Феодорит, как проповедник. – Изображение ораторско-проповеднической деятельности Кирского епископа на основании сохранившихся по этому предмету сведений. – Разбор дошедших до нас фрагментов Феодоритовых проповедей. – Вероятная неподлинность выдержек из речей, будто бы сказанных Кирскпм пастырем в Антиохии после смерти св. Кирилла. – Похвальное слово на рождество Иоанна Предтечи, с большим правом приписываемое Феодору Дафнопату. – Λόγοι πέντε, посвященные св. Иоанну Златоусту, и отрывки из Ефесско-Халкидонских речей Феодорита. – «Десять слов о промысле» и доказательства гомилетического их назначения. – Время ихнаписания и соответствие тогдашним нуждам, в виду настроения и запросов общества. – Цель. – Общая характеристика «слов» со стороны богатства их содержания; уменье проповедника пользоваться естественно-научными сведениями и отношение его к публике. – Характер его полемики. – Частный разбор «слов» с формальной точки зрения. – Заключение.

Обширный и неутомимый церковный деятель, почти всю жизнь проведший в тяжких тревогах, великий писатель по всем отраслям богословского ведения – Феодорит был в тоже время усердным и плодовитым проповедником, снискавшим себе громкую и почетную славу, особенно на «Востоке». К сожалению, из его трудов по этой части до нас сохранилось лишь несколько отрывков и при том таких, подлинность коих во многих случаях не несомненна, хотя мы имеем поразительное количество неоспоримых данных о необычайной продуктивности Кирского епископа в области церковного ораторства. Чем объяснить это обстоятельство, – с решительностью сказать мы не можем, но с своей стороны считаем весьма вероятным предположение, что Феодорит, по господствовавшему в его век обычаю, большинство речей своих говорил ex improviso и не записывал их. Это мнение подтверждается несколько тем наблюдением, что Кирский пастырь даже и тогда, когда ему приходилась ссылаться на свои поучения в отражение разных обвинений со стороны своих врагов, указывает лишь на голос своих многочисленных и непосредственных слушателей, но почти ни разу не упоминает о письменных экземплярах своих проповедей, что было бы всего естественнее и что он постоянно делает по отношению к своим сочинениям различного характера. Единственное исключение из этого правила касательно Ефесско-Халкидонских речей (Synodicon, cap. XL) также оправдывает высказанное нами соображение, поелику до нас дошли более или менее пространные редакции их.

В виду отмеченных нами обстоятельств мы постараемся сначала в общих чертах характеризовать проповедническую деятельность Феодорита с разных сторон, насколько позволяют это существующие достоверные данные, a затем рассмотрим сохранившиеся образцы сто ораторского таланта.

Полагают, что Феодорит очень рано выступил в качестве проповедника и уже в сане диакона, в 422 году, поучал верующих в Антиохии, изобличал нечестие и раскрывал пагубную ложь ересей2153. Мы не можем утверждать этого с такою аполитичностью, хотя и отказываемся прямо отвергнуть подобную догадку. Феодорит чрезвычайно быстро двигался по иерархической церковной лестнице и в тридцать лет был епископом. Ясно, что еще в молодых годах, с самых первых шагов своего служения Церкви, он обратил на себя особенное и благосклонное внимание влиятельных пастырей, чем, всего скорее, он мог быть обязан своему «великому красноречию»2154, так как ученых трудов в это время у него не было.

Если сейчас рассмотренное предположение только вероятно, то уже совершенно несомненно, что с самого момента возведения своего на кафедру предстоятеля Кирского Феодорит усердно занимался церковным учительством. На двадцать седьмом году своего епископства он писал Диоскору: «Шесть лет я непрерывно учил (διετέλεσα διδάσκων) при блаженной и священной памяти Феодоте, епископе Антиохийском,... тридцать лет при священной и блаженной памяти епископе Иоанне;... теперь вот уже седьмой год (правления) боголюбезнейшего архиепископа господина Домна» (как я продолжаю делать тоже)2155. И в течение всего этого периода Кирский пастырь немолчно возглашал Слово Божие, a не выступал лишь изредка, чрез продолжительные промежутки. Сам он энергически отмечает тот факт, что он не только часто2156, но и непрестанно2157проповедовал христианскую истину. «Если бы я, – говорит он epist. 902158, – проводил жизнь в молчании, может быть еще имело бы Некоторый смысл, обвинение в неправомыслии, но так как мы постояннобеседовали в церквах, то, по божественной благости, имеем многие тысячи свидетелей правоты (наших) догматов».

Такое усердие, сколько бы оно поразительно ни было, вполне понятно в человеке, одушевленном высокою христианскою ревностью и сознанием великой важности пастырского служения и во всем стремившемся К возможному совершенству. В частности, касательно церковного учения Феодорит держался того воззрения, что оно составляет существеннейшую обязанность пастырей, к нему способных. «Проповедовать, – замечает он2159, – почетнее, нежели крестить; потому что крестить удобно всем, сподобившимся священства, а проповедовать – дело немногих, приявших дарование от Бога». И в комментарии на 1Кор. XIV, 31 он сообщает, как обычный факт современной ему практики, что «из учителей одни беседуют в это торжественное собрание, а другие в другое»2160, очевидно, считая проповедничество сколько естественным, столько же и необходимым для всякого пастыря.

При таком взгляде на обязательность церковного назидания, в обширном смысле, Феодорит–епископ, конечно, прежде всего должен был обратить внимание на свою паству, – и бедный Кирр был одним из городов, где особенно часто раздавалось его учительное слово. Понятно, что здесь, при сравнительной неразвитости и грубости населения2161, Феодорит принужден был излагать главным образом основные истины христианской религии в форме простой и общедоступной, не касаясь глубочайших тайн веры и не заботясь об ораторском изяществе своих речей. И мы видим, что «оглашение» крещаемых было первейшим предметом пастырской попечительности Кирского епископа. Так, говоря о своей твердости в Никейском исповедании, он прибавляет: «свидетели сему – оглашенные нами, крещенные нами, слышавшие наши беседы в церквах»2162. Поелику просвещение новообращенных обыкновенно повторялось ежегодно в известные периоды, то и Феодорит настолько же правильно и часто должен был раскрывать regulam fidei. «Приходящих каждый год ко святому крещению мы, – заявляет он2163, – стараемся научить вере, изложенной святыми и блаженными отцами в Никее, и, наставивши их, как повелено, крещаем во имя Отца и Сына и Святого Духа, произнося отдельно каждое имя».

Что касается характера и содержания Кирских бесед, то относительно этих пунктов можно утверждать лишь то, что здесь Феодорит «учил изложенной в Никсе вере»2164, не вдаваясь в излишние подробности и не заботясь особенно о красоте слова: это, вероятно, было простое и сердечное назидание отца своим духовным чадам. И христианское рвение мудрого пастыря давало сторичный плод, ибо его наставления глубоко западали в души слушателей. Едва ли кто другой из современников Феодорита был счастливее его в привлечении в лоно православной Церкви еретиков – отщепенцев, поелику в 448 году в его епархии, «по божественной благости, не осталось ни одного еретического плевела»2165. Но этот же факт необходимо заставляет думать, что учение Феодорита в Кирской области не ограничивалось одним «оглашением», так как для сего ему предварительно нужно было очистить омраченные и часто упорные умы заблуждающихся, чтобы сделать их способными к восприятию Евангельской истины. И мы знаем, что в этих случаях Кирский пастырь не принуждал, а увещевал. «Восемь маркионитских селений и другие, близ лежащие, местности я, – выразительно отмечает Феодорит в письме к консулу Ному2166, – убедил настолько, что они добровольно обратились к истине; одно селение, наполненное евионитами, и другое – арианское я привел к свету богопознания».

В своей области Феодориту приходилось по преимуществу лучить неведущих»2167. По при своих высоких ораторских талантах и громкой славе, приобретенной им на «Востоке» с самых первых годов епископского служения, он, естественно, не мог ограничиться одною катехизацией хотя бы потому, что должен был часто оставлять Кирр по разным церковным делам. Известный в Сирии с самой прекрасной стороны, он по неволе вызывался на ораторское слово – и здесь-то, в центрах «восточного» просвещения, особенно ярко раскрывались его блестящие проповеднические способности.

Из таких городов первым нужно назвать Антиохию, в которой Феодорит чаще всего выступал в качестве проповедника и которая умела ценить достоинства своего питомца, платя новому Златоусту самыми горячими восторгами за его ораторско-учительные речи. Антиохия была родиною Кирского епископа, – и понятно, что родственные симпатии заставляли его делиться своими ораторскими дарованиями именно тут. Затем, и по нуждам церковным он более других городов посещал столицу «Востока». Наконец, здесь он имел пред собою образованную, интеллигентную публику, которая в то время сильно интересовалась церковно-богословскими вопросами и требовала решения их в форме обработанного ораторского слова. На месте процветания риторского искусства простое назидание было бы не совсем терпимо, и – напротив того – высокие ораторские образцы выслушивались с полным вниманием и искренним сочувствием. Таким образом, чего жаждала Антиохия, то в избытке было у Феодорита, всегда готового отвечать на серьезные запросы: в этом всецелом совпадении взаимных стремлений находит разгадку то обстоятельство, что в церквах и в различных собраниях на берегах Оронта Кирский пастырь особенно любил блистать силою ума и красноречия2168, в каждый приезд сюда2169, а никак не в его тщеславии, на чем настаивает Гарнье2170.

Третьим пунктом преимущественной проповеднической деятельности Феодорита была Верия, где предстательствовал (до 437–438 г.) его «учитель» Акакий. Сам он между прочим так писал клирикам Верийским: «Какую связь имеет язык с ухом (ибо первый производит слова, а второе принимает их), такую же имеем и мы по отношению к вам, ибо вы с удовольствием слушаете наши речи, а я весьма охотно трачу на вас имеющееся у меня малое количество влаги» (κὰγὼ τὴν λιβάδα μου τὴν σμικρὰν ἀσπασίως εἰς ὑμᾶς ἀναλίσκω)2171.

Кроме сего, и многие другие церкви «Востока» не раз видели на кафедре знаменитого витию2172.

По характеру и содержанию проповеди Феодорита, конечно, отличались большим разнообразием; однако же, согласно сохранившимся до нас известиям, в них можно указать некоторые общие типические черты, подвести их под определенные категории. Мы знаем уже один масс – ежегодные катихизические поучения в Кирре. Но что было уместно здесь – пред новопросвещенными, то не всегда было удобно в других городах и при иных случаях, где бывали не только недоверчивые, но и прямо враждебно настроенные слушатели. Тогда требовались опровержение и обличение, а, следовательно, поучения полемические. «За него (апостольское догматическое учение) мы, – утверждает Феодорит2173, – непрестанно боремся против всевозможных ересей, чрез него же приносим Архипастырю и Спасителю всех нас бесчисленное множество волков, преобразовавши их в овец». Вообще, он усердно подвизался в «состязаниях» за апостольские догматы2174.

Но особенно часто останавливался Феодорит на догматических вопросах, – и δογματιχοὶ λόγοι, произносимые в церквах и других собраниях2175, составляли наиболее обширный цикл его проповедей. В числе таких тем христология больше всего интересовала современное ему общество, а потому и всего подробнее раскрывалась Кирским епископом. В этих речах он строго держался установленных догматических формул. «Мы, – говорил он2176, – повинуемся апостольским определениям и законам, совершаем учение, руководствуясь изложенною в Никее святыми и блаженными отцами верой, как некоторым канонам и нормою для рассуждений», ибо он вместе с грудью матери принял апостольское питание2177. Передавая в возможной чистоте истину содержимых им евангельских догматов2178, Феодорит и относительно способа соединения естеств во Христе стремится к такой же точности. он никогда не провозглашал еретического разделения Спасителя на двух сынов2179, а проповедовал одного Господа Иисуса и лишь указывал на особенные свойства божества и человечества2180. Убеждение в православии своих поучений настолько несомненно и глубоко было в Феодорите, что он постоянно и решительно ссылался на них в свою защиту, призывая во свидетели целые мириады своих слушателей. Конечно, легко заподозрить правдивость его уверений, но при этом нужно помнить, что Кирский пастырь не колебался делать это даже пред своим врагом, монофизитом Диоскором2181. Затем, в числе почтительно внимавших его речам были лица высокообразованные, догматический авторитет коих трудно подвергнуть какому-либо сомнению. Таков был, среди многих других епископов2182напр. Василий Селевкийский, весьма просвещенный, хотя нравственно и не безупречный человек; он ни разу не заявлял неудовольствия, что Феодорит пользовался неправыми догматами2183. Таковы же были и все Антиохийские иерархи, на показаниях которых Кирский владыка основывает свою апологию в послании к Диоскору. «Шесть лет, – говорит он2184– я учил при Феодоте, епископе Антиохийском, который украшался и славною жизнью и познанием божественных догматов; тринадцать лет – при епископе Иоанне, a что он, как с детства воспитанный божественными словами, имел весьма точное разумение божественных догматов, об этом свидетельствует и твоя (Диоскор) святость в своих письмах2185; теперь вот уже седьмой год (правления) боголюбезнейшего архиепископа, господина Домна (как я продолжал заниматься тем же). В течении всего времени до сегодняшнего дня никто ни из боголюбезнейших епископов, ни из благочестовейших клириков никогда не упрекал нас в том, что говорят о нас», Касательно Домна сохранился еще характерный, хотя и не вполне ясный, рассказ о его великом уважении к Феодориту, как догматисту-проповеднику. Однажды, когда последний закончил свое поучение в Антиохии, на кафедру взошел предстоятель столицы «Востока» и возгласил: «Блаженному Петру Господь сказал: встань, Петр, заколи и ешь (Деян. X, 13). И не ошибся бы тот, ктосказал бы тебе, Феодорит: встань, заколи и ешь»2186. Отсюда можно заключать во всяком случае, что Домн склонен был приравнивать Кирского проповедника по силе благовествования к Ап. Петру. Наконец, и преемник Домна Максим, который не был и не мог быть особенным благоприятелем Кирского пастыря уже потому, что был избран на Антиохийскую кафедру его противниками2187, причем Феодорит не скрывал некоторого недоверия к новому владыке Антиохийской церкви2188, – этот Максим с совершеннейшею решительностью и торжественностью удостоверил правомыслие опального пастыря. При голосовании по делу Кирского предстоятеля на Халкидонском соборе он заявил: «Благолюбезнейшего епископа Феодорита издавна, с самого начала, я признавал за православного, потому что слышал его поучения в святейшей церкви»2189. И по общему признанию, его учение было апостольское, а сам он считался светильником не только «Востока», но и всей вселенной2190. Посему мы думаем, чтовыше всяких подозрений – и искренность и правота слов Феодорита, произнесенных им пред Халкидонскими отцами в четверг, 26 октября 451 года: ἑγώ διὰ τὴν τοῦ Θεοῦ χάριν καὶ παρ́ ὀρθοδόξοις ἐτράφην, καὶ ὀρθοδόξως ἐδιδάχθην, καὶ ὀρθοδόξως ἐκήρυξα2191.

При таких своих качествах проповеди Кирского владыки необходимо должны были иметь глубокое и плодотворное влияние на современников. Мало того: они были принимаемы с истинным и неудержимым восторгом и собирали в церкви громадные массы слушателей, о чем так часто упоминает Феодорит2192. «А с каким восхищением слушают наши слова христолюбивые народы (миряне), – указывает он Диоскору2193, – это легко может узнать твое совершенство по Боге как от тех, которые сюда (на Восток) приходили оттуда, так и от тех, которые отсюда приходили туда», «Хвалили то, – пишет он в другой раз2194, – что я говорил в Антиохии, когда они были еще (простыми) братьями, потом чтецами, – когда были рукоположены на степень диакона, пресвитера и епископа; бывало, по окончании беседы, обнимали меня, целовали голову, грудь и руки; некоторые из них даже касались колен моих, называя мое учение апостольским... И я, кого они провозглашали светильником не только Востока, но и вселенной, отлучен и, насколько от них зависело, лишен даже хлеба». Сам Антиохийский владыка Иоанн столько восхищался поучениями Феодорита, что простирал руки (для аплодисментов?) и часто вставал с кафедры2195, а Домн постоянно приветствовал Кирского оратора аплодисментами2196, как бы давая тем сигнал для общих рукоплесканий, которыми непрестанно награждали Феодорита в Антиохии2197.

Из всего сказанного видно, что Кирский епископ пользовался в свое время, преимущественно на «Востоке», репутацией величайшего из церковных ораторов. Его блестящая слава гремела повсюду, – и, в виду многочисленных свидетельств лиц несомненно авторитетных, мы в праве утверждать, что она была вполне заслужена им. Если и vox populi – vox Dei, то показания Василия Селевкийского, Иоанна, Домна и Максима Антиохийских не оставляют никакого места сомнению, что в сфере церковно-проповеднической он мог быть вторым Златоустом, как называет его Ньюман2198, и достойным его преемникам в пределах Восточно-Сирийского округа. Неоспоримо и то, что и в этой области Феодорит отличался поразительною продуктивностью, но от его проповеднических трудов, говоря вообще, сохранились лишь незначительные и нередко весьма сомнительные фрагменты, которые мы теперь и рассмотрим.

На пятом вселенском соборе был прочитан отрывок из беседы Феодорита, сказанной им и Антиохии, в присутствии Домна, после смерти св. Кирилла2199. Другая версия его сохранена нам Марием Меркатором2200. К какому моменту времени должна быть отнесена эта проповедь, – по этим памятникам нельзя определить с совершенною несомненностью. Верно только одно, что это было после 444 г., когда скончался св. Кирилл. Более решительные заключении можно сделать на основании краткого изречения о Фоме, приводимого в актах пятого собора2201и, по-видимому, заимствованного из речи, произнесенной также в Антиохии вскоре после той, если и не одновременно. Там значится: «И еще в другой беседе он (Феодорит) так сказал: «Осязал Фома того, который воскрес, и воздал поклонение Тому, Который воскресил»». По сирским актам разбойничьего собора можно с большею точностью указать, когда именно Кирский епископ подвергал обсуждению с церковной кафедры или, вернее, пользовался для своих целей евангельским эпизодом об Ап. Фоме. В этом памятнике мы читаем: «Чрез три дня после того, как они (Домн и Феодорит) схватили, избили и посадили под ареста достопочтенного пресвитера Пелагия и вынудили у него безбожную клятву (т. е. исповедание веры, под которым он был принужден подписаться), Феодорит проповедовал в (Антиохийской) церкви (св. Апостола) Павла и говорил; «Фома осязал того, кто воскрес, и поклонился Тому, Кто воскресил»2202. Равным образом и Диоскор в своем первом послании к Домну ясно намекает на эти происшествия. Он пишет: «Я с удивлением узнал, что, когда (в церкви) находилось множество народа и мудрый епископ Кирский получил позволение говорить (нн знаю, как это могло случиться?!) даже в присутствии твоего совершенства, он не убоялся рассечь Еммануила, говоря: «только простого человека осязал Фома и только Богу поклонился»2203. В первом томе своего исследования мы старались доказать, что Пелагий был арестован, вероятно, по обнародовании императорского указа против Иринея Тирского от 17-го февраля 448 г., а цитированное сейчас послание Диоскора было отправлено вскоре после этого события, не позднее апреля2204. Сопоставляя эти свидетельства со вторым фрагментом «деяний» пятого собора, мы, кажется, не без основания можем заключать, что здесь разумеются одни и те же проповеди, ибо в обоих случаях речь идет о поучениях, а) сказанных Феодоритом в Антиохии, b) в присутствии Домна и с) после кончины св. Кирилла. Посему мы, вопреки колебанию некоторых2205, прямо относим проповедь о Фоме к началу 448 года. Затем, если справедливо наше предположение, что и первый отрывок, прочитанный в 553 году, по времени произнесения отстоял недалеко от второго, то и его нужно прикрепить к этому же хронологическому пункту2206.

Гораздо сложнее и труднее вопрос о подлинности рассматриваемых памятников. Что касается изречения о Фоме, то прежде всего следует заметить, что оно очень часто усвояется Феодориту2207, при чем и последний не отрицал его принадлежности себе. Но совсем иное дело интерпретация этого выражения. Как мы видели, Диоскор понимает его в смысле грубого διαίρεσις, а равно и в 553 году оно приводилось, конечно, для убеждения отцов в несторианстве давно почившего Кирского епископа. Однако весьма сомнительно, чтобы подобный комментарий вполне соответствовал истине. на разбойничьем соборе пресвитер и нотарий Иоанн заявлял: «Феодорит в своей проповеди говорил: «Бог воспринял человека, хотя бы это и не нравилось некоторым», Он говорил еще; «Фома осязал того, кто воскрес, и поклонился Тому, Кто воскресил»... Между тем как толпа кричала, Феодорит в той же проповеди говорил верующим: «Израильтянин Навуфей был побит камнями за то, что не отдал наследия и виноградника отцов своих, вопия; не дам ти (Ахаву) наследия отцев моих (3 Цр. XXI, 6). Подобно сему и вы ревнуете о наследии отцов ваших, когда говорите: не отдадим наследия отцов наших»»2208. Отсюда ясно, что Кирский пастырь пользовался евангельским рассказом о Фоме для раскрытия христологической проблемы в духе различения естеств в Иисусе Христе. Последнюю мысль с несомненностью подтверждает собственное послание Феодорита к Диоскору. Оправдываясь от взводимых на него обвинений в несторианском расторжении δύο φύσεις на δύο πρόσωπα и доказывая, что, по его мнению, «один Господь Иисус Христос, единородный Сын Божий» и что он «называет извращенными и исключает изсобрания христолюбцев тех, которые разделяют одного Господа нашего Иисуса Христа на двух лиц или двух сынов иди двух господов», – Феодорит после этого продолжает: «И треблаженный Фома, вложивши руку свою в плоть Господа, назвал Его Господом и Богом, сказав: Господь мой и Гог мой (Ин. XX, 28), предузнавая Невидимого через видимое естество (διὰ τῆς ὁρωμένης φύσεως καταμαθῶν τὸν ἀόρατον). Так и мы признаем различие плоти Его и божества, но знаем одного Сына, воплотившегося Бога Слово»2209. Из этих свидетельств вытекает, что в своих Антиохийских речах Кирский владыка обращал внимание на слова и действия Ап. Фомы пред лицом воскресшего Спасителя, но усматривал в них указание на особность естеств во Христе, а никак не на двойство самостоятельных личностей в Нем. Мы не имеем достаточных оснований сомневаться в искренности этих показаний, a потому считаем долгом справедливости сделать такой заключительный вывод:

Неоспоримо, что в своих Антиохийских проповедях Феодорит обсуждал евангельский эпизод о Фоме, но с единственною целью – убедить слушателей, что в одном Христе, как Богочеловеке, две природы. Такому толкованию нимало не препятствуют и акты пятого собора, поскольку там разбираемая выдержка не сопровождается никакими замечаниями. В виду этого пристрастная и преувеличенная интерпритация монофизитствующего Диоскора едва ли может заслуживать уважения. С таким значением, в смысле несторианского разделения, изречение о Фоме с большею вероятностью приписывается Феодору Мопсуэстийскому2210, каковой и должен быть признан истинным его автором.

Не так легко поддастся окончательному решению, относительно своей подлинности, первый фрагмент. С одной стороны в принадлежности его Феодориту убеждают два, может быть, даже и три2211не двусмысленные удостоверения, а с другой – его содержание как-то невольно вызывает мысль о подложности. Не меньшее колебание по этому предмету господствует и между учеными2212. Рассмотрим дело беспристрастно и разберем доводы за и против. В пользу происхождения разумеемой нами проповеди от Феодорита говорит собственно один факт – существование ее отрывка, автором которого и в актах пятого собора и у Мария Меркатора называется Кирский епископ. Помимо сего, сходные с разбираемым текстом выдержки сообщает еще и Филоксен Иерапольский в письме к монахам Tel-Ada2213. Но авторитет монофизитствующего митрополита Иерапольского, по крайней мере в настоящем случае, нельзя считать безусловным, – и мы знаем уже, что некоторые цитаты его послания весьма сомнительного свойства2214. Подобно сему и Меркатор способен был сильно ошибаться на счет аутентичности тех сочинений, которые он переводил, и – в частности – относительно трудов Феодорита2215.Остается свидетельство отцов пятого собора, но, по нашему мнению2216, в вопросе о подлинности тех или других творений Кирского епископа оно не может быть решающим2217, поскольку в 553 г., по особым причинам, им не занимались с надлежащею тщательностью, считали его несущественным для своих целей. При слабости данных pro, тем большую силу приобретают аргументы contra. Вызывает недоумение уже одно то, почему ни Халкидонский собор, ни враги Феодорита, каких у него всегда и везде было очень много, не уличили его в столь тягостном преступлении против веры и св. Кирилла, что совершенно непонятно в виду крайне резких христологических воззрений обсуждаемого фрагмента? Здесь высказываются между прочим такие мысли: «Распят на кресте Иисус Христос, Который от семени Давида, сын Авраамов. Умерший есть человек Иисус Христос; а Бог Слово воскресил свой храм. Человек рождает человека; а кто по естеству есть Сын Божий, тотесть Бог Слово; Христос же есть сын Давида, но храм Сына Божия»2218. Эти почти несторианские понятия были всегда чужды Феодориту, как бы мы ни толковали даже самые обоюдные выражения несомненных его произведений. Кирский пастырь защищал только δύο φύσεις во Христе, но со всею решительностью отвергал форму δύο πρόσωπα. Посему он совершенно категорически заявлял, что двух козлов «должно принимать за образ не двух лиц, а двух естеств»2219. Затем, если признать фрагмент настоящей проповеди подлинным, тогда придется обвинить в нечестии не только Феодорита или Домна, но и всю Антиохийскую церковь, не оказавшую ему ни малейшего протеста, а выслушавшую прямые хулении с нескрываемым одобрением. Само собою понятно, что это было бы невозможно и неестественно.

Сомнительная с точки зрения научно-богословской, анализируемая речь не менее сего подозрительна и с точки зрения моральной. По мысли цитирующих ее документов, это есть грязный памфлет на св. Кирилла2220. Но спрашивается: какие причины и поводы могли побудить Феодорита к столь низкому поступку, совершенно несовместимому с его нравственным характером? Он давно примирился с покойным Александрийским святителем и, если в последние годы его жизни не был близким его другом, то и не имел специальных оснований быть непозволительно недовольным им, как это должно следовать из рассматриваемого отрывка. Имя св. Кирилла, с 444 по 448 г., во всяком случае не было предметом разделения между Антиохийцами и Александрийцами. Существовало разногласие только относительно понимания христологических положений этого иерарха, но в этом пункте больше правды было, конечно, на стороне Феодорита, чем Диоскора, между тем первый фрагмент из читанных в 553 г. проповедей уверяет в противном. Кратко сказать, не видно мотива, которым бы могло быть вызвано подобное несправедливое слово у Кирского епископа.

Наконец, есть и еще более веский аргумент в пользу нашего мнения. В своем письме к Домну Диоскор делает весьма прозрачные намеки на то, что – догматически неправомыслящий – Кирский пастырь в тоже время и оскорбитель памяти его предшественника по кафедре, когда замечает: «Они (распространители ереси Нестория на Востоке», в числе коих ранее был назван один Феодорит) составляют позорные сочинения и, говорят, даже противные мнениям блаженного и славного отца нашего, епископа Кирилла»2221. Обвинение было слишком прямое, чтобы можно было дипломатически отклонить его. Нужно было отвечать по существу, и как же поступает при этих обстоятельствах Кирский владыка? Раскрыв свои взгляды на лицо Иисуса Христа, он продолжает: «Что и блаженной памяти Кирилл часто писал нам, – думаю, это вполне известно и твоему (Диоскор) совершенству. Так, когда он послал в Антиохию сочинения против Юлиана, a равно и написанное о козле отпущения (Лев. ?VI, 8 и сл.), он просил блаженного Иоанна, епископа Антиохийского, показать их известным на Востоке учителям, – и блаженный Иоанн, согласно этим письмам, прислал означенные книги мне. Прочитавши их не без удивления, я писал блаженной памяти Кириллу, – и он отвечал мне, свидетельствуя о своей точности (догматической) и расположении ко мне; эти письма и теперь у меня сохраняются»2222. Если мы припомним, что это говорится в отражение обвинения и при том со стороны Диоскора, то, кажется, должны будем сознаться, что в данном случае Феодорит не мог покривить душей. Такое упорное отрицание действительного факта было бы не только наглою ложью, но и не соответствовало бы непосредственной апологетической цели послания Кирского епископа: вместо оправдания оно могло бы только усилить подозрение, a это было как раз то самое, чего не желал автор epist. 83.

После всех этих соображений мы позволяем себе решимость думать, что обсуждаемая нами проповедь весьма сомнительна в отношении своего происхождения от Феодорита; за это имеются данные и догматического, и нравственного, и чисто исторического характера. К тому же заключению ведет и рассмотрение того способа, каким попали беседы Кирского пастыря в Александрию. Он сам заявляет, что между многими мириадами его слушателей было не более десяти лип, ему враждебных2223, – и они-то именно и были поставщиками литературных произведений «Востока» для Египта в эпоху тяжкого обострения их взаимных отношений. В сирских актах сообщается, что монах Феодосий, отправившийся на берега Нила в начале 448 г., «показывал там бумаги, содержащие проповеди и вызванные ими возгласы (верующих) в Антиохии»2224. Понятно без слов, что мы не можем доверять исправности таких пристрастных редакторов, хотя бы и не желали набрасывать тени на их честность, – и доказательства этого неоспоримы. Мы видели выше, что Феодорит если и пользовался евангельским эпизодом о Фоме, то лbiь для раскрытия и подтверждения мысли о целостности естеств во Христе (и этого не исключает текст «деяний» пятого собора), между тем в интерпретации Диоскора отрывок получил явно несторианский характер: «одного простого человека осязал Фома и только Богу (в отдельности от того) поклонился»2225. Как легко могло случиться это и с другими речами Феодорита, которые прошли чрез столько неприязненных ему ушей, уст и рук прежде закреплении их в письмени!? Посему мы не находим слишком смелым предположить, что первый полемический фрагмент Кирского епископа, читанный в 553 году, на заседании 17-го мая, весьма не точно воспроизводит проповедь Феодорита в Антиохии, если даже он и действительно говорил ее.

Гарнье издал2226похвальное слово Феодоритово на рождество Иоанна Крестителя под заглавием: Θεοδωρήτου, ἐπισκόπου Κύρου, ἐγκώμιον εἰς τὴν γέννησιν τοῦ ἐντίμου καὶ ἐνδοξου προφήτου καὶ προδρόμου Βαπτιστοῦ Ἰωαννου2227. Эта проповедь, но свидетельству Алляция2228, усвояется Феодориту Ватиканским манускриптом № 1.074, a в библиотеке Медичи сохранилась без имени автора2229, но учеными обыкновенно считается2230произведением позднейшего писателя X века Феодора Дафнопата»2231. Трудно сказать что-либо более определенное по этому предмету. Стиль нам кажется несходным с Феодоритовым, но Дюпен и Сейлье2232находят как раз противное. И другие соображения не могут способствовать разъяснению этого вопроса. Нам известно, что Феодорит имел постоянным и неусыпным молитвенником за себя великого Иоанна, глас Слова, Предтечу Господня2233, – и похвальная речь со стороны его этому святому, останки коего были и в Кирре, была бы вполне понятна и естественна. Но настоящий ἐγκώμιον носит некоторые черты, совершенно несоответствующие литературным приемам Кирского пастыря, как писателя. В существе своем, это есть довольно пространный, не всегда вразумительный и запутанный по слогу комментарий евангельского рассказа о зачатии и рождении Крестителя. Он начинается витиеватым и не совсем удачным приступом, где автор заявляет, что молчание было бы самое лучшее, для его слабого языка, и однако же входит затем в длинные рассуждения, когда всего уместнее было бы соблюдать возможную краткость: прием далеко не ораторский. В самых толкованиях проповедник допускает некоторые вольности в духе Александрийских аллегориков, столь не свойственном Кирскому епископу; так, он думает, что бесплодие Елисаветы указывает на безмужнее зачатие Спасителя2234, а немота Захарии знаменует собою упразднение ветхозаветного закона и служения2235. Все это скорее может вести к мысли, что проповедь на рождество Иоанна Предтечи – труд не Феодорита2236.

Патриарх Фотий читал пять «слов» Кирского епископа, посвященных св. Иоанну Златоусту, и сохранил нам несколько выдержек из них, сопроводив их своими замечаниями2237. Проповеди эти были составлены, очевидно, после перенесения мощей великого святителя в Константинополь2238при Прокле и Феодосии II, в 438 году2239и были произнесены в храме св. Апостолов уже тогда, когда другие восхвалили Златоустого мученика2240. По своему характеру эти речи отличались чисто панегирическим тоном ублажения, доходившим до неумеренности, по отзыву знаменитого библиографа: ἐγκωμίων καὶ αὐτὸς (λόγος τρίτος) ὑπέρχεται νόμους,... ἐγκωμιαστικοῦ δὲ τύπον καὶ ὁ τέταρτος διασώζει,... ὁ δὲ ἐφεξῆς (πέμπτος λόγος) τοὺς αὐτούς μὲν τῶν ἐγκωμίων πλέκει στεφάνους2241. В виду этого некоторые исследователи позволяют себеслишком резкие суждения о достоинстве бывших у Фотия бесед и даже склонны отрицать принадлежность их Феодориту2242, но едва ли согласны с требованиями исторической критики такие аподиктические выводы на основании немногих фрагментов. Единственно компетентный по этому вопросу патриарх-библиограф, общепризнанный авторитет относительно древних литературных памятников, проницательный критик и тонкий ценительих, был совсем иного мнения. Он не только отмечает излишний панегиризм, но и еще энергичнее указывает красоту речи (стиля) и мыслей вместе с силою последних2243. Конечно, в настоящем своем объеме разбираемые отрывки заключают в себе мало фактических данных; однако же мы знаем, что один старинный биограф Златоуста, при составлении его жития, пользовался, вероятно, и этими проповедями2244, а это показывает, что подлинник обладал более богатым содержанием. И сам Фотий выразительно заявляет, что в первом слов приводились подробные исторические сведения2245. Посему мы готовы скорее признать истинность свидетельства Фотиевой «Библиотеки».

Речи Феодорита во время и по поводу Ефесско-Халкидонских событий 431 г., дошедшие до нас в трех отрывках на латинском языке2246, имеют чисто исторический интерес и важны лишь для характеристики личности автора и частью для выяснения различных обстоятельств своего времени. О них мы достаточно говорили уже в исторической части своего труда2247, а теперь заметим, что, по всей видимости, о них упоминает и сам Кирский епископ в Synodicon,cap. 40, где мы читаем: «Я отправил вашему любезному и боголюбимому собранию (народу Константинопольскому) и то, что было говорено нами боголюбезнейшим епископам, которые желали знать, что за причина того, что возбуждено»2248. Так как это послание было писано вскоре по окончании третьего вселенского собора, то несомненно, что и в приведенной фразе разумеются беседы из этого периода. Скудость и нередко неопределенность, этих документальных известий о проповеднических трудах Феодорита с избытком вознаграждают «Десять слов о Промысле «(Περὶ προνοίας λόγοι δέκα)2249, принадлежность коих Кирскому епископу утверждают его письма 82 и 1132250, Comment. in Ps. LXVII, 222251, Haer. fab.V, 102252и Никифор Каллист2253. Не так ясен гомилетический характер этого сочинения, ибо ни в нем самом, ни в посторонних свидетельствах нет совершенно несомненных указаний на то, что они были произнесены с церковной кафедры, хотя всеми без исключения исследователями принимаются за проповеди2254. Что эти произведения суть действительно церковные поучения в собственном смысле, это удостоверяется не заключительными доксологическими формулами (как полагают некоторые2255), ибо они часто встречаются в Феодоритовых трудах (напр., почти во всех комментариях – в конце их и отделов, «томосов»2256), но другими, более характерными, выражениями этих «слов». В них мы встречаем такие изречения: «А может быть слово сие, идя медленным шагом, затронет и тех, кто ныне слушаети кто впоследствии будет читать» (καὶ τοὺς νῦν ἀκροωμένους καὶ τοὺς ὕστερον ἐντεύξομένους)2257. Эта фраза была бы неотразимым доказательством церковно-проповеднического назначения речей о провидении, если бы ее сила не ослаблялась, фактом присутствия подобных оборотов в комментарии на кн. пр. Даниила2258, который едва ли был произносим в храме, поелику некоторые отделы его слишком обширны2259. Но и в других местах Феодорит прямо дает знать в своих λόγοι церковные гомилии, когда упоминает о «вчера» и с сегодня2260и старательно избегает длинности2261в виду краткости срока2262. Все эти выражения позволяют видеть в λογοι περὶ προνοίας именно церковные проповеди2263каковому заключению не препятствует и некоторая пространность их, Ибо по своему объему они даже уступают многим речам св. Иоанна Златоуста.

Время составления их можно определить только приблизительно. В письме 113 они причисляются к сочинениям, изданным за двенадцать лет до него, т. е. ранее 438 года, но так как они упоминаются в толкованиях на псалмы, то момент появления их следует отодвинуть еще далее к началу пятого века и включить в группу тех трудов, которые разумеются под категорией написанных за 18–20 лет до выхода в свет epist. 113 от 449 года2264. В таком случае хронологическим пунктом для «Слов о промысле» будет 429–431 год. Если теперь принять во внимание спокойный тон их, чуждый малейших намеков на тяжкие церковные волнения, вызванные несторианскою бурей, то справедливо будет предположить, что они были произнесены в момент до Ефесского собора»2265. Обыкновенно думают, что местом, где были сказаны с церковной кафедры λόγοι περὶ προνοίας, была Антиохия, – и это вполне вероятно они посвящены предмету, который не мог настолько горячо интересовать бедных и малопросвещенных Кирских христиан, чтобы со стороны их пастыря потребовалось обширное и ученое исследование, а блестящая обработка и изящный стиль еще тверже убеждают нас в том, что автор имел в виду образованную, в некотором смысле философскую, публику. Это как раз согласуется с добытою нами хронологическою датой, ибо мы знаем по посланию Иоанна Антиохийского к Несторию, что в 430 году Феодорит был в столице «Востока»2266. Итак, «Слова о промысле» были по крайней мере произнесены в Антиохии около 430 г., если они и были написаны раньше и в другом месте.

Λόγοι περὶ προνοίας носят полемический характер и содержат раскрытие и защиту христианского учения о Промысле Божием. В таковом своем качестