Кирского епископа кажется сомнительным и Гарнаку1316. Тоже и во всех прочих случаях мнимой соприкосновенности Феодорита с Созоменом. Так, допускают, что «описание дворцовой палаты (где происходили Никейские собрания) Феодорит, может быть, заимствовал не прямо из «Жизни Константина», а чрез посредство Созомена (I, 19), которыйтакже описывает царскую палату на основании Евсевия»1317. Это факт слишком мелочный, трудно поддающийся анализу, – и выдвигать его в сомнительном вопросе едва ли удобно. Впрочем, и тут есть данные contra. Феодорит рассказывает, что «царь велел приготовить во дворце обширную палату и поставить в ней множество скамей и кресел, чтобы их достаточно было для всякого собора архиереев»1318. По Евсевию, «приглашенные вступили во внутреннейшую палату царского дворца, которая своего обширностью, по-видимому, превосходила прочие и в которой по обеим сторонам расставлено было множество седалищ, – вступили и заняли приличные себе места»1319. Созомен говорит, что «по обеим сторонам вдоль стен царской залы стояло много скамей, a та зала была самая большая, превосходнее прочих»1320. Кирский епископ мог взять это у Кесарийского панегириста1321точно так же, как и у Созомена, и не видно, почему бы мы должны склоняться к последнему предположению. Напротив того, нам известно, что Феодорит сам читал разумеемую главу Евсевия, в чем убеждает непосредственно следующее за сим описание наружного вида Константина, не находящееся ни у Сократа, ни у Созомена. Вот самые тексты.

Феодорит:Евсевий:«Он (Константин) имел прекрасный рост и привлекательную красоту, но особенно удивлял скромностью, выражавшеюся на лице»1322«По душе он (царь), очевидно, был украшен благоговением и страхом Божиим: это выражалось поникшим его взором, румянцем на его лице и движениями его походки. Он превосходил окружающих себя и высотою роста, и красотою вида, и величественною стройностью тела, и крепостью непобедимой силы; – и все это, в соединении с ласковостью его нрава и кротостью истинно царской его снисходительности, лучше всякого слова высказывало превосходство его разума»1323.

На расстоянии десяти – пятнадцати строк просто странно предполагать такую двойственность непосредственного заимствования в начале и сторонней передачи в конце.

У Феодорита1324с Созоменом1325есть еще один общий документ, именно «соборный томос Дамаса Римского и западных епископов об Ариминском соборе». Нет ли тут между ними причинной связи? По нашему мнению, ответ должен быть отрицательный. Не говоря уже оразличии версий, из коих Феодоритова гораздо точнее совпадает с латинским подлинником1326, мы отметим здесь лишь две особенности. По Созомену, «епископы многих областей стеклись в Рим», при чем от лица «Дамаса, епископа Римского, и членов тогдашнего собора» было отправлено послание предстоятелям Иллирийским1327. Феодорит сообщает, что вместе с Дамасом «в писании этого послания участвовали девяносто епископов, собравшихся в Рим из Италии и Галатии, называемой ныне Галлией. Я перечислил бы здесь и имена их, если бы не находил этого излишним»1328. Определенные цифровые даты, а равно и старинные наименования, – все это свидетельствует о том, что Кирский пастырь имел пред глазами самый памятник. Еслидаже и не так, если мыслим какой-либо исторический сборник или систематический труд, все-же таковым была не «История» Созомена, ибо Феодорит не только указывает точную сумму, но знает и составляющие ее единицы. Затем, письмо у Созомена заключается следующими словами: «А что мы с вами должны так веровать, докажите это обратною грамотой вашей любви»1329. Феодорит восполняет благопожеланием: «Будьте здоровы, честнейшие братия» (Ἔῤῥωσθε, ἀδελφοὶ τιμιώτατοι)1330.

Заимствований Феодорита из Созомена мы не находим; но, – говорит Иееп1331, – первый не только брал у своих предшественников, по и раскрашивал их произвольными и фантастическими выдумками. Разберем его доводы. Созомен передает, что Валентиниана, «управлявшего отрядом так называемых юпитеровцев» (συνταγματάρχην ὄντα τοῦ καταλόγου τῶν καλουμένων Ἰοβιανῶν), Юлиан отрешил от военной службы и наказал вечною ссылкой (ἀϊδίῷ φυγῇ ἐζημίωσε) в Армейской Мелитине (κατεδίκασεν αὐτὸν τὴν Μελιτινὴν τῆς Ἀρμενιας διηνεκῶς οἰκειν) вследствие такого инцидента. Раз отступник шел в храм (εἴς τινα ναόν) принести жертвы; при нем находился и Валентиниан. «Когда царю надлежало переступить через порог, жрец, держа в руке мокрое кропило, по правилам языческим оросил входящих. При этом одна капля упала на платье Валентиниана, и он, выразив свою досаду, потому что был христианин, побранил кропившего. Говорят даже, будто Валентиниан тотчас, при глазах царя, отрезал обрызганную часть и бросил ее вместе с самою каплей» (περιτεμεῖν καὶ ἀποῤῥίψαι σῦν αὐτῇ τῇ ψεκάδι, ὅσον ἐβράχη τῆς ἐσθῆτος)1332. Нечто сходное встречается и у Феодорита: «Однажды, оглушенный нечестием (Юлиан) торжественно вступал в храм гения (εἰς τὸ τῆς Τύχης τέμενος). Прислужники храма, стоя по обе стороне дверей, окропляли всех входящих в него с намерением очистить их. При этом случае, идя впереди царя, Валентиниан (бывший тысяченачальником и предводителем царских копьеносцев) заметил на своей одежде каплю жертвенной воды и ударил кулаком прислужника (πὺξ ἔπαισε τὸν νεωκόρον) – в наказание за то, что тот не очистил, а осквернил его. Увидев это, ненавистник сослал Валентиниана в одну пустынную крепость и приказал ему жить там»1333.

В этих редакциях общего одно только зерно, а все детали весьма различны, что читатель легко может усмотреть и сам. Мы заметим лишь то, что, но Иеепу, «из отрезывания обрызганной части платья Феодорит делает πὺξ ἔπαισε τὸν νεωκόρον, очевидно, потому, что рассказ Созомена казался ему недостаточно сильным». Но ведь здесь не усиление тона, а совершенно новая черта, не имеющая ничего аналогичного оригиналу. Это было бы непонятное, странное и ничем не мотивированное измышление. Однако же, пусть так: Феодорит хотел резче оттенить христианскую ревность Валентиниана насчет нечестия Юлиана. В таком случае решительно необъяснимо смягчение жестокости по отношению к язычествующему императору, который, по Феодориту, сослал хилиарха на жительство в крепость, между тем Созомен точно указывает на вечную, пожизненную ссылку. Явно, что усвояемой Иеепом тенденции не было у Кирского епископа; иначе – она дала бы знать себя на всем протяжении этой истории и во всех пунктах. Несомненное опять разрешается в произвольное, – и причина общности эпизодов должна быть другая. Созомен ссылается на устную молву (φασί), a этот источник, особенно касательно Юлиана, не был закрыт и для Феодорита. Несколько выше он выразительно заявляет, что о благочестивом отроке, сыне жреца, он «слышал от него самого, когда он был уже старцем»1334, при чем этот рассказывал ему и о некоторых других событиях1335. И в Graec. affect. cur. Феодорит упоминает: «А что было предпринято в царствование Юлиана против христиан, – об этом знают старики, и мы слышали их рассказы о тех печальных обстоятельствах, свидетелями коихони были» (ἀκηκόαμεν καὶ ἡμεῖς διηγουμένων τῶν τὴν τραγῳδίᾳν (ἐκείνην) ἑορακότων)1336. Отсюда естественно объясняются и сходство и разность сообщений без всяких удивительных превращений лоскута в кулак.

Еще один пример. Как читаем у Феодорита, по смерти Юлиана войско избрало Иовиана, который приобрел уже известность частью за свои подвиги, частью за христианское дерзновение в тяжкие годины. Когда это было донесено Иовиану, он при приеме поздравлений категорически, в особой речи, высказал, что не может царствовать над язычниками. Воины, выслушав это, воскликнули: «не сомневайся, царь, и не отвергай владычества над нами, как нечестивыми»1337и т. п. На этот эпизод намекают и Сократ1338, и Созомен1339, но гораздо короче: им известно только, что Иовиан отказывался от предложения и принял его лишь в виду согласия всех на его условия. Все характерное в рассказе Феодорита составляет его исключительную собственность; таковы: описание наружности и доблести Иовиана, его увещания к солдатам и их ответы. Мало того; по IV, 1 Кирского епископа Иовиан не имел никакого военного чина: «он не был ни военачальником, ни трибуном» (οὔτε στρατηγὸν, οὔτε τῶν μετ́ ἐκείνους)1340; Созомен умалчивает о его положении, а Сократ передает: «Он был тысяченачальником (трибуном), когда Юлиан служившим в войске его предложил на выбор одно из двух; или принести жертву, или выйти в отставку, – и избрал лучше сложить с себя пояс, нежели исполнит повеление царя нечестивого. Однако же, по случаю предстоявшей войны, Юлиан снова принял его в число военачальников»1341. Феодорит, явно, не знал ничего подобного, а потому не мог производить расширений и прикрашиваний неведомой ему картины. Это тенденциозное и не аргументированное изобретение Иеепа1342. Но насколько последний слаб и беден в своих доводах насчет отношений Феодорита к Сократу, настолько обилен в этом пункте Гюльденпеннинг, представивший подробный анализ восьми сходных между этими историками мест. По указанной выше причине, и здесь мы будем кратки в своем разборе.

1. В I, 17 (18) Феодорит передает «о Елене, матери царя Константина, и ее усердии в построении храма Божия» (καὶ τῆς περὶ τὴν οἰκοδομίαν τοῦ θείου ναοῦ σπουδῆς)1343. О заимствовании из Созомена1344тут будто бы1345говорят следующие черты: Кирский епископ приводит пророчество Захарии (XIV, 20), не передаст подробно молитвы Макария Иерусалимского и упоминает о многих церквах, воздвигнутых Еленой, тогда как у Руфина (I, 8) значится templum mirificum. Все эти признаки недостаточно решительны. Созомен, несомненно, пишет на основании устного предания (II, 1), а этот источник не был закрыт и для Феодорита, который мог собрать эти сведения на месте, когда посещал Иерусалим1346. Но и помимо сего ему нетрудно было сделать ссылку на пророчество Захарии, ибо это не исторический факт, какого нельзя измыслить самому, или сократить Руфина, на которого прямо указывают слова заглавия: περὶ τὴν οἰκοδομίαν τοῦ θείου ναοῦ. Что касается упоминания о построении Еленой обширнейших и великолепнейших храмов, то в этом случае Феодорит мог иметь в виду столько же Созомена (II, 2), сколько и Евсевия1347, поелику оба они говорят, что царица воздвигла две церкви – в Вифлееме и на горе Елеонской. И неоспоримо, что именно последний1348сообщил Кирскому епископу, что Елена путешествовала в Иерусалим уж е в весьма преклонном возрасте и скончалась восьмидесяти лет; первого известия у Созомена совсем нет.

2. В рассказе о мученике Вавиле и об исповеднике Феодоре1349Гюльденпеннинг1350обращает внимание на две незначительные особенности. Феодорит говорит, что в Дафне «лежали останки победоносного мученика Вавилы и вместе с ним подвизавшихся отроков» (καὶ τῶν συναθλησάντων αὐτῷ μειραχίων τὰ λείψανα) и что Юлиан «не вынес оттуда никакого мертвого тела, а приказал исповедникам Христа перенести только останки победоносных мучеников». Этому будто бы соответствует только фраза Созомена: Πολλῶν καὶ ἄλλων κείμένων ἐν Δάφνῃ νεκρῶν, συμβαλών ὁ βασιλεὺς τὸν μιάρτυρα μόνον ἐμποδὼν γίνεσθαι τοῖς χρησμοῖς, προσέταξε μετακινηθῆναι τὴν θὴκην1351. Но всякий легко заметит, что тут больше различия, чем сходства, и потому скорее следует допустить, что Феодорит опирается здесь на устное предание, которое ему, как уроженцу и жителю Антиохии, конечно, было хорошо известно. Если уже и предполагать письменный источник, то таковый ближе всего можно находить в повествованиях св. Златоуста и Филосторгия. Первый весьма выразительно упоминает о многих других мертвецах в Дафне, кроме Вавилы1352, а что в числе их были и сомученики этого святого, – об этом дает знать один Филосторгий1353, который говорил: μαρτυρῆσαι τὸν ἱερὸν Βαβύλαν σύν τρισὶ παισὶ, κομιδῇ μὲν νέοις, τὸ γένος δ́ ἀδελφοῖς. Заметим еще, что этот же историк передавал и об обстоятельствах перенесения мощей св. Вавилы1354; не невероятно, поэтому, что Феодорит мог пользоваться его сообщениями, которые теперь утрачены.

В рассказе о Феодоре на Созомена (V, 20), по Гюльденненнингу, указывает неопределенное: τοῦτον ἤροντό τινες, напоминающее Созоменово: λέγεται δὲ πυνθανομένων μετὰ ταῦτὰ τινων, тогда как Руфин (И, 36) и Сократ III, 19) утверждают, что спрашивал исповедника именно этот Аквилейский пресвитер. Но мы уже видели, что весь этот эпизод составлен под исключительным влиянием Руфина1355и отсюда в праве выводить, что он сам обобщил выражение последнего: ведь это, полагаем, он мог сделать и без советов Созомена...

3. 20 (25) гл. III кн.1356содержит описание смерти Юлиана. Оно весьма значительно уклоняется от редакции Созомена (VI, I–2), но отчасти совпадает в передаче последних слов Отступника. По Феодориту, «получив рану, он тотчас набрал в горсть крови и, бросив ее на воздух, сказал; ты победил. Галилеянин» (νενίκηκας, Γαλιλαῖε). Константинопольский схоластик пишет: «когда рана была нанесена, он (Юлиан) собрал с нее кровь и, как бы смотря на явившегося себе Христа и обвиняя Его в убиении себя, бросил ее на воздух»1357. Сходство здесь представляет только заметка о предсмертных действиях Юлиана, а из этого трудно было извлечь «νενίκηκας, Γαλιλαῖε», что несправедливо утверждает Гюльденненнинг1358. Относительно же первого пункта совершенно ясно свидетельствует Филосторгий: «между тем жалкий Юлиан брал руками кровь из раны и, бросая ее к солнцу, раздельно говорил: насыться» (κορέσθητι)1359. Затем, Феодорит, как мы видели1360, хорошо и всесторонне знал эпоху Юлиана по собственным сведениям; посему нет ничего удивительного, что им же он обязан и рассказом о Юлиановой кончине, о чем ходило столь много преданий, – особенно на «Востоке»1361. Отсюда же, конечно, объясняется и одинаковость в обосновании вероятности той мысли, что Юлиан был убит Римским солдатом, что, впрочем, передаст уже св. Златоуст (loc. cit.). Вообще, Феодоритне мог брать у Созомена того, чего у него нет, но имел полнейшую возможность пользоваться устными сообщениями не менее Зонары1362с его «κορέσθητι, Ναζωραῖε» или Льва Грамматика1363с «νενίκηκας, Χριστέ, κορέσθητι, Ναζωραῖε». Кажется, ясно без всяких доказательств, что вероятность на последней стороне.

4. В IV, 5 (6)1364Гюльденненнинг1365находит следы Созоменовского1366влияния в известиях о причинах ссылки Валентиниана при Юлиане, речи вновь провозглашенного царя к войску и о разделении царства с Валентом. Но в первом случае Феодорит, несомненно, ни от кого независим1367, а во втором совпадает с Созоменом только по существу и ближе подходил к Филосторгию1368; при том же ответ Валентиниана был «всеми прославленный», значит, общеизвестный. О соправительстве Валента знают и Филосторгий (loc. cit.) и Руфин1369не хуже Созомена, который не говорит, что он был вызван из Паннонии, как сообщает Кирский епископ. Следует прибавить еще, что только последний описывает наружность Валентиниана и утверждает, что Валет, в момент избрания, «содержал неповрежденные догматы», между тем, но Созомену, в это время братья «по вере были христиане, однако же с различными мнениями и образом мыслей». Как бы Гюльденпеннинг1370ни ухищрялся примирить в этих пунктах обоих историков, – несходство и даже противоположность их остаются столь великими, что необходимо вынуждают признать их совершенную независимость.

5. В IV, 14 (16)1371о зависимости Феодорита от Созомена говорит, по Гюльденпеннингу1372, то неважное обстоятельство, что и тот и другой1373в описании гонения в Едессе на православных, при Валенте, упоминают praef. praet. Модеста. Но, помимо всего прочего, немецкий исследователь опускает из вида или умалчивает, что уже св. Григорию Нисскому1374известно имя этого ипарха, исполнителя велений Валента, а первое «слово» против Евномия Феодорит, несомненно, знал, как это допускает и Гюльденпеннинг1375.

6. Что в IV, 20 (23)1376Феодорит попользовался Созоменом (VI, 38), это будто бы1377ясно из того, что Сарацинскую военачальницу Мавию он представляет предводительницею племени Измаильтян (τῶν Ἰσμαηλιτῶν): этот термин употребляется еще только у Созомена1378. Но Кирский епископ отлично знал своих соседей – номадов или Измаильтян1379, происходивших от Измаила и наполнявших всю пустынь от пределов Египта до Вавилона1380; ему известно также, что этот народ называется различно – Измаильтянами, Арабами и Сарацинами1381.

7. В IV, 26 (29)1382дается краткая характеристика св. Ефрема Сирина и Дидима. Пространные слова Созомена (III, 15. 16),1383действительно, во многом подходят к изложению Феодорита, но так как в настоящем случае речь не о фактах, то и не следует выводить отсюда столь решительных заключений, какие находим у Гюльденпеннинга1384. При том же о Дидиме не менее сходно передает Руфин (II, 7)1385, будучи знаком с творениями Ефрема1386, Феодорит мог знать его жизнь и без сторонних указаний. Если уж непременно нужно искать литературный источник, то с таким же нравом можно усматривать его в Vita atque encomium s. Ephraemi Syri св. Григория Нисского1387и др. Более важности в нашем вопросе имеет то обстоятельство, что и Феодорит и Созомен упоминают об Армонии, но на основании Haer. lab. I, 22 мы предположительно допускаем, что Кирский епископ читал сочинения Вардесана и его сына и, значит, мог писать об них вполне самостоятельно.

8. В V, 17 (17–18)1388«Феодорит описывает «убийства в Фессалонике, дерзновение епископа Амвросия и благочестие царя» (Феодосия I), чему соответствует VII, 25 «История» Созомена1389. Общего здесь чрезвычайно мало и именно: что Амвросий не пустил Феодосия в храм, запретил ему стоять в святилище и что царь издал закон о задержании указов относительно смертной казни на тридцать дней, но и в этом мы находим весьма большое различие. Так, первый поступок Амвросия Созомен не связывает столь тесно с Фессалоникскою резней, изображаемою у него совсем иначе; о законе Феодосиевом упоминает разобщенно от этого события и совершенно умалчивает о влиянииАмвросия, a об удалении императора из святилища передает в таких неопределенных выражениях, что совершенно не видно, где, когда и при каких обстоятельствах это происходило. Различие здесь настолько превышает сходство, что с научной точки зрения необходимо отвергнуть всякое воздействие Созомена. И это тем справедливее и законнее, что и сам Гюльденпеннинг1390вынужден признать здесь для Феодорита особый источник.

Мы покончили с разбором мест, служащих опорою для теории взаимного пользования триады церковных историков первой половины пятого столетия. Результат наших изысканий мы, кажется, можем формулировать в таком заключении, что знакомство, а тем более заимствования Феодоритом из Сократа и Созомена не доказаны. Мы считаем себя в праве настаивать на этом тем сильнее и энергичнее, что во всех случаях соприкосновенности Кирского пастыря с Константинопольскими историками легко открывается источник его сведений, независимый от его литературных собратов. Это были Евсевий, св. Афанасий и живые предания. Затем, самые совпадения чрезвычайно общи и не имеют тех признаков производности, какие мы находили при обозрении Graec. affect cur.в его отношении к творениям Климента Александрийского и Кесарийского апологета. Посему ни научная серьезность Гюльденпеннинга, ни смелая аподиктичность Иеепа, ни авторитет А. Гарнака, согласившегося с последним в суждении о зависимости Феодорита от Сократовых повествовании1391, не поколебали вполне нашего уважения к самобытности и оригинальности Кирского историка. Они только выдвинули вопрос, действительно важный, не дав надлежащего решения. Мы старались до сих пор приблизиться к нему отрицательным путем, опровержением Валезиево-Иееповской гипотезы; теперь взглянем на тот же предмет с другой стороны, в пунктах несходства или противоречия между поименованными авторами, чтобы возможно тверже обосновать наше мнение.

1. Из жизни Ария Феодорит упоминает о его отлучении, долговременном пребывании в Александрии и смерти при Александре Константинопольском1392. Небольшая справка с Сократом1393и Созоменом1394могла бы раскрыть ему, что он был в ссылке с воспрещением въезда в Египетскую столицу, куда он попал по особым обстоятельствам; вообще история этого ересиарха получила бы у него тогда большую ясность и последовательность.

2. Григория, по Феодориту, умертвили сами Александрийцы1395. Такое смешение кончины этого лжеиерарха с Георгием было бы немыслимо, если бы Кирский пастырь имел под руками систематические труды Сократа1396и Созомена1397, в которых всегда можно было без труда найти требуемое указание, а не работал по первоисточникам, напр. по сочинениям св. Афанасия, где исторические данные излагаются лишь к случаю, по частям, и разбросаны по отдельным трактатам1398.

3. Кирский епископ представляет Евсевия Никомидийского непосредственным преемником Александра1399, между тем Сократ1400и Созомен1401уверяют, что после него рукоположен был Павел, которого Констанций изгнал и на его место вызвал из Никомидии арианствующего Евсевия. По-видимому, и здесь Феодорита соблазнили неопределенные указания Афанасиевых посланий1402или других источников, но ему легко было бы устранит эту неточность по Сократу и Созомену, если бы только он их знал.

4. Феодорит без всяких колебаний заявляет, что на Никейском соборе «Евстафий, имевший предстоятельство в Антиохийской церкви, первый увенчал главу царя цветами похвал»1403. Созомен своим решительным утверждением, что «Евсевий Памфилов встал и произнес речь, заключив ее благодарственною о царе песнию Богу»1404, должен бы был внушить Кирскому историку большую осторожность, какими бы памятниками он ни руководствовался.

Все эти и подобные промахи и разногласия весьма неприятны для защитников широкой компилятивности Феодоритовой «Истории», Они дают нам законное право думать, что автор ее не был в зависимости от работ Константинопольских схоластиков, которые могли бы сообщить ему небесполезные указания насчет многих сомнительных пунктов. Мы останемся в полном неведении относительно того, почему Кирский епископ не принял во внимание повествований Сократа и Созомена, когда к сему были настоятельные побуждения в спутанности древних известий. Говорят, Феодорит исправлял своих предшественников, но не всегда удачно. Однако же такое рассуждение ничего не объясняет, поскольку сам историк допускает ошибку, нимало не подозревая каких-либо возражений, или ограничивается общими фразами, напр. касательно Ария, который будто бы долго жил в Александрии. Кирский пастырь, видимо, не знал, чем и как пополнить продолжительный промежуток между осуждением и смертью ересиарха, и сказал это наугад, по догадкам, в каких не было бы нужды при руководстве Сократа и Созомена. В виду всего этого, мы, в качестве окончательного вывода, считаем вероятнейшим, что Константинопольские историографы пятого века были недоступны и неизвестны Кирскому, писавшему почти одновременно с ними, но без них1405. Мы будем держаться такого убеждения до тех пор, пока противники не аргументируют своей мысли столь же прочно, как это сделано в раскрытии плагиата Созомена, а надежды на это слабы и даже тщетны. После Сократа и Созомена, сверстников Феодорита, мы должны перейти к старшему современнику его – Филосторгию, жившему в IV–V ст.1406, который также изъявляет некоторое притязание на значение пособия для Феодоритовой «Истории». Сочинение этого арианина, называемого у Фотия Какосторгием за его еретические тенденции1407сохранилось до нас лишь в сжатом сокращении, сделанном этим патриархом, и потому нельзя провести сличений с желательною полнотой и всесторонностью. Можно только указать немногие пункты сходства. Иееп1408ссылается на III, 12 (Vales., Migne – 8), где Феодорит рассказывает о построенной Константином церкви, двери которой были заколочены по приказу Юлиана Отступника. При этом вставляется следующий эпизод об исполнителях повеления язычествующего императора. «Вместе с префектом Востока вошли в сей божественный храм (εἰς τὸν θεῖον νεών) блюститель государственной казны Филикс (Φίλιξ) и хранитель сокровищ и стяжаний, принадлежащих лично царю, Елпидий или Comes privatus, как называют эту должность Римляне. Говорят, что Филипс и Елпидий прежде были христианами, но отстали от благочестия в угоду нечестивому царю. Юлиан осквернил святой престол и дал пощечину Евзоию, когда тот покушался было воспрепятствовать этому (Ὁ δὲ Ἰουλιανὸς οὖρον – urinam – μὲν κατὰ τῆς ἱερᾶς τραπέζης ἐξέκρινε, τὸν δὲ Εὐζώϊον πειραθέντα κωλῦσαι κατὰ τῆς κόῤῥης ἐπάταξε), и будто бы сказал, что божественное провидение не печется теперь о делах христианских. Филикс же, обратив внимание на драгоценность сосудов, которые со всею щедростью были приготовлены Константином и Констанцием, сказал: вот на каких сосудах служат Сыну Марии! Но недолго ожидали они наказания за это нечестивое и безумное поругание. Юлиан немедленно поражен был жесточайшею болезнью, от которой сгнили его внутренности, так что очищение совершалось уже не чрез обыкновенные части тела, но органом его были скверные уста, служившие ему прежде органом богохульства. Рассказывают, что славившаяся верою жена его при этом случае так говорила супругу: надобно благодарить Христа Спасителя, муж, что этим наказанием Он дал тебе уразуметь Свое могущество; ты и не узнал бы. Кто тот, против Кого ты враждовал, если бы, по Своему обычному долготерпению. Он не послал на тебя свыше этих ударов. Подобными речами жены и своими мучительными страданиями вразумившись о причине болезни, этот несчастный умолял царя возвратить церковь тем, которых он лишил ее ; но не убедил его и окончил жизнь свою. Равно и Филикс был внезапно наказав свыше: из его уст день и ночь текла кровь, как будто бы к этому органу она направлялась из всех жил. Истекши, таким образом, кровью, он отжил и предан вечной смерти»1409. Существенные элементы этого сказания мы находим и у Филосторгия: «В числе многих, неистовствовавших против христиан и благочестия и потерпевших достойные наказания, заметнее других, неоспоримо, были: начальник Востока Юлиан, дядя Юлиана Отступника по матери (θεῖος ὢν κατὰ τὸ μητρῷον γένος τοῦ ἀποστάτου Ἰουλιανοῦ), также главный блюститель сокровищ Феликс (Φήλιξ) и начальник царского дома Елпидий, – на языке Римлян их называют министрами частных дел (Comites rerum privatarum). Все три были из числа тех, которые в угоду Царю отреклись от благочестия. Так, Феликс без всякой видимой причины, от разрыва одной во внутренности жилы, стал изрыгать из уст потоки крови и, представляя собою страшное зрелище для тех, кто видел его, не прожил и целого дня, но около вечера от истечения крови испустил дух. А Юлиан, подвергшись тяжкой и неизвестной болезни, в продолжение целых сорока дней лежал распростертым без языка и без всякого чувства; потом, когда немного оправился, сталь сильно обвинять себя в своей преступной дерзости и пришел к сознанию, что по этой именно причине ниспослано на него такое наказание. Впрочем, он оправился только для засвидетельствования о своем нечестии, а потом, покрытый множеством всякого рода язв по всему чреву, изрыгнул свою душу. Елпидий получил достойное наказание несколько позже других. Будучи схвачен за содействие мятежничеству Прокопия, восставшего против Валента, он лишен был имения и, живя в заключении, бесславно кончил жизнь, был всеми проклинаем и всем известен под именем жреца Елпидия»1410. Сравнивая обе эти редакции, мы видим в них не мало общего, но едва ли все черты Феодоритова повествования могут быть выведены из Филосторгия. Что Кирский епископ умалчивает об Елпидии, – это, пожалуй, неудивительно: наказание постигло этого преступника довольно поздно и в способе его не столь заметно непосредственное действие карающей руки Божией. Здесь все легко объясняется из простого опущения по причинам довольно естественным. Не то по отношению к обстоятельствам святотатственного поступка ренегатов, о чем Филосторгий не упоминает ни одним словом. Иееп приписывает это недоразумению и благочестивой фантазии Феодорита, который будто бы вместо θεῖος ὤν прочитал y Филосторгия θεῖος νεώς, превратившееся затем в εἰς θεῖον νεών1411. Но, во 1-х, уже прибавка κατὰ τὸ μητρῶον γένος делала подобную перемену невозможною для разумного человека; в 2-х, Кирский пастырь прекрасно знал, что префект «Востока» или, собственно, Comes Orientis1412был дядей (θεῖος) императора1413; в 3-х, одно νεώς ни в каком случае не могло давать опоры для составления цельной легенды, по своему содержанию не подходящей к обычным фантастическим построениям. В ней слишком много черт, указывающих на фактическую основу и уверяющих в ее истинности. Тут точно обозначаются и церковь, и сосуды, и обстоятельства, и лица: это трудно свести к недосмотру термина ὤν. Необходимо признать здесь особый, устный или письменный, источник, – и к этому побуждает нас св. Златоуст. Во второй своей гомилии на память мученика Вавилы он говорит: «Из живших тогда с ним (Юлианом) дядя его, который сильнее отца неистовствовал против нас и дерзнул коснуться священных сосудов нечистыми руками и, не довольствуясь этим, простер поругание еще далее, – ибо он, переворотив их, поставил на полу и, разложив, сел на них, – вскоре подвергся наказанию за это преступное сидение. В загнившихся срамных членах его зародились черви, так что явно было, что эта болезнь была ниспослана Богом; врачи, закалал жирных и иностранных птиц и прикладывая их к зараженным членам, вызывали червей; по черви не выходили, а упорно держались в загнившихся членах и таким образом, истощая дух в течение многих дней, жестоко погубили. А другой некто, поставленный хранителем царских сокровищ, прежде нежели переступил порог царских чертогов, внезапно лопнул по средине, потерпев наказание за некоторое другое подобное преступление»1414. Мыслимо, что проповедник разумеет тот же факт, что и Феодорит1415. Если же и нет, то все-таки несомненно, что при Юлиане была какая-то история в христианском храме, возмутительная по своему безобразному надруганию над священными предметами, и что виновники ее пострадали различными мучениями, ниспосланными Богом1416. Кольскоро это справедливо, тогда мы должны будем согласиться, что Феодорит, кроме арианствующего историка, имел по крайней мере определенные предании о сообщаемом происшествии. Не забудем, что речь идет о времени безбожного Юлиана, которое было знакомо Феодориту чрез очевидцев. Отсюда мы заключаем, что эпизод II, 8. 9 (11. 12) совпадает с известиями Филосторгия не вполне, а потому и заимствование Кирский епископом именно у этого автора нельзя считать совершенно неоспоримым. Даже если оно и было, разности не следует комментировать в унижение ученого авторитета Феодорита; напротив того, они свидетельствуют о независимости историка, располагавшего обширным материалом, а не о «невменяемости церковного писателя, который подлинно небесен»1417.

Итак, по отношению к занимающему нас вопросу, факт знакомства Феодорита с Филосторгием представляется только возможным, но не более. В виду сего и все дальнейшие аналогии должны быть принимаемы только в этом смысле. Вот некоторые из них.

1. Феодорит свидетельствует, что даже некоторые из числа ревностных ариан, кроме Секунда и Феоны, отлучили Ария и подписались под Никейским изложением1418. По Филосторгию, «в Никее все согласились с определением веры, кроме Секунда, епископа Птолемаидского, которому последовал и Феон, епископ Мармарикский»1419.

2. О судьбе Ария после Никейского собора Феодорит сообщает лишь то, что он долгожил в Александрии1420. Кажется, вечно подобное было и у Филосторгия. Он утверждает, что будто бы, когда Александр подписался под мнимоюграмотой об иносущии, «последователи Ария сошлись было с ним, но потом Александр опять возвратился к собственному мнению, а Арий с своими последователями снова отступил и от него и от Церкви»1421.

3. Говоря о низложении Евстафия Антиохийского (около 330 г.), Феодорит уверяет, что видимою причиной этого незаконного поступка, главным виновником которого является Евсевий Никомидийский, было обвинение пастыря в позорной связи с непотребною женщиной1422. Сократ вовсе не упоминает об этом1423. Созомен глухо замечает, что «предлог (к лишению Евстафия Антиохийского престола) был тот, что он посрамил свое священство непристойными делами»1424. Евсевий ограничивается крайне туманными намеками1425. Св. Афанасий сообщает, что «выдуман был предлог, будто Евстафий оскорбил цареву матерь»1426. Один Филосторгий передает, что ариане «отлучили Евстафия Антиохийского, представив виною низложения его смешение с отроковицей и наслаждение постыдным удовольствием, за что царь наказал его ссылкой в западные пределы государства», По нему, источник этих козней был в «Никомидийской мастерской»1427.

4. По Феодориту, Евсевий Никомидийский захватил Константинопольскую кафедру тотчас после кончины Александра1428, между тем это было уже по удалении его преемника Павла1429. В Фотиевском извлечении из Филосторгия мы читаем, что «по смерти архиерея Александра на архиерейский престол новосозданного града был переведен Евсевий Никомидийский»1430.

5. По поводу кончины Константина Великого Кирский епископ замечает: «Какой чести удостоилось его тело и сколько времени оставалось в царском дворце, – так как начальствующие ожидали прибытия его сына, – писать об этом считаю излишним, потому что это описано другими, сочинения которых не трудно прочитать и изних узнать, как этот общий покровитель награждал добрых своих слуг. А кто не верит сему, тот пусть посмотрит, что совершается ныне при его гробнице и статуе»1431. Последняя фраза может находить некоторое объяснение только в словах Филосторгия. «Этот богоборец, по Фотию, обвиняет христиан в том, что образ Константина, стоявший на порфировом столпе, они чествовали жертвами, возжжением свечей и курением, молились пред ним, как пред Богом, воссылая к нему умилостивительные прошения о предотвращении бедствий»1432.

6. В рассказе об осаде Низивии Персидским царем Сапором1433Феодорит допускает несколько ошибок. Именно: он смешивает два наступления 337 и 350 г.; время описываемой осады несправедливо относят к моменту после Ариминского и Селевкийского соборов, т. е. после 859 г.; называет епископом Низивийским Иакова, тогда как он скончался в 338 г.1434и уже в 350 г. таковым был Валагез (Οὐαλαγέσος)1435. Источником этих недоразумений, был, кажется, опять же Филосторгий, который, упомянув о смерти императора Констанса1436, случившейся в 350 г., «пишет, что Персидский царь Сапор ополчался против Низивии и осаждал ее, но возвратился без успеха и, против ожидания, со стыдом; потому что епископ того города Иаков показывал гражданам, что должно делать, и своим дерзновением пред Богом способствовал остаться городу непобежденным»1437.

Эти1438немногие примеры могут давать место мысли, что Феодорит знал Филосторгия, имел под руками его «Историю» и пользовался ей при составлении своего труда. Вследствие утраты подлинного текста Филосторгиева сочинения это предположение не может быть доказано с неопровержимостью, но уже то наблюдение, что у обоих авторов встречаются одни и те же погрешности, заставляет догадываться об их зависимости друг от друга. Само собою понятно, что размеры заимствований Кирского епископа, а равно и способ, неизвестны нам в точности; несомненно только, что он относился весьма критически к этому пристрастно-еретичествующему повествователю и пользовался лишь фактическим материалом, но освещал сто с своей точки зрения православного историка.

Теперь, кончая с систематическими трудами по Церковной Истории, мы можем сказать, что Феодорит брал некоторые сведения из Евсевиевой «Жизни Константина» и у Руфина. Точно также знакомство его с Филосторгием очень вероятно, но крайней мере настолько же, насколько мало правдоподобна гипотеза о подчиненности его авторитету Сократа и Созомена, которые, по нашему мнению, были недоступны Кирскому пастырю. Обратимся к иным источникам, в виде отрывочных сочинений различных писателей об отдельных эпизодах.

В ряду этих пособий прежде всего следует упомянуть св. Евстафия Антиохийского, описавшего соборные деяния в Никсе. Это было по преимуществу полемико-догматическое сочинение на текст: Господь созда мя начала пуши Своих в дела Своя (Притч. VIII, 22), как об этом выразительно говорит сам Феодорит1439. Если судить по многочисленным и довольно обширным выдержкам из этого произведении, сохранившимся в «Эранисте»1440, это был сравнительно объемистый трактат, по отсюда же видно, что содержанием его были главным образом отвлеченные догматические вопросы, выдвинутые на первый план арианством. Чисто исторических сведений было, кажется, не много, да и те давались случайно, в полемических целях или для иллюстрации и подтверждения теоретических рассуждений. Впрочем, как повествование современника и участника Никейских заседаний, это опровержение арианского заблуждения должно было заслуживать высокого внимания со стороны церковного историка1441, – и можно отнести к достоинствам Феодорита, что он достал и изучил его, между тем его предшественники совершенно игнорировали этого видного поборника православия и исповедника. Из этого труда Кирский пастырь приводит важный отрывок касательно обстоятельств происхождения Никейского символа1442и, может быть, его же парафразирует несколько выше – при изложении Никейских определений1443, хотя и восполняет новым данными, заимствованными из других источников1444. Вероятно, Феодорит пользовался этим автором не только в этих случаях, но, за отсутствием подлинников, нельзя сказать об этом ничего решительного. Впрочем, едва ли эти заимствования были значительны, поскольку у нас нет точных свидетельств о широкой исторической плодовитости св. Евстафия. Напротив того, Феодорит положительно уверяет нас в его компетентности исключительно в догматико-полемической и экзегетической сферах1445.

Гораздо чаще справляется Кирский епископ с творениями св. Афанасия издавна бывшими его настольною книгой1446. Он буквально цитирует: 1) Послание к Афрам1447(писано около 369 или 370 г.); 2) Письмо к Апиону (Серапиону, еп. Тмуйскому)1448; 3) Апологию бегства1449и 4) Послание к императору Иовиану1450. Кроме того, Феодорит нередко руководствовался этим писателем при изложении разных событий, хотя и не везде ссылается на него. Так, он свидетельствует, что Александр Александрийский скончался через пять месяцев после Никейского собора, что поставленный на его место Афанасий был ненавидим арианами за свою всегдашнюю и горячую оппозицию им, особенно на Никейском соборе, и что первою клеветою против него было уверение, «будто он собирает пошлину с Египта»1451. Дата смерти Александровой совпадает с показанием Apologia toutra Avianos1452, а все прочее находит в ней свое объяснение. Здесь мы читаем: «Поелику Александр, по благочестивой вере во Христа, не принимал нечестивца (Ария), то вознегодовали на Афанасия, бывшего тогда диаконом, потому что, как разведали о нем и услышали, Афанасий весьма часто бывал при епископе Александре и быль уважаем им. Когда же увидели опыт его благочестивой во Христа веры на соборе, сошедшемся в Никсе, где он с дерзновением восстал против нечестия ариан: тогда еще более возросла их ненависть; и как скоро Бог возвел его на епископство, возобновив в себе издавна питаемую злобу, страшась его православия и твердости в борьбе с нечестием, – всеми мерами старались злоумышлять и строить козни Афанасию»1453. Для последнего известия Валезий ссылается на слова Афанасия, что еретики πλὰττονται πρώτην κατηγορίαν διὰ Ἰσίωνος καὶ Εὐδαίμονος καὶ Καλλινίκου περὶ στιχαρίων λινῶν, ὡς ἑμοῦ κανόνα τοῖς Αἰγυπτίοις ἐπιβαλόντος, καὶ πρώτους αὐτούς ἀπαιτήσαντος (выдумывают первое обвинение, представленное Исионом, Евдемоном и Каллиником о льняных стихарях, будто бы я дал правило Египтянам и с них первых стал требовать сего)1454. Τελωνεῖ Феодорита в общем смысле указывает, по Валезию:1455, на рассказ св. Афанасия о том, как мелетианские епископы в начале 331 г. в Никомидии поднимали против него дело «о льняных стихарях», что, по общему толкованию, означает какой-то налог, будто бы установленный этим Александрийским владыкой.

Кирский пастырь сообщает, что легаты Сардикийского собора (34 ¾ г.) Евфрат и Викентий к императору Констанцию, по проискам арианствующего Антиохийского епископа Стефана, подверглись обвинению в незаконной связи с публичною женщиной1456. Основные элементы этого рассказа даны уже в Historia Ariauomm ad monachos, где значится: «Святый собор епископов Викентия из Капуи, где митрополия Кампании, и Евфрата (Колопийского ­Köln) из Аггрипинии, где митрополия верхней Галлии, отправил послами к царю, чтобы, поелику он изгнал епископов, то сам же и дозволил бы, по суду соборному, возвратиться им в свои церкви... Сии же достойные удивления и на все отважные люди (ариане), как скоро увидели послов в Антиохии, составляют общий совет, исполнение же принимает на себя Стефан, как способный к подобным делам. В самые дни святейшей Пасхи (15-го апреля 344 г.) нанимают распутную женщину и, раздев ее донага, вводят ночью к епископу Евфрату. Женщина сия, думая сперва, что призвана молодым человеком, шла охотно. Когда же, оставленная ими, увидела человека сонного, который ничего не знает о случившемся, а потом рассмотрела лицо старца и догадалась, что это епископ, – тотчас подняла крик и стала жаловаться, что введена насильно. Но они просили ее молчать и солгать на епископа. Так наступил день; дело разгласилось, – и стекся весь город; придворные пришли в движение, дивясь распространившемуся слуху и прося не молчать о деле. Поэтому произведен суд; содержатель непотребного дома обличил приходивших за женщиной; она же обличила Стефана, потому что это были его клирики»1457. В существенном Феодорит сходится с св. Афанасием, но восполняет его некоторыми новыми чертами, напр. говорит, что главным исполнителем замыслов Стефана был молодой человек Онагр. Замечательно, что низвержение этого лжепастыря Кирский епископ, согласно Histor. Arian.1458, связывает именно с этим происшествием1459.

Феодорит передаст, что ариане хотели обольстить членов Ариминского собора (359 г.), «особенно же епископов западных, людей с простыми понятиями, говоря, что из-за двух слов и при том не находящихся в Писании не следует раздирать тело Церкви и что Сына должно называть по всему подобным Родившему, а слово существо, как чуждое Писанию, оставить»1460. Это есть краткое воспроизведение символа, предложенного в Аримине Герминием, Авксентием, Валентом, Урзацием, Димофилом и Гаием и находящегося в Epistola de synodisArimini et Seleudae; там между прочим значится: «Поелику наименование сущность отцы (Никейские) употребили по простоте, народу же оно непонятно и приводит в соблазн тем, что не находится оного в Писаниях; то заблагоразсудили исключить оное наименование и в последствии, говоря о Боге, совершенно не упоминать о сущности; потому что божественные Писания нигде не упоминают слова сущность об Отце и Сыне. Порицаем же Сына по всему подобным Отцу, как говорят и учат святые Писания»1461. Итак, Феодорит знал и пользовался сочинениями св. Афанасия1462. Он даже имел некоторые творения его, утратившиеся с течением времени и до нас недошедшие. Так, Кирский историк цитирует несохранившееся послание его к девам и приводит из него небольшую выдержку1463. В другой раз, сообщив о скопчестве Леонтия, Феодорит продолжает: дно связи с этим блаженный Афанасий писал об остальной его жизни, и я коротко расскажу о его злонравии и коварстве» (Ταῦτα μὲν οὖν περὶ τῆς ἄλλης αὐτοῦ γέγραφε (ὁ μακάριος Ἀθανάσιος) βιοτῆς. Ἐγὼ δὲ τὸ κακόηθες αὐτοῦ καὶ πανοῦργον ἐν κεφαλαίῷ δηλώσω)1464. Раннейшееизвестиео связях Леонтияс Евстолиейзаимствованоиз Apologia de fuga sua (n. 26) и Historia Arianorum ad monachos (a. 28. 4. 20)1465, но ни в одном из этих трудов последующего рассказа не имеется. Равным образом мы не знаем и еще какого-либо сочинения, где бы он мог находиться. Посему нужно признать, что под руками Феодорита было произведение или произведения св. Афанасия, нам неизвестные.

Наконец, вероятно, отсюда же Кирский епископ взял некоторые документы и именно 1) Конец послания царя Константина к Александрийцам1466; 2) Послание Евсевия к Кесарийцам1467; 3) Послание Константина II Александрийцам1468; 4) Второе письмо Констанция кАфанасию1469; 5. 6) Два соборные послания епископов, собравшихся в Аримине, к Констанцию1470; 7) Неправая вера, изложенная в Нике Фракийской1471.

Вообще, Феодорит весьма часто справляется с Афанасием1472, как авторитетно-православным автором, но иногда намеренно уклоняется от него. По нему, Евстафий Антиохийский был низвергнут с кафедры по обвинению в нарушении обета целомудрии1473, а знакомая ему Historia Arianorum ad monachos указывает на оскорбление царицы Елены1474.

Как кажется, Кирский пастырь обращался и к «Панарию» св. Епифания Кипрского. По крайней мере у них есть общий памятник – письмо Ария к Евсевию Никомидийскому1475. Ясных следов заимствования не видно, но косвенным подтверждением этой догадки может служить такое наблюдение. Феодорит свидетельствует, что Арий сносился со многими, в ком надеялся найти в себе единомышленников» (ἔγραψε καὶ αὐτός – Ἀρειος – πρὸς ἐκείνοις, οὒς ὁμοφρόνας ἕχειν ἡγεῖτο)1476. В этом выражении замечательны две особенности: во 1-х, Феодорит, упоминая о многих посланиях, приводит только одно, встречающееся у Епифания; во 2-х, он даже не называет по имени адресатов Ария, что делал несколько выше по отношению к корреспонденции Александра Александрийского1477. Не даст ли это некоторого повода думать, что и эти сведения и самый документ Феодорит взял у Кипрского ересеолога, который говорит: «Арий, еще до прибытия своего к Евсевию в Никомидию, написал к нему письма, наполненные всяким вздором и заключающие в себе все его зловредное учение. В это время он обработал те же свои мнения, включив в письма. Я признал нужным предложить здесь одно из этих писем, дошедших до наших рук, дабы читающие увидели, что ми не оказали никакой клеветы против кого-нибудь»1478. Других соприкосновений между Феодоритом и Епифанием мы не находим. Впрочем, и относительно заимствования письма Ария именно у Кипрского ересеолога следует говорить только с малою вероятностью. Может быть, с течением времени будет открыть более близкий источник, а что касается предположений, то таковые есть уже и теперь. Так, Гюльденпеннинг1479думает, что и этот документ и послание Евсевия Никомидийскому к Павлину Тирскому, несохранившиеся у других историков, взяты Феодоритом:1480из собрании (συναγωγἠ) писем Ария и его единомышленников, о котором ясно упоминает Сократ1481.

Были y Кирского епископа и еще некоторые пособия, в виде проповедей св. Иоанна Златоуста и речей и писем св. Григория Богослова. Первыми Феодорит мог пользоваться для эпохи Юлиана, например, в отделах «о статуе Аполлона в Дафне и о святом Вавиле»1482, об истреблении пожаром от молнии Аполлонова прорицалища1483, о попытках к построению Иерусалимского храма1484, о смерти Отступника во время Персидского похода1485. При описании подвига Ювентина и Максимина1486. Феодорит, если и не пользовался, то подразумевал Orat. in ss. martyres Juventinum et Maximinum1487. В речи о кончине Мелетия Антиохийского Феодорит упоминает, что, когда этот пастырь «отошел в жизнь беспечальную, он был напутствован похвалами (ταῖς ἐπιταφίοις τελειωθεὶς εὐφημίαις) от всех, кто только владел даром слова»1488. Одною из таковых могла быть Златоустова Oratio de Meletio Antiocheno1489, a другою Oratio funebris in Magnum Meletium episcopum св. Григория Нисского1490. Вообще, св. Иоанн был хорошо знаком Феодориту1491, который свидетельствует об этом и в своей «Истории». Так, в речи о трудах Иоанна по просвещению Скифов он говорит: «Я читал и послание, написанное им к Анкирскому епископу Леонтию, где он извещает его об обращении Скифов и просит послать людей, способных руководить их»1492.

Св. Григорий Назианзский мог служить здесь Феодориту гораздо менее, чем в богословской полемике1493. Относительно его можно указать следующие пункты. Виталия Антиохийского Феодорит характеризует, как человека прекрасной жизни, заразившегося после болезнью аполлинарианства1494. Значение этих слов отчасти раскрывает нам II epistolaad Cledonium, где автор говорит, что он сначала одобрял веру этого епископа, а потом отверг за склонение к Аполлипариевой теории1495.

Эпизод о раздаче Юлианом денег войску с языческими церемониями и о раскаянии понявших обман солдат1496очень напоминает Adversus Julianum imperatorem prior Invectiva1497.

Содержание речи св. Григория к отцам второго собора, неизвестной ни Сократу (V, 8), ни Созомену (VII, 7), передается1498близко к подлиннику1499, что свидетельствует о непосредственном знакомстве с ним Феодорита.

Глава о Дидиме Александрийском и Ефреме Сирине1500заставляет предполагать, что автор если не изучал, то читал их труды. О последнем новейший исследователь «Истории» Феодорита справедливо пишет1501«весьма понятно, что он знал творения знаменитого Ефрема Сирина, которого он при изображении осады Низивии называет дивным»1502.

IV, 16 (19), где рассказывается о Василии В. и его отношениях к Валенту, также показывает, что Феодорит был знаком с творениями св. Григория Нисского, Григория Назианзского и Ефрема и заимствовал из них некоторые черты1503. Выражение Кирского епископа: «Василий, позвав его (Валента) за священную завесу, где стоял сам (καὶ εἴσω δὲ αὐτὸν τῶν θείων παραπετασμάτων ἔνθα καθῆστο κελεύσας γένεσθαι), много говорил ему обожественных догматах»1504, – это выражение близко напоминает речь Богослова in laudemBasilii Magni (n. 53): εἴσω τοῦ παραπετάσματος ἑαυτὸν ἐποιήσατο1505; равно как обща обоим изаметка, что у императора почти перестала владеть рука, когда он хотел подписать эдикт оссылке Кесарийского пастыря1506. Имя царского стольника – Димосфен встречается еще только в первом слове св. Григория Нисского против Евномия, причем обязанности его придворной службы обозначаются очень сходными терминами1507. По Феодориту, призванный к больному сыну Валента, Василий В. «обещал возвратить его к жизни, если он сподобится всесвятого крещения от православных»1508. Это известие и в таком именно виде мы находим лишь у Ефрема Сирина1509.

Кроме этих источников Феодорит располагал не малым количеством других, упоминаемых им по разным случаям, но их мы не состоянии открыть или даже определить с точностью и несомненностью. Он ссылается на сочинения Ария1510при изложении его мнений – и, может быть, он знал их, хотя учение этого еретика и раскрывается в довольно общих выражениях, a из самых его писаний цитируется лишь послание к Евсевию Никомидийскому, встречающееся y св. Епифания. Доктрина Евномия характеризуется его собственными формулами1511. Вообще, предположительно допускается, что Феодорит читал сочинения ариан, на что несколько указывают его слова: Τοῦτον (Ἀέτιον) Εὐνόμιος ἐν τοῖς λόγοις ἐξαίρει1512– Феодор Перенфский (Ираклийский) известен Кирскому епископу, как «человек весьма ученый, написавший толкования на божественные Евангелия»1513и т. н.

Говоря об оппозиции православных арианской политике «легкомысленнейшего» Констанция, Феодорит замечает: «я хочу внести в свое сочинение рассказ о дерзновенной защите истины, выраженной всехвальным Ливерием (епископом Римским), и о достодивных словах, сказанных им Констанцию. Они записаны были жившими в то время мужами (ἀνάγραπτοι γὰρ παρὰ τῶν τηνικαῦτα φιλοθέων γεγένηνται) – в поощрение и пример для подражания ревнующим о вещах божественных»1514. Что это был за документ, – сказать трудно, но во всяком случае едва ли можно ограничивать содержание его только дальнейшим разговором Ливерия с Констанцием1515. По крайней мере естественно предполагать в этих записях указание исторических обстоятельств изображаемого происшествия, времени, местаetc.1516, – и эту догадку подтверждает заключение эпизода, где значится: «Спустя два дня (после беседы), царь снова призвал Ливерия, но, видя, что мысли его те же, объявил ссылку в Верию Фракийскую. Когда Ливерий вышел, царь послал ему пятьдесят олокотинов1517на издержки. Но последний сказал принесшему их: «ступай и возврати это царю; ему нужно давать жалованье воинам». Тоже присылала ему и царица, но он опять сказал: «отдай царю; это нужно ему на содержание войска. Если же царь не имеет нужды, то пусть отдаст их Авксентию (Медиоланскому) и Епиктету (арианствующему епископу), которые нуждаются в этом». Так как от них Ливерий не принял денег, то евнух Евсевий принес их ему от себя, но епископ сказал: «Ты опустошил церкви вселенной и теперь мне, как осужденному, подаешь милостыню! Пойди, сделайся прежде христианином»1518. Ничего не приняв, он через три дня был сослан»1519. Само собою понятно, что размера заимствований Феодорита из этого свитка мы не знаем; можно только настаивать на достоверности, качественной ценности разбираемого документа, a за это ручается св. Афанасий. У него мы читаем: «Подпав власти евнухов, Констанций злоумышлял против всего и изгнал в заточение Ливерия... Ливерий повлечен к царю и с великим пред ним дерзновением говорит: «Перестань гнать христиан, не покушайся чрез нас ввести нечестие в Церковь; мы готовы потерпеть все, только бы не называться арианами; не принуждай нас, христиан, сделаться христоборцами. и тебе советуем это: не противоборствуй Даровавшему тебе власть сию; не воздавай Ему вместо благодарности нечестием; не будь гонителем верующих в Него, чтобы и тебе не услышать: жестоко ти есть противу рожну прати (Деян. IХ, 5). Но, о если бы ты услышал это, чтобы и тебе уверовать, как и святому Павлу! Вот и мы – пред тобою, пришли прежде, нежели выдумают предлог к обвинению. Для того и поспешили, зная, что от тебя ждет нас заточение, чтобы потерпеть сие прежде предлога к обвинению и чтобы всякому было явно, что и все прочие пострадали так же, как и мы, а разглашенные предлоги были выдуманы врагами и все, против них представленное, есть клевета и ложь», Так говоря, Ливерий всех тогда привел в удивление. Царь же вместо того, чтобы отвечать, дал только приказание и послал в заточение – каждого в отдельное место, как поступил и с прежними»1520. Следует обратить внимание еще и на то, что и по Афанасию причиной размолвки между Ливерием и Констанцием было принуждение императора склонить Римского владыку на осуждение Александрийского пастыря и что тут действующим лицом является евнух Евсевий1521. Значит, Феодорит имел у себя памятник правдивый.

В речи о событиях после удаления Евсевия Самосатского во Фракию, по указу Валента, и случившемся в городе в след за сим Кирский епископ упоминает: Ο;αcυτε; δὲ θεῖος Εὐσέβιος παρὰ τὸν Ἴστρον διῆγε, τῶν Γότθων τἠν Θρακην ληϊζομένων καὶ τὰς πόλεις πολιορκούντων, ὡς τὰ παρ́ ἐκ ἐκείνου γραφέντα δηλοῖ1522. Разумеемых здесь трудов, вероятно писем, мы в настоящее, время не имеем, но с уверенностью можно полагать, что обстоятельства жизни автора, вскользь упоминаемого Сократом и Созоменом1523, наложены по его посланиям, существование которых не подвержено никакому сомнению1524.

Рассказывая «о повсюдном разрушении идольских кашиц» при Феодосии Старшем (V, 21), Феодорит заканчивает свое повествование о подвигах Апамийского епископа Маркелла в этом направлении такими словами: Πολλὰ δὲ καὶ ἄλλα περὶ τοῦδε τοῦ ἀνδρὸς καὶ λίαν ἀξιάγαστα διηγήματα ἕχων, καὶ τοῖς νικηφὸροις ἐπέστελλε μάρτυσι, καὶ ἀντιγράφων (вар. ἀντιγραφῶν) ἐτύγχανε, καὶ τέλος καὶ αὐτὸς τὸν τῶν μαρτύρων ἀνεδεξατο στέφανον, ἀναδύομαι ταῦτα νῦν ἱστορεῖν, ἵνα μὴ λίαν μηκύνων ἀποκνήσω τοὺς ἐντευξομένους τῃ συγγραφῇ1525. На этот, раз сам Феодорит совершенно недвусмысленно свидетельствует о себе, что не мало пользовался творениями Маркелла, давая тем знать о своей достоверности в изложении фактов противоязыческой деятельности различных пастырей и в разных местах, особенно касательно Анамийского предстоятеля.

В главе «о всенародном торжестве в Антиохии» по случаю смерти Юлиана Феодорит ссылается1526на сочинение этого императора под заглавием «Μισοπώγων» (Бородоненавистник). Так как здесь точно указывается его содержание и повод написания, то и не невероятно, что Кирский епископ читал его и вообще был знаком с творениями Отступника.

Таковы письменные источники Феодорита, но это только более или менее известные, но далеко не все. Ими не ограничивается количество материала Кирского историка, владевшего огромным запасом подробных сведении. Мы уже замечали выше1527, что сообщение его о сожжении Константином жалоб после Никейского собора (I, 10, Vales. 11) с необходимостью отсылает нас к пособию, отличному от Руфина, Сократа или Созомена. В данном случае не ясно качество этого источника, который мог быть просто устным преданием, на каковое несколько намекает термин «φασί»1528. Теперь мы обратим внимание еще на одну особенность, важную в этом отношении. В II, 6 (Vales. 8) Феодорит приводите послание отцов Сардикийского собора (343–344 г.) к «епископам по всей вселенной и сослужителям кафолической и апостольской Церкви»1529. Что такой «томос» был составлен в Сардике, – это и само по себе естественно и подтверждается св. Афанасием и Иларием, но редакция Кирского епископа вызывает не малые недоумения. Дело в том, что св. Афанасий и Иларий сохранили только начало текста Феодоритова1530, с выразительным обозначением, что тут конец: «Божий промысл да сохранит вас, возлюбленные братия, пребывающими во святыне и благодушными! Подписался я, епископ Осия, а также и все»1531. Воспроизводя текст Афанасиев не без уклонений, но и с довольно характерными его отличиями1532, Кирский пастырь опускает процитированные нами слова и приводит далее в связи еще значительный отрывок, в котором содержится догматическое рассуждение о божестве Сына, как во всем равного, единосущного Отцу1533. В таком же виде читал это соборное послание и Епифаний Схоластик, переведший его на латинский язык вместе с заключительными выводами Феодорита1534. Откуда взята эта часть? – вопрос нерешенный. Валезий считает ее неподлинною1535, ссылаясь на Афанасиев Tomus ad Antiochenos. Там мы находим: «Объявляемый некоторыми лист, будто написанный о вере на Сардикийском соборе, запретите вовсе читать или ссылаться на оный (τὸ πιττάκιον, ὡς ἐν τῃ κατὰ Σαρδικὴν συνταχθὲν περὶ πιστεως, κωλύετε κὰν ὅλως ἀναγινώσκεσθαι ἡ προφέρεσθαι); потому, что собор не определил ничего такого»1536. Предполагают, что добавление сделано некоторыми без согласия православных епископов, восставших против этого по уважению к вседостаточному Никейскому символу. Слова св. Афанасия1537ни мало не уполномочивают на заключение о подложности разбираемого отрывка, а раскрытие речения три ипостаси в смысле единосущия1538прямо отсылает нас к Феодоритову тексту, поскольку оно находится именно здесь1539, но не в укороченной версии. Итак, гипотеза Валезия не имеет за себя неоспоримых аргументов, и подлинность Феодоритова фрагмента не без удобства может быть защищаема на основании авторитета этого историка1540. Но если даже и не так, все же несомненно, что рассматриваемый документ Кирский пастырь взял не из Apologia contra Аrianos.Очевидно, у него был сборник различных актов с историческими введениями и примечаниями собирателя. Из подобных трудов мы знаем только один – Συναγωτὴν τῶν συνοδῶν (Socr. II, 17. 89) или τῶν σινοδικῶν (Socr. III, 10. IV, 12) Савина, македонианского епископа Ираклии Фракийской, который жил при Феодосии Старшем. На основании многочисленных цитат Сократа необходимо признать, что коллекция его обнимала эпоху от Никейского собора включительно до своего времени1541. Естественно рождается подозрение, что Феодорит доверился этому автору и отсюда извлек послание Сардикийских отцов. Это предположение косвенно подтверждается самим Кирским епископом. Он говорить: εἰς δὲ τὴν Σαρδικήν πεντήκοντα μὲν καὶ διακόσιοι συνῆλθον ἀρχιερεῖς, ὡς διδάσκει τὰ παλαιὰ διηγήματα1542. Феодорит, таким образом, сам ссылается на древние повествования, как источник для его описаний истории Сардикийских событий. Точнее можно догадываться об нем по цифровой дате – 250, с которою наш историк совершенно одинок. Сократ1543и Созомен1544насчитывают до трех сот западных и семидесяти шести восточных епископов. Св. Афанасий колеблется: то он свидетельствует, что собор был созван из тридцати пяти и более епархий1545, то приводить до двух сот восьмидесяти шести подписей, составлявших вместе с заявленными ранее триста сорок четыре1546, то решительнее показывает, что «в город Сардику сходятся епископы Востока и Запада, числом более или менее 170-ти»1547. Но уже самый список дает повод думать, что последнее выражение нужно понимать скорее но отношению к западным, которые, в количестве 178, подписались под Сардикийским изложением. Если такая цифра была возможна, то для Феодоритовой нам не достает единиц семидесяти, какие именно Савин относил на долю восточных иерархов. Сократ говорит, что в Сардине ἐκ μὲν τῶν ἑσπερίων μερῶν, περὶ τοὺς τριακοσίους συνῆλθον ἐπισκόποι ὤς φησιν Ἀθανασιος, ἐκ δὲ τῶν ἑῴων, ἐβδομήκονα ἓξ ὁ Σαβῖνός φησιν1548. Константинопольский схоластик убеждает нас, что лишь вторую цифровую дату он взял у Савина; но, вероятно, там было указание и относительно западных епископов, число коих могло простираться до 170 с небольшим, что в сложении давало 250. Но всяком случае, если и не несомненно, что перечном западных пастырей Феодорит одолжен Савину, все-же его свидетельство не объясняется из других известий, напр. св. Афанасия, и может быть выведено лишь чрез посредство македонианского коллектора. Это делает несколько вероятным, что τὰ παλαιὰ διηγήματα Кирского пастыря должны совпадать с Συναγωγὴ τῶν συνοδικῶν; по крайней мере, трудно привязать их к чему-либо иному. Сюда же можно присовокупить еще, что речь идет о соборных деяниях, бывших главным предметом Савинова сочинения.

Вполне сознаем, что все это пока одно предположение, но не может не отметить с удовольствием того факта, что независимо от нас высказал его с значительною решительностью и Гюльденпеннинг1549. Сославшись на то обстоятельство, что Феодоритова редакция рассмотренного памятника не могла быть взята у св. Афанасия и что Сократ писал о Сардикийском соборе на основании Савина, этот ученый продолжает: «Отсюда следует с весьма большою вероятностью, что Феодорит самостоятельно пользовался этою документальною Церковною Историей (т. е. сборником Савина). Это мнение довольно сильно подтверждается тем, что Феодорит приводит столь многие документы, которые общи у него с Сократом. Поэтому не будет большою смелостью допустить, что эти общие памятники взяты Феодоритом частью из Савина, как общего (у него с Сократом) источника. А так как, по исследованию Иеепа, труд Савина не ограничивался приведением только подлинных текстов (актов), но содержал некоторые связующие рассуждения (и известия), то Феодорит могпочерпнуть из него и нечто иное. И это тем естественнее, что его историческое сочинение в начале есть не более, как связный свод писем и других документов в дословной передаче», Исходя из такого убеждения, Гюльденпеннинг указывает1550не мало пунктов соприкосновения между Феодоритом и Савином, но теперь нельзя еще доказать этого с совершенною несомненностью и анализировать с научною плодотворностью.

У Кирского епископа могли быть, кроме сего, и еще некоторые документальные сборники. Так, в 3 (4) им. первой книги1551он помещает послание Александра Александрийского к Александру Константинопольскому, ни откуда более неизвестное. В конце же он присовокупляет, что таких писем было несколько1552, а Сократ прямо заявляет1553, что послания Александрийского пастыря и его единомышленников против ариан и в защиту правой веры были собраны воедино. Опираясь на эти данные, Гюльденпеннинг думает1554, что Феодорит знал это συναγωγή и из него заимствовал упомянутый памятник.

На этих гипотетических догадках мы кончаем с письменными источниками и переходим к устным. Из них прежде всего следует назвать рассказы очевидцев, участников таких или иных событий. Феодорит прямо утверждает, что эпизод о сыне жреца, не изменившем своим христианским убеждениям, не смотря на принуждение отца, возревновавшего о язычестве в угоду Юлиану, – этот эпизод он передает согласно тому, что «слышал от него самого1555. Из «Врачевания эллинских недугов» мы знаем, что вообще эпоха этого императора была во многом известна Кирскому епископу этим путем. «Что предпринималось в его царствование против христиан, об этом ведают старики, – и мы сами слышали рассказы от видевших ту трагедию»1556. Наряду с этим Феодорит пользовался и преданиями, отмечая это пособие термином «φασί». Впрочем, количество подобных мест весьма ограниченно; мы укажем лишь на три: 1) повествование о том, что, предавши сожжению жалобы на Никейских отцов, Константин, между прочим, говорил, что «если бы ему самому случилось быть очевидцем греха, совершаемого епископом, то он покрыл бы беззаконное дело своею порфирой, чтобы взгляд на это не повредил зрителям»1557; 2) передавая об изгнании и бегстве св. Афанасия при Юлиане (24-го октября 362 г.), Феодорит упоминает: «между тем как христиане были в страхе, Афанасий будто бы предрек, что эта буря скоро утихнет, и назвал ее быстро разрешающеюся тучей» (τῶν δὲ θιασωτῶν ὀῤῥωδούντον, προειρηκέναι «λέγεται» τὴν ταχεῖαν τοῦ θορύβου κατάλυσιν νέφος γὰρ αὐτὸν προσηγόρευσε διαλυόμενον ὅτι τάχιστα)1558; 3) «рассказывают (φασί), – пишет он о смерти Юлиана1559– что, получив рану, он тотчас набрал в горсть крови и бросил ее на воздух со словами: тыпобедил, Галилеянин». К подобным источникам Феодорит прибегает не часто и в случаях неважных, а потому это нимало не унижает значения его труда.

Таков более или менее известный материал, бывший у Кирского епископа при составлении Церковной Истории1560. Из предшествующих наших рассуждений следует, что он довольно обширен и разнообразен, но этого еще недостаточно для нашего уважения к его сочинению. Спрашивается: не потерпел ли этот материал, при переходе на страницы разбираемого произведения, каких-либо насильственных изменений от намеренной фальсификации, произвольных заключений, ради излюбленных тенденций, или от неосторожного обращения с ним? Феодориту делается несколько упреков с этой стороны, и мы должны разобрать их, чтобы дать верную оценку его творению. Порицают его за искажения. Налагающие сильное пятно на его честь. «Так, – заявляет г. Смирнов1561, – передавая факт сожжения жалоб на епископов, Феодорит скрывает, что эти жалобы и доносы подавали сами же епископы, о чем прямо говорят Руфин, Сократ и Созомен; он утверждает, что доносы на епископов выходили не из среды самих же епископов, а от сторонних людей. Здесь Феодорит намеренно, с целью скрыть истину относительно некоторых, собравшихся на собор, епископов, неправильно передает показания более ранних историков». Это обвинение покоится на ложном допущении зависимости Кирского повествователя от прежних сказателей. В действительности между ними нет никакого сходства, и Феодорит с своими известиями совершенно оригинален. Если же так, то следует говорить лишь о качественном достоинстве его сообщений, а не о их тенденциозности. Что касается этого пункта, то и здесь за Феодоритом больше прав на вероятие. Весьма естественно, что доносы представлялись императору до собора, – и Кирский епископ вполне признает это. Но гораздо сообразнее с беспристрастием царя, что авто-да-фе постигло эти кляузные документы по окончании совещаний, когда мир и единомыслие были восстановлены, что и утверждает Феодорит1562, Руфин1563, Сократь1564и Созомен1565ошибаются, приурочивая эта событие к моменту до открытия заседаний, и напрасно оправдывают и даже восхваляют их за это1566.

Касательно самых документов весьма трудно в чем-либо упрекнуть рассматриваемую «Историю». Указывают на послание Сардикийских отцов, как на одну из тяжких погрешностей Феодорита1567, но это вовсе не подлог; даже не подлинность его фрагмента не доказана научным образом. У него есть лишь некоторые неточности, пожалуй, ошибки и отступления, – и только. Так, письмо к Серапиону он считает направленным к Аниону, что могло произойти от небрежности переписчика или неисправности кодекса бывших у него сочинений св. Афанасия. Окружное послание Александра Александрийского он представляет адресованным Александру Константинопольскому1568, но это, вероятно, точное воспроизведение заглавия, бывшего в его манускрипте. Думать так заставляет заключительная фраза Феодорита: Ξυνωδὰ τούτοις ἐπέστειλε καὶ Φιλογονίῳ τῷ τηνικαῦτα τὴν Βέῤῥοιαν ίθύνειν πεπιστευμένῳ, καὶ τοῖς ἀλλοις ὅσοι τῶν ἀποστολικῶν δογμάτων ἦσαν συνήγοροι1569. Вообще, Феодорит выше всяких порицаний со стороны внимательности к исправному тексту документов, которые он выписывает согласно с подлинниками. Здесь он превосходит даже прославленного Евсевия, позволившего себе слишком произвольное перетолкование1570Иосифа Флавия в видах соглашения его с Деяниями Апостолов1571. Ничего подобного наш историк не допускает.

Уже отсюда понятно, насколько дороги и важны сообщения Кирского епископа. Все они опираются на фактические данные и большею частью даже на письменные источники. Сам автор поставляет себе в особую и непременную обязанность держаться положительных свидетельств и не уклоняться от них ни на шаг, не прибавлять от себя буквы илислова. Но и здесь капризная критика не пропускает случая уколоть Феодорита и очернить его память, умалить честь правдивости. По Иеепу1572, «известие о Готах и Улфиле (IV, 37), несомненно, составлено совершенно произвольно и выдвигает легенду, что Готы первоначально были собственно исповедниками Афанасиева учения», Решительно недоумеваем, чего добивается критик, но, по-видимому, ему не нравится показание Феодорита, что «этот народ давно уже озарился лучами богопознания и воспитывался в апостольских догматах», а при Валенте, благодаря стараниям Евдоксия, вместе с своим епископом склонился к арианству, почему «Готы и до сих пор говорят, что Отец больше Сына, впрочем, не соглашаются назвать Сына тварью, хотя и находятся в общении с теми, которые называют Его так»1573. Все элементы этого повествования можно находить и у других историков. По Сократу, при Евдоксии арианское «исповедание в первый раз принято и епископом Готов Улфилою, а до того времени он принимал исповедание Никейское, следуя Феофилу, который, быв епископом Готским, присутствовал на Никейском соборе и подписался»1574. «Вот от чего и теперь много Готов, преданных арианской ереси: они приняли ее тогда (при Валенте) из благодарности к царю»1575. По Созомену, «Готы и сопредельные с ним поколения, обитавшие по берегам реки Истра, еще прежде (Константина) исповедали Христову веру. К ним попадалось в плен и оставалось у них много и христианских священников, которые нередко исцеляли тамошних больных и очищали одержимых демонами. Избирая их в руководители своих действий, варвары были научаемы, удостаивались крещения и причислялись к Церкви»1576. Бывший сначала чистым последователем Никейского учения, после «Улфила и сам вступил в общение с арианами и все племя отторг от кафолической Церкви»1577. Наконец, и Филосторгий уверяет, что «в царствование Валериана и Галлиена Скифы, в несметном количестве переправившись через Истр, вступили в пределы Римской империи, прошли большую часть Европы, проникли в Асию, Галатию и Каппадокию и, взяв многих пленников, в числе коих были и некоторые клирики, с богатою добычей возвратились домой. Это-то плененное благочестивое общество, обращаясь с варварами, не мало их обратило к благочестию и вместо языческого образа мыслей научило принять христианский». Впрочем, по замечанию патр. Фотия, «Филосторгий слишком много превозносит этого мужа и пишет, что любителями его еретического мнения были как он сам, так и подчиненные ему»1578. У Феодорита не сказано ничего особенного или странного сравнительно с этим; он вносит только незначительные штрихи для целостности картины. Так, по Нему, виновником склонения Готов к арианству был Евдоксий Константинопольский, внушивший свои коварные планы Валенту и склонивший на свою сторону Улфилу, который своим авторитетом увлек за собою и всю паству1579. Это вполне правдоподобно, поскольку более естественным кажется мыслить, что инициатива этого предприятия исходила от духовной, а не светской, гражданской власти. Скорее можно обвинять в легендарности Сократа1580и Созомена1581, думающих, что князек Фритигерн, в отплату за помощь против Афанариха, объявил себя арианином и убедил к тому же подчиненных. Если мерять эти показания теорией вероятностей, то все преимущества будут за Кирским епископом. Повторяем, документальность (о чем речь ниже) есть специфически характеристичное свойство «Истории» Феодоритовой, которая обладает неотъемлемыми достоинствами в этом отношении. Конечно, Феодорит не чуждался и гипотетических заключений, необходимых во всяком историческом труде, но тут он действует чрезвычайно сдержанно и крайне осторожно, не давая простора полету фантазии и ограждая свои слова ограничительными вставками. Случаев таких предположительных суждений у него очень мало; мы сошлемся в свое оправдание на следующие. «Я, – предваряет Кирский пастырь Евсевиево письмо к Кесарийцам1582, – в доказательство бесстыдства ариан, которые не только общих нам отцов презирают, но и от собственных отказываются, хочу внести в свою Историю послание Евсевия Кесарийского о вере. Это послание Евсевий писал к некоторым последователям Ариева учения, которые, кажется (ὡς εἰκός), подозревали его в измене. Впрочем, написанное лучше покажет цель писания», Еще. «Узнав, что собор (Сардикийский) непреклонно и здраво стоит в божественных повелениях, они (представители еретического скопища) не явились в заседание, хотя и были званы, но и обвинители, и неправильные судьи – все разбежались. По об этом лучше всего свидетельствует самое послание собора, которое, для большего удостоверения (σαφοῦς ἕνεκα διδασκαλίας), я внесу в свое повествование»1583. Итак: y Феодорита в содержании – богатый фактический материал, в выводах – твердая опора на нем.

Смотря на «Историю» Кирского епископа подобным образом, мы тем самым приготовляем себе основу для правильного суждения о ней. Взглянем на нее сначала, как на источник для современных ученых работ, и потом отметим отличительные ее качества. В первом отношении оценку ее дал уже Иееп, назвав Феодорита самым незначительнейшим из греческих церковных историков, на что ответил своим да и проф. Ад. Гарнак1584. В качестве результата своих исследований Иееп высказывает положение, что «от этого писателя мы не можем ожидать ничего хорошего, при пользовании же им должны быть очень осторожны, если только дело не идет о несомненных документах». Основанием этого суждения служит то наблюдение, что Феодорит много черпал у Сократа, Созомена и Филосторгия, подчас сильно искажая свои оригиналы, a прибавил мало, почти ничего, да и то все благочестивые фабулы1585. Мы уже разбирали эти тезисы, знаем их шаткость и потому считаем себя в праве думать совершенно иначе. Конечно, Феодорит писал после Константинопольских схоластиков и не редко совпадает с ними, но, вероятно, независим от них. Его сходство условливалось одинаковостью предмета и общностью источников, служивших для воссоздания истории Церкви с 324 – 325 по 428 – 429 г. О плагиате не должно быть и помина, ибо его не было. В таком случае за Феодоритом остается все достоинство исторического труженика, и его известия необходимо признать столь же важными для науки, как Сократовы или Созоменовы. Не его вина, что он был моложе своих товарищей по перу и взялся за историческое сочинение позднее их, а его честь, что он добросовестно старался о выполнении своей задачи подбором нужных фактических данных и их освещением. Его материал должен быть поставляем наряду с Сократовым. Но, помимо сего, он сообщил много нового, интересного и ценного, что без него погибло бы совершенно бесследно. Прежде всего мы позволим себе привести по этому предмету мнение одного русского исследователя, который не чужд влияния пристрастных воззрений немецких ученых. Но изменил их знамени ради правды, а истина, по выражению Кирского епископа1586, οἶδε καὶ δί ὀλίγων νικᾷν. «Резюмируя сказанное, – пишет в своей диссертации г. Смирнов1587, – мы можем сделать такой вывод касательно повествования Феодорита о Никейском соборе. Феодорит многое переносить в свое повествование из прежних сказаний (каких?) о Никейском соборе, много говорит такого, что известно и без него; 3/7 его повествования не имеют для нас никакого значения, потому что все это известно и находится в более ранних повествованиях. Но в тоже время Феодорит во многом является и независимым от своих предшественников: 4/7 его повествования составляют его чистую собственность, на которую не имеют никакого права посягать прежние повествователи о Никейском соборе. Следовательно, Феодорит по самостоятельности своего повествовании если уступает Сократу, то на много превосходит Созомена... Таким образом замечания Иеепа о полной несамостоятельности Феодорита оказываются слишком резкими и несправедливыми», И это заявляет писатель, державшийся предзанятой мысли о подчиненности Кирского епископа Сократу и Созомену. не разделяя ее, мы с равным правом могли бы сказать, что Константинопольские историки времен Феодосия Младшего теряют для нас значение, поскольку сходятся с Кирским епископом, но воздерживаемся от этого заключения в виду их независимости от него. Если по отношению к Никейским событиям Феодорит оригинален более, чем на половину, то пропорция эта, вероятно, стала бы еще поразительнее, когда подобное же арифметическое расчисление было бы произведено по отношению к «Истории» Феодорита на всем ее протяжении. Мы не берем на себя этого труда, а отметим лишь некоторые новинки Кирского пастыря.

Как член Антиохийско-Сирийской церкви, принадлежавший к митрополии Иерапольской, Феодорит, обращая должное внимание на главнейшие церковно-исторические события, естественно, более интересуется прошлым своего округа с его славою и унижением, христианскою доблестью и нечестием. Он сообщает нам о Мелетии Антиохийском1588, Флавиане1589и его предшественниках на кафедре столицы «Востока»1590, о Евсевии Самосатском1591, Варсе, Протогене и Евлогии1592, Едесских, о Пелагии Лаодикийском1593, Акакии Верийском1594, Маркелле Апамийском1595, Диодоре1596, Феодоре1597. Эпоха Юлиана изображена гораздо полнее со стороны направлении сто религиозной политики, провозглашавшей языческое суеверие в самом грубом виде1598и со стороны оппозиции ей христианства, выставившего только в пределах «восточного» диоцеза целый ряд мучеников и исповедников всех классов, положений и полов.1599

Сосредоточиваясвои взоры на делах церкви Восточно-Сирской, Феодорит переносил их и на другие области. Так, он подробнее всех сообщает о Константинопольском соборе 382 г., бывшем продолжением второго вселенского, и приводить в подлиннике его послание на Запад1600. Затем, немаловажны его отметки на счет современных ему обстоятельств и положения церковной жизни. Феодорит упоминает, что «следы Мелетиева безумия сохранились и до настоящего времени: но крайней мере, в тех (Египетских) странах существуют какие-то общества монахов, которые не слушают здравого учения (2Тим. IV, 3) и в образе жизни держатся некоторых пустых постановлений, сходных с нелепыми уставами самаритян и иудеев»1601. Он же говорит: «третья часть содержания, назначенного Константином Великим девственницам, вдовам и посвященным на служение Богу, доставляется им и до ныне; потому что, хотя нечестивый Юлиан отнял у них все вообще, но преемник его снова повелел выдавать, сколько теперь выдастся, a причиной уменьшения выдачи был тогдашний голод»1602. По свидетельству Кирского епископа, вызванные пропагандою сына Вардесанова Армония гимны св. Ефрема Сирина, переложенные на гармонические напевы, были приняты в церковное употребление. По его словам, «от этих песней даже и в нынешнее время праздники в честь мучеников делаются более торжественными»1603.

Наконец, Феодорит сохранил нам много ценных исторических документов, ни откуда более и ранее его неизвестных. Вот они: 1) Конец послания царя Константина (Великого) к Никомидийцам против Евсевия и Феогниса1604; 2) Последняя часть послания Константина (Великого) к Александрийцам в защиту и оправдание св. Афанасия1605; 3) Краткая выдержка из письма Констанса к брату Констанцию по тому же поводу1606; 4) Послание царей Валентиниана и Валента в Ассиский диоцез о единосущии1607; 5) Послание (окружное)Александра, епископа Александрийского, к Александру, епископу Константинопольскому,против Ария до Никейского собора1608; 6) Послание Евсевия, епископа Никомидийского, к Павлину, епископу Тирскому, в пользу Ария1609; 7) Повествование из (средины) послания Петра, епископа Александрийского, о том, что случилось в Александрии при арианине Луцие1610; 8) Копия с послания к Георгию (епископу Александрийскому), написанного всем собором (Константинопольским, при Евдоксие) против беззаконного богохульства диакона Аэция1611; 9) Соборное послание Иллирикского собора о вере церквам и епископам Асийского округа1612; 10) Соборный томос (συνοδικόν) Константинопольского собора (382 года) епископам западным, собравшимся в Риме, в ответ на приглашение последних прибыть туда1613; 11) Соборный томос (συνοδικόν) Дамаса, епископа Римского, восточным пастырямпротив Аполлинария и (его ученика) Тимофея1614; 12) Исповедание кафолической веры, посланное папою Дамасом епископу Павлину в Македонию, когда он был в Фессалонике1615; 13) Диалог, царя Констанция и папы Римского Ливерия1616.

Мы указали лишь некоторые, весьма немногие, особенности в содержании «Истории» Феодорита1617и думаем, что простою ссылкой на них можем уничтожить всю аргументацию скрупулезного Иеепа. Тут мы видим факты новые и при том чрезвычайно любопытные для понимания церковно-исторической жизни за критический и бурный период времени с 324–325 по 428–429 год. Эти свидетельства касаются самых разнообразных предметов, происшествий, провинций и лиц; с ними связываются крупные события громадной важности. Восточно-Сирийская церковь представлена в небывалом освещении на основании многочисленных фактических данных, а относительно других округов мы припомним только хотя бы Константинопольский собор 382 г. и его переписку с папой, положение арианства до Никейских совещаний, изображение этих последних по сочинениям св. Евстафий, неведомым никому иному, и т. п. Справедливо ли, после этого, утверждать, что Феодорит «самый незначительнейший из греческих церковных историков», что он ниже даже Созомена, который, по Гарнаку1618, ласкал себя единственною надеждой, что в круге читателей его труда плагиат его не будет узнан? Иееп говорит1619: столько очень незначительные отделы Феодорита могут останавливать, на себе внимание исследователя, но и тут в большей части они мало или совсем никакого интереса не имеют для действительного исторического исследования. Голова Феодорита набита мелкими поповскими историями (Theodoret namlich ist vollgepfropft von ganz gleichgultigen Priestergeschichten), которые такому ограниченному монаху, как Феодорит, могли казаться важными, а для разумного человека они ныне просто скучны, поскольку несомненно, что в большинстве случаев они неистинны, но принадлежат к области легенд. Ср. напр. I, 9. III, 14. 15. 17. 18. 19. 22. 23. 24. 26. IV, 15. 16. 18 и т. д». Все это рассуждение совершенно неосновательно. Прежде всего, указанное Иеепом далеко не исчерпывает всего богатства оригинальных сведений произведения Кирского епископа. Затем, что касается правдивости, то она во многих пунктах несомненна и очевидна и могла показаться подозрительною только крайне скептичествующему ученому. Возьмем два-три примера. рассказ «о сыне одного жреца» составлен на основании слов самого пострадавшего отрока1620. О «Ювентине и Максимине» положительно свидетельствует св. Златоуст1621о раскаявшихся воинах подробно передает св. Григорий Назианский1622и упоминает язычник Аммиан Марцеллин1623, который подтверждает и сообщение о вожде Артемии1624. Эпизод относительно проповедования Мелетия в Антиохии1625передается в сирском фрагменте из сочинений Феодора Мопсуэстийского1626. Теперь ясно, насколько слабы и голословны упреки Феодориту в фабулезности. Наконец, отрицание всякой исторической ценности Феодоритовых добавлений даст знать лишь об узкости исторического кругозора Иеепа, не сочувствующего всему, что не отзывается либеральною ноткой, заметной у Сократа, не удовлетворяет конфессиональным его симпатиям или пристрастию гражданского историка. В этом пункте не соглашается вполне с Иеепом и многосведущий и серьезный Гарнак. По его замечанию1627, монашеские истории – «совсем не незначительны, хотя бы «для разумного человека они были и скучны». Напротив, они были духовною и литературною великою силой (Grossmacht) и отчасти продолжают еще быть таковою. Историю кафолического христианства (т. е. православной кафолической Церкви) – а это, без сомнения, проблема для разумного человека – до настоящего дня просто нельзя будет и понять, если мы не препобедим отвращения и не займемся вполне серьезно такими порождениями религиозной фантазии», Здесь также сказывается протестант, ноон уже отдает известное почтение Феодориту за факты религиозной веры, которые для него интересны хотя бы настолько же, насколько занимают его мысль странные и подчас чудовищные еретические построения. Несвязанные вероисповедными предрассудками, мы пойдем далее и увидим нечто дорогое в том, что объявляется ничего не стоящим. Так, Иееп отсылает к страницам Феодоритова труда, где трактуется о мучениках и исповедниках. На этот счет сам Кирский епископ представляет оправдательные причины своего поведения. «Припоминаю, – говорит он в речи о Верийском декурионе1628, – о рассказанном событии не без цели: мне хотелось показать не только достохвальное дерзновение того удивительного мужа, но и то, что весьма много было людей, презиравших могущество тирана». Таким образом, пред нами отголоски последней и решительной борьбы христианства с искусственно-экзальтированным язычеством. Тут мы усматриваем победоносную и несокрушимую мощь служителей Христовых и простых верующих, предпочитающих смерть измене своим убеждениям. Мало того: мы знаем, что все это совершалось не безотчетно, не по упрямству, а по твердым и осмысленным мотивам, вводящим нас в тайники духовного бытия христиан четвертого века. Это одна сторона. На другой же мы видам самого царя, но, жалкий и несчастный идеалист, он защищал неправое, гибельное дело. Это был раб языческих заблуждений, полагавшийся на «лживые» оракулы1629и гадавший по внутренностям женщины1630. Итак, Феодорит рисует самое решительное столкновение древних врагов, измеряет их силы, вычисляет их шансы и пр., а разве эта задача не достойна гражданского и церковного историка IV столетия? Разве для них «безразлична» (gleichgultig) повесть о «повсюдном разрушении идольских капищ» и о трудах в этом направлении пастырей Церкви, в роде Маркелла Апамийского1631? Что Варса Едесский «с светильником своей добродетели обошел» Финикию, Египет, Фиваиду1632, – разве это не говорит о способах распространения христианской религии, о средствах апостольской проповеди и ее носителях, каковы Евлогий и Протоген1633? Что пораженный «эллинкой» Евсевий Самосатский при смерти запретил мстить убийце1634, – разве это не характеристично для истинных пастырей того времени? Рассмотрим более мелкое известие. Из Самосат изгоняют Евсевия и присылают арианина Луция. Он идет в баню, – жители не желают сообщаться с ним даже в воде; его осел наступает на мячик играющих мальчиков, – они перебрасывают его через огонь, чтобы очистить его от еретической заразы. «Знаю, – пишет Феодорит1635, – что этот поступок ребяческий, – остаток старинного обыкновения, однако же он достаточно показывает, какую ненависть питал этот город к последователям Ария». Разве это не факт для суждения о положении исповедников Никейской веры и «ненодобников» в эпоху правительственно-арианских веяний, когда православные подвергались стеснениям и даже репрессалиям?

Впрочем, мы долгоне кончили бы с этими вопросами, если бы стали убеждать тех, которые видя не видят и слыша не слышат. Не к тому мы ведем свои рассуждения. Ми приготовляем себе почву для того, чтобы заключить их кратким обозрением Феодоритовой «Истории», как источника. Этот труд дает нам много оригинального и ценного, а потому и при существовании Сократа и Созомена остается незаменимым для всякого ученого, с благодарностью пользующегося плодами рвении и усердия Феодорита. Он сообщает нам «громадное количество исторических отрывков», и это опять неотъемлемая заслуга Кирского епископа1636. Егосведения почта всегда имеют прочную основу, и здесь он если не выше, то и не ниже Сократа, часто опирающегося на устную традицию1637. Посему, с этой стороны, к сочинению Феодорита нужно относиться с научною верой и почтительною признательностью1638. Теперь, – после исследования материала, фактического аппарата Феодоритова творения и его качеств, – мы должны обратиться к нему, как к научному труду, и указать некоторые отличительные его особенности. Начнем с автора.

Составителем разбираемой Церковной Истории был человек, стоявший на вершине универсальной образованности своего века, не имевший вполне равного себе между современниками. Он был одинаково силен во всех областях знания, a в богословии считался исключительным авторитетом. Это был славнейший корифей в ряду великих ученых, выступивший на историческое поприще, когда его имя гремело уже во всем христианском мире. Понятно, что такой муж дальше других мог углубляться в смысл исторических событий и обрисовывать их с должною серьезностью и полнотой. Исходным пунктом, фундаментом его воззрений на исторические происшествия был Никейский символ, который служил ему мерилом для оценки тех или иных моментов прошлой жизни. Он на все смотрит глазами строгого ортодоксала, и посему его сочинение важно для нас своею православностью, как изложение православного поборника Никейской веры, а не арианствующего или македонианствующего сектанта, в роде Филосторгия и Савина. Это во-первых. Многосторонние познания и великий богословский ум спасали Феодорита от опасной близорукости профана. Его горизонт обширен, но он видит на нем каждую интересную для него точку, проникает в смысл даже малейшего дуновения, если оно предвещает опустошительный ураган, предчувствует и сияние солнца и грохот грома. У него есть верный масштаб, – и он не затрудняется над вопросом, что занести на свои страницы и что опустить, чему посвятить несколько глав и что рассмотреть в двух строках? В этом случае он бесспорно превосходит Сократа, который часто становится в тупик касательно взгляда на предмет и не смеет своего суждения иметь, ограничиваясь подозрительными: ἐγὼ δὲ φημὶ..., ἀλλ́ ὅπως μὲν ἔχει ταῦτα, κρινάτωσαν οἱ κατανοεῖν δυνάμενοι1639. Такой отказ от необходимых прав повествователя был немыслим для Кирского пастыря, поскольку y него не было ни сомнений, ни колебаний на счет приговора, всегда вытекавшего из твердых православных убеждений. Его невозможно было привести в замешательство, – Сократ хромает весьма часто. Не преувеличивая недостатков Константинопольского схоластика и не возводя его на пьедестал, мы должны сказать, что он не разумел вполне глубокой противоположности между православием и ересью, не оценил значения догматических споров, считая их пустыми распрями, не редко действовал инстинктивно, награждая симпатиями без осмотрительности. Припомним, что над ним висит обвинение в новацианстве, – и нельзя отрицать решительно, что он сочувствовал раскольникам и подчас в ущерб справедливости по отношению к клиру, духовенству и монашеству1640. У Сократа все это иногда условливалось недостаточным пониманием церковно-исторических фактов, низменностью его богословского уровня, а потому у Феодорита ничего подобного нет и быть не может. По своему времени он обладал совершенством богословского ведения и усматривал то, что казалось смутным Константинопольскому адвокату.

Но такое положение православного историка, поклонника церковного предания, создавало некоторое неудобство, невольно склоняя его мысль к резкому разграничению«наших» и «не наших» с благоговейным почтением пред первыми и суровым порицанием последних: кто не за нас, тот против нас; – словом, это легко могло сделать Кирского епископа тенденциозным и пристрастным. Не мало нареканий получил Феодорита именно с этой стороны, но трудно согласиться, чтобы все они были справедливы. Войдем в подробности. Гарнье заявляет, что разбираемый нами труд есть ничто иное, как история арианской ереси, написанная с тою целью, чтобы найти источник смут и заблуждений, волновавших христианский мир в 30–50-х годах Vвека, и историческим путем осудить и опозорить вождей этой эпохи и оправдать себя и друзей, облечь их ореолом богословского гения и мученичества. В этих видах, будто бы, он изображает αἰνιγματικῶς в лице ариан всех антинесториан и мнимых монофизитов, в Арии, Македоние и Аноллинарие – св. Кирилла, как проповедника ἑνώσεως φυσικῆς и καθ́ ὑπόστασιν, защитника теории смешения естеств в христологии и Filioque, в Евдоксие Константинопольском – Прокле, преемника Максимианова, и т. д. В противовес этим немногим темным личностям рисуются светлые типы провозвестников ἑνώσεως σχετικῆς и, прежде всего, самого вдохновителя в ярких образах знаменитых святителей – Афанасия Александрийского и Иоанна Златоуста1641. Гипотеза эта настолько фантастична, что ее трудно, да и не стоит опровергать; она свидетельствует лишь о желании иезуита ad majorem Dei gloriam очернить неприятного ему человека всеми средствами, на какие способна иезуитская совесть, а в нас возбуждает сожаление, что и трудолюбие, и эрудиция, и остроумие употреблены на такое нечистое дело. Это не только somnia, как назвал их Шульце1642, но и hallunatioues, по выражению самого же Гарнье1643. По меткому замечанию Дюпэна1644, в «Истории» Феодорита нет ничего, кроме великого отвращения от всех ересей, великой ревности по религии, великой любви к Церкви, великого почтения к святым епископам, защищавшим веру, и великого уважения ко всем, добре пожившим. Феодорит цитирует послание Дамаса с анафемою учащим о рождении св. Духа чрез Сына, δύο υἱοί, о страдательности Христа по божеству1645, но тут нет лукавой преднамеренности, поелику второй пункт не Кирилловский. Этого довольно для опровержения Гарнье, ибо все его построения – болезненные и причудливые фантомы. Вернее его определение характера Феодоритова сочинения, хотя и оно несколько преувеличенно. Кирский епископ, действительно, отправляется от безумства Ария1646, следит за его возникновением, развитием и дальнейшими перипетиями вплоть до окончательного его поражения. И это вполне естественно, потому что τὸ ὁμοούσιον καὶ τὸ ἑτεροούσιον были главнейшими и в некотором смысле единственными вопросами того времени. О ни были начертаны на знамени двух враждебных партий, боровшихся не на жизнь, а на смерть; они разграничивали членов Церкви на два противоположные лагеря. Сюда сводились все мелкие явления и здесь находили свой смысл. Впрочем, было бы крайностью утверждать, что все, не касающееся арианства, episodm quaedam suiit, nec prolixa, nec frequentia1647. Ясно без слов, что и все другие события и притом весьма многочисленные получают у Феодорита надлежащее место и значение. Конечно, они не редко оттеняются со стороны своей соприкосновенности с арианскими распрями, по это по тому верному соображению, что иначе они и не должны были бы интересовать богослова. Так, гражданская политика императоров для него безразлична, коль скоро она заключается, напр., во внешних сношениях, войнах и т. н. и не затрагивает предметов религии. Посему сочинение Феодорита не haereseos Arianae historia1648, а история вселенской Церкви в период арианских смут, которые с особенною подробностью рассказываются автором. Кратко сказать, Кирский епископ повествует не как антагонист св. Кирилла Александрийского с его «главами» и поклонник Нестория, а как истинно ученый церковный историк-богослов, правильно оценивший важность арианских споров, между тем Сократ почитал их только «диалектикою и суетным обольщением» (τὴν διαλεκτικὴν καὶ κενὴν ἀπάτην)1649.

Но, не будучи жалким эгоистом-фанатиком, действующим по мелочным личным счетам, Феодорит не переставал быть членом Восточно-Сирийского округа, воспитанником Антиохийской школы с своеобразным и характеристическим складом убеждений и традиционными симпатиями. Эта черта его духовного существа сказывается прежде всего в благоговении к столпам Антиохийского богословского направления, которые являются в блестящем освещении благодарного ученика. Он с особенною любовью и искреннею теплотой очерчивает фигуры Антиохийцев и возводит их на недосягаемую высоту. Флавиан и Диодор – это «мужи, избравшие аскетический род жизни и бывшие поборниками апостольского учения»1650. «Напор волн, – пишет Кирский епископ1651, – будто пред некимиоплотами, сокрушался пред Флавианом и Диодором. Тогда как пастырь их Мелетий принужден был жить вдали, они сами стали заботиться о пастве и волкам противопоставляли свое мужество и мудрость, а об овцах имели приличную заботливость. Поэтому, когда отогнали их от подошвы горы, они начали пасти овец на берегах соседней реки, ибо, подобно вавилонским пленникам, не хотели повесить свои органы, но Творца и Благодетеля воспевали на всяком месте владычествия Его. Что же? Враг не потерпел, чтобы и здесь сходился собор благочестивых пастырей, исповедовавших во Христе Владыку. Посему чета этих дивных вождей начала собирать святых своих овец на военном ноле и там указывала им духовное пастбище. Мудрый и мужественный Диодор, словно прозрачная и великая река, доставлял своему стаду питие и потоплял богохульство противников. Ни во что ставил он знатность своего рода и охотно переносил все труды за веру. Равным образом и превосходный муж Флавиан был рожден от благородных родителей, но благородством почитал одно благочестие. Точно какой-нибудь начальник гимназии (пэдотрив), он помазывал на битву и великого Диодора, будто пятинаградного подвижника; ибо в то время сам не проповедовал в церковных собраниях, a только делавших это обогащал наставлениями и мыслями св. Писания, – и они-то уже против Ариева богохульства бросали стрелы, которые Флавиан доставлял им из своего ума, будто из какого колчана. Препираясь с еретиками как в частных домах, так и в общественных собраниях, он легко разрывал их сети и доказывал, что их возражения – паутина», Вообще, Диодор «во время сильнейшей бури спас корабль Церкви от потопления»1652Иоанн Златоуст – «великое светило вселенной»1653; его «добродетель ив людях неприязненных поселяла к себе уважение и страх»1654. «Однако же зависть не перенесла блеска его любомудрия, но, воспользовавшись свойственными ей средствами, лишила царствующий город или, лучше, всювселенную его слова и мысли»1655, Феодор Мопсуэстийский стяжал себе известность, как учитель1656. «На своей кафедре он провел тридцать шесть лет и во все время сражался с полчищами Ария и Евномия, одерживал верх над разбойническою шайкой Аполлинария и святым овцам доставлял превосходное пастбище»1657. Феодорит бережно блюдет корифеев Антиохийского богословия и устраняет все посягания на их личность, не позволяя сорвать ни одного листика с их победных венков. Он смотрит на них глазами пастыря «восточного», в тогдашнем тесном смысле этого технического термина. Та же точка зрения Сирийца даст себя знать и в заключении, где он приводит «список епископов, управлявших великими городами». У него на первом месте предстоятели Римские, затем Антиохийские, Александрийские, Иерусалимские и на последнем, пятом, – Константинопольские1658, хотя столичной кафедре уже Константинопольский собор назначает «преимущество чести» после владык вечного города1659. Кирский епископ охраняет прерогативы престола св. Петра, которые он там энергично ограждал против притязаний Диоскора.1660

Таким образом, Феодорит является пред нами историком с окраской школьных традиций, и «История» его приобретает чрез это особенный интерес оригинального освещения, осмысления под углом Антиохийского направления. Но было бы несогласно с истиной понимать эту черту в значении школьной исключительности, фанатической и слепой привязанности к излюбленным авторитетам. Это говорит лишь о самобытности автора, крепости его убеждений, чуждых резкой ограниченности. Феодорит был выше низменных страстей, и потому жестоко ошибется тот ученый, который будет видеть в его труде отражение безотчетных симпатий и антипатий. Он всегда и всех хвалит или порицает на разумных основаниях и с умеренностью, держась мудрого правила: μηδὲν ἄγαν. Это раз. Кроме сего, он никому не отказывает в чести и достоинстве, коль скоро он этого заслуживает, кто бы он ни был. Константинополь у него ниже всех, но Павел, епископ этого города, – «ревностнейший поборник апостольских догматов» и дивный мученик в ряду подвижников, коими украшается Церковь1661. Св. Афанасий был Александрийцем, и однако же едва ли какое-нибудь другое имя столь славно и почтенно для Феодорита, как имя этого страдальца, которому онотводит так много горячих страниц в своем сочинении. Феофил был главным виновником низвержения св. Златоуста: не смотря на то, он – «муж сильный умом и мужественный духом, освободивший город Александрию от идольского заблуждении, ибо не только разрушил до основания идольские капища, но и открыл обольщенным хитрости обольщавших жрецов»1662. Св. Кирилл был решительным врагом Феодорита, и последний будто бы мстил ему даже по смерти его, – тем не менее Кирский пастырь не набрасывает ни малейшей тени на его память, «В это время епископом Александрии был Кирилл, родной племянник Феофила, получивший кафедру дяди»1663. Эта заметка несколько суха, но не следует забывать, что до 428 г., на первых порах своего архиерейства, этот Александрийский владыка не выдвигался на первый план своими достоинствами. Suum cuique – вот точное обозначение Феодорита, как исторического писателя. Только в одном случае мы узнаем жертву Диоскорова «разбойничества», когда Кирский епископ говорит, что «одно ухо надобно оставлять и для обвиняемого», но и тут речь не о себе, а о Константине Великом, которого он защищает при всем своем глубоком сочувствии к св. Афанасию; впрочем здесь же отмечается и «слабость человеческого естества»1664. Припомним также отзыв Феодорита о Феодосии Младшем, одном из неудачнейших императоров в религиозно-церковной политике. Ha его совести и Ефесские беспорядки 431 г., и разбойничий собор, и страдания Кирского историка, – и что же? Вот как пишет о нем Феодорит: «Нынешний царь носит имя своего деда и сохраняет неповрежденным его благочестие. Склонив на гроб святителя (Иоанна Златоуста) очи и чело, он принес молитву за своих родителей и просил простить им обиду, причиненную по неведению... Он получил благочестивое воспитание, царство сохранил безмятежным и обуздал замыслы тирании. Памятуя всегда эти благодеяния, он чествует Благодетеля гимнами и общницами в славословии имеет сестер (Пульхерию и Марину), которые, подвизаясь в девственной жизни, находят высочайшее наслаждение в занятии Словом Божиим и считают не гибнущим сокровищем подаяния бедным. Сам же царь, кроме того, украсился и многими другими качествами, а особенно человеколюбием и кротостью, чуждым волнений пиром души и испытанною верой»1665. Посему-то и «Верховный Царь покровительствовал царю благоверному»1666. Следует только сказать, что это говорит человек, много потерпевший и даже лишенный священства в правление Феодосия II, – и мы будем иметь надлежащее представление об историческом беспристрастии Феодорита.

Итак, в качестве историка – «Сирийца» Кирский епископ держит себя на должном уровне, с сознанием своего положения, без подавляющей предзанятости. Но он, сверх сего, есть писатель православный, и это существенная его особенность. Что сказать об нем в этом направлении? Не обнаруживает ли он, в таковом качестве, излишней строгости к противникам, не оставляя за ними никакого достоинства? Обыкновенно так именно и судить, но мы опять позволим себе понизить чересчур высокий тон порицания до справедливой нормы. Феодорит провозглашает своим принципом, что следует τῶν δεδρακότων ὁμοπίστων ὄντων συγκαλύπτειν τὰ πλημμελήματα1667, но не доводил его до nec plus ultra, а в применении ограничивался краткостью в передаче печальных событий1668и скрывал имена погрешивших, если за ними была известная доблесть1669. Он не редко отмечает недостатки симпатичных ему лиц, не желая кривить душой. Так, рукоположив Павлина, Люцифер поступил не хорошо1670; Авда, епископ Сузский, увлекся «неблагоразумною ревностью» (οὐκ εἰς δέον τῷ ζήλῷ χρησάμενος), хотя он и был ὁ θεῖος ἀνήρ: «по моему мнению, – заявляет Феодорит1671, – разрушений пирея сделано было не во время (οὐκ εἰς καιρόν); потому что и божественный Апостол, увидев город, наполненный идолами, не разрушил ни одного из чтимых там требищ, но обличал невежество и раскрывал истину словом. А что разрушивший не построил храма, но решился лучше принять смерть, чем сделать это, – тому я очень удивляюсь, как поступку, достойному венцов; ибо воздвигнуть капище, мне кажется, все равно, что поклониться огню», Валентиниан – царь благочестивый, но ему лучше бы не призывать в соправители своего брата Валента1672. Несомненно, что такие случаи не часты, но все же они свидетельствуют о критичности автора, не увлекающегося восхвалениями «наших» до намеренного извращения исторических фактов. В опровержение этого указывают на повествование о взаимных жалобах Никейских отцов, где у него выступают не епископы, a «сварливые люди» (φιλαπεχθήμονες ἄνδρες)1673но мы находим в этом месте самостоятельное предание, независимое от Сократа, Созомена и Руфина1674, a потому и обвинение в намеренной фальсификации падает само собою.

Умеренный по отношению к «нашим», Кирский епископ не столь сдержан в приговорах касательно своих противников. По нему, все ереси – порождение «лукавого и завистливого демона – губителя»; защитники их – «поработившиеся любочестию) и тщеславию» личности; Арий был возбуждена завистью1675и т. п. Это, конечно, несколько резко, но вытекало из высокого религиозного одушевления, каковое, по идеалу, должно быть присуще каждому христианину, а для него нетерпимо всякое заблуждение. И нужно удивляться, что, при поразительной силе благочестия, Феодорит сохранил приличное спокойствие. Подтвердим свои слова примерами. Вот пред нами Юлиан, с яростью ослепленного изувера терзающий исповедников новой религии, ненавидящий самое название христианства. Он неоспоримо «богоненавистный отступник» (ὁ μισόθεος)1676, память которого должна быть забвенна1677: так судит Кирский епископ. Но он не ограничивается только презрительными эпитетами и далек от издевательства над безбожным идеалистом язычества. Он не без намерения упоминает об ужасном тиранстве Констанция, убившего родственников Юлиана1678, и об обольщениях различных проходимцев, с титрами философов, которые спутали этого несчастного «бедняка» (τὸν δείλαιον) и исполнили его беззакониями1679. Посему Кирский епископ даже сожалеет, что, при своем образовании, император стал игрушкою грубого обмана: ἐγὼ τὸν ἐξηπατημένον ὀδύρομαι1680. Сравните эти суждения с отзывами Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста, и вы легко усмотрите, как много снисходительности было в Кирском историке–христианине. Всякий, знающий, что обещало Юлианово правление1681, не может не заметить, что и в суждениях о событиях царствования Отступника Феодорит не нарушил правила: не quid nimis. Еще. Констанция, которым «ариане располагали с полною свободой»1682, Кирский пастырь называет «легкомысленнейшим царем»1683, «куда угодно склоняющимся евреином»1684. Снова провозглашают это крайним, но и опять несправедливо. Св. Афанасий судил еще жестче, утверждая, что Констанций – еретик и что в нем антихрист имеет своего предтечу. По его воззрениям, этот император «ввел заточение (ссылаемых по отдельным местам), чтобы и в наказаниях превзойти жестокостью бывших прежде него мучителей», Он был «вождем нечестия» и «отваживался против епископов на то, чего не делал и Ахав с иереями Божиими?, так что не заслуживает даже наименования христианина1685.

Отсюда ясно, насколько осторожен Феодорит в своих заключениях, насколько справедлив и деликатен в похвалах и порицаниях. Посему для вывода мы воспользуемся прекрасными словами Бенде; он пишет: «не следует требовать от него такой умеренности, какой не было в его век, но нельзя сказать, что ее не было у того, кто, намереваясь изложить преследования, направленные против Златоуста, не упоминает, что Кирилл разделял на этот счет ненависть Феофила. Его замечания по этому случаю заставляют пожалеть, что он не взял своей задачей историю современных ему споров. Какой благодарный предмет был бы для того, в ком страсть не изменяла истины! И поскольку, будучи в изгнании, он заканчивает свою книгу похвалой Феодору Мопсуэстийскому, можно думать, что независимость вдохновляла его рассказ1686.

Значит, труд Феодорита есть история не только православная, но и относительно бестенденцизная и беспристрастная. Последние свойства ее условливались еще тем обстоятельством, что автор повсюду опирается на подлинные памятники и держится непосредственного буквального смысла их: его творение документально и по идее, и но выполнению. При изображении арианства до-Никейского Кирский пастырь говорит: «Епископ Александрийский Александр, видя, что Арий одержим страстью честолюбия и с людьми, увлеченными его богохульством, делает особые собрания, объявил посланиями вождям церквей о таком его богохульстве. В своем сочинении я помещу его послание к соименному с ним епископу (оно ясно показывает все дело Арии), чтобы кто не подумал, будто мои сказания – выдумка. Потом, за этим посланием, я приведу также послание Ария, а за ним и другие, для исторического рассказа необходимые, чтобы ими подтвердилась истина повествования и яснее выразились дела минувшие»1687. Эти Слово свидетельствуют о трезвом и здравом взгляде на предмет исследовании, которое должно быть абсолютно правдиво, насколько это возможно по существующим данным. Все сомнительное, – недостойно историка и не заслуживает его внимания: он занимается только известным и не отклоняется от него в произвольные догадки и, тем менее, в фантастические измышления или намеренные подлоги. Затем, никакое изложение не заменять самого документа, в котором слышатся голос века, воззрение, старины. Наконец, подлинные отрывки важны для характеристики лиц и эпох с той или другой стороны, то для обличения, то для просвещения, назидания1688и т. д. Посему-то Феодорит редко ограничивается пересказом1689, а сообщает самые акты в целости и в извлечениях. У него мы находим до сорока одной цитаты подобного рода1690, составляющих около 1/3 всего его произведения.

Все указанные особенности принадлежать к достоинствам Феодоритовой «Истории», но, говоря о них, не нужно забывать и о некоторых недостатках ее. Сюда мы относим, прежде всего, отсутствие научного исторического прагматизма в изложении. Писатель во всем следует хронологическому порядку и поэтому нередко вносит в свое повествование эпизоды, мало вяжущиеся с ходом его рассказа, единственно по той причине, что они случились в тот или иной период времени. У него не видно твердо выработанного плана, кроме внешнего преемства императоров, – и, напр., Юлиану он посвящает отдельную книгу только потому, что «считает неприличным с благочестивым царствованием соединять правление нечестивое»1691.

Тоже явление замечается и при изложении частных отделов, где не усматривается надлежащей внутренней связи. Это происходило главным образом от того, что Феодорит сосредоточивает свое внимание преимущественно на личностях и любит сводить к ним самые события. Так, в своем повествовании о Селевкийском соборе историк исключительно занимается спором Акакия Кесарие-Палестинского и Кирилла Иерусалимского, что по меньшей мере не вполне соответствует действительности, хотя бы «спор этих двух епископов о первенстве и был причиною величайших зол для Церкви»1692. Этот недостаток резко бросается в глаза по сравнению с Сократом, который на основании Савина дает довольно ясное и подробное изображение соборной деятельности1693. Равным образом в главе об Антиохийском возмущении Феодорит особенно интересуется «подвигами» монаха Македония1694, между тем и свидетельства очевидцев и письменные показания современников, напр. Иоанна Златоуста или Ливания, могли давать столь обильный материал для восстановления деталей этой истории. Однако же нужно прибавить, что и здесь Кирский епископ строго преследует свою цель, которая объясняет и оправдывает его. В заключение V, 19 (20) он говорит: «Я рассказал это (о монахе Македонии) частью потому, что считал несправедливым предать забвению дерзновение всехвального инока, a частью и потому, что хотел показать пользу закона, изданного по внушению великого Амвросия».

Впрочем, все это представляется великою погрешностью лишь с нашей точки зрения, a в применении к тогдашним требованиям находит почти адекватное соответствие с ними, какое трудно встретить у другого историка IV–V века. Феодоритово сочинение есть действительная, настоящая история, а не хроника, на подобие наших летописей. Главный предмет ее – арианство в его столкновении с царством Божиим, Христовою Церковью, – и к нему сводятся все частные моменты. Самая смена царей не случайна, поскольку не все они имеют одинаковое значение. Эпоха Константина была началом арианства и ниспровержением его по существу в определении Никейского собора, бывшего выражением вселенского сознания; отсюда развивается вся дальнейшая борьба, интенсивность которой увеличивалась или уменьшалась частью положением самой ереси и преимущественно отношением к ней правительственной власти. Со смертью Константина на трон цезарей восходят его сыновья, не возмогшие быть истинными носителями мудрой церковной политикиотца. Из них скоро выдвигается Констанций, бывший послушным орудием ариан, их наемником, по выражению св. Афанасия1695. При нем арианство достигает своего апогея. Юлиан дает равноправность обеим партиям – в надежде, что взаимными распрями они будут обессилены, и тем откроется простор для осуществления его безумных чаяний: его правление в равной мере было опасно и для арианства и для православия, поелику Отступник стремился упразднить христианство, как религию, в целом его объеме. Иовиан и Валентиниан на время подавляют еретическое заблуждение, но оно снова возрождается при Валенте, чтобы с восшествием Грациана бесследно исчезнуть при Феодосии Великом и его преемниках. Кончина Феодора Мопсуэстийского и Феодота Антиохийского знаменует собою удаление арианства с исторической сцены: оно перестает быть тревожным вопросом для общества, государства и Церкви и сменяется несторианством. Здесь усматриваются осмысленный распорядок, соответственный существу дела, и замечательная выдержанность плана. В подробностях Феодорит заботится о «внешнем» прагматизме, – связности1696, признавая это необходимым в историческом труде. Напр., сказав о возвращении Ливерия по просьбам знатных Римлянок, Кирский епископ оправдывается: «я совокупил это с тем, что постигло собиравшихся (в 355 г.) в Медиолане епископов, желая соблюсти гармонию в повествовании»1697. По этому соображению в отступлениях автор краток и всегда оговаривает их1698. Для V стол. разбираемое сочинение приблизительно точно и, во всяком случае, не менее прочих подобных трудов удовлетворяет идеалу «Истории».

Второй недостаток – не всегдашняя исправность показаний Феодорита. Это особенно сказывается в хронологии, которая составляет слабую сторону рассматриваемого произведения. Кирский пастырь редко заботится о хронологических датах1699и обыкновенно не отмечает ни консулов, ни годов. Отсюда объясняются многие его ошибки, хотя количество их часто преувеличивают1700. Так, в II, 26 (80) сливаются различные осады Низивии и одна из позднейших помещается в епископство Иакова, когда его уже не было в живых. В V, 5 победа над Фракийскими варварами усвояется Феодосию, как частному лицу, между тем тогда он был уже соправителем Грациана (Socr. Н. E. V, 2). Антиохийское возмущение (V, 19 (20)) поставляется после более раннего Фессалоникийского восстания (V, 17), бывшего не до (V, 18 (19)), а по смерти Феодосиевой супруги Плациллы (Флацилы). В V, 23 Антиохийское посольство несправедливо приурочивается ко времени Феодосия, скончавшегося до восшествия на Римскую кафедру Анастасия. В других случаях погрешности Кирского епископа не доказаны и по меньшей мере спорны, напр., что см. Афанасий находился в Тривере (Трире) два года и четыре месяца (II, 1), что собор Антиохийский касательно Мелетия (II, 27 (31)) был во время пребывания Констанция в столице «Востока», после Персидской войны, что Валент просил помощи против Готов у Валентиниана, который будто бы тогда уже умер (IV, 28 (31))1701, и т.п. иногда преимущество Феодорита неоспоримо: он верно указывает, что Григорий правил Александрией 6 лет (II, 3(4)), что господство ариан в Антиохии длилось 30 лет (II, 27 (31)), что Александр Александрийский умер через пять месяцев после Никейского собора1702, и пр. Кирский пастырь не всегда исправен в цифровых показаниях и потому уступает Сократу, который здесь усердно стремился к аккуратности; но все-же нельзя сказать, что даты Феодорита не имеют никакой цены, как думает Иееп. Тоже и по отношению к фактическим сведениям в сравнительно неважных событиях, в роде смешения обстоятельств смерти Григория с Георгием, Сириана с Севастианом, или усвоения приветственной речи Константину в Никсе Евстафию Антиохийскому1703, но в первом случае свидетельство Созомена о Евсевии Кесарийском1704едва ли заслуживает предпочтения, поскольку мы знаем, что у Кирского епископа были под руками новые документы по этому предмету.

Вообще, промахи Феодорита немногочисленны и не важны, и ученые считают возможным извинить их, отдавая всякое уважение его труду за высокую научность и добросовестность. Так, Сейлье находит их не настолько серьезными, чтобы из-за них уменьшать цену и репутацию Феодоритовой «Истории». Должно, говорит он1705, благодарить автора за то, что он отметил даты и годы тех событий, о каких сообщает. По мнению Бенде1706, все неточности этого сочинения легко исправить чрез сравнение с параллельными рассказами Созомена и Сократа, которых он далеко превосходит в других отношениях.

Внутренним достоинствам Церковной Истории Кирского епископа соответствует и самое изложение. Он старательно изгоняет всякий ненужный балласт, несвязанный прямо с существом дела и не способствующий прояснению изображаемых событий с какой-либо новой стороны. Обширные документы иногда прерывают последовательность и стройность повествовании, но Кирский епископ тотчас же восстановляет нарушенную гармонию1707. Не менее того он заботится о краткости повествования, ради чего нередко ограничивается отрывками вместо целых памятников1708, a равно и об общепонятности: для сего он указывает на современные ему обстоятельства1709, объясняет географические термины, в применение к тогдашнему положению1710и т. п. Он пишет просто, сжато, выразительно,языком образов и сравнений, олицетворений и аллегорий, с захватывающим одушевлением1711. С этой стороны достоинства Феодорита отметил уже проницательный патриарх Фотий, который говорит: «По сравнению со всеми вышеназванными (т. e. Евсевием, Сократом. Евагрием и Созоменом), он пользуется стилем, наиболее приличным Истории, только иногда слишком и как будто не кстати употребляет метафоры»1712. Посему-то своеобразный и характерный слог Феодорита с трудом поддается переложению и не может быть удержан в переводе со всеми его особенностями1713.

Теперь мы сказали все главнейшее о Церковной Истории Кирского епископа и расстаемся с нею в том глубоком убеждении, что – и как источник для нас и как научное сочинение – она обладает высокими достоинствами по тогдашнему состоянию исторических знаний. В первом отношении она стоит на ряду с произведением Сократа, во втором, – как творение специалиста богослова, – превышает заметки историка-самоучки. Пользуясь выражением Шаффа1714, мы можем сказать, что Феодорит был столькоже auctor, сколько и actor Церковной Истории и потому чувствует себя в ней вполне уверенно: он действует в своей сфере, с полным самосознанием своего положения, в обладании всеми научными средствами. После Евсевия он есть попреимуществу историк древней Церкви.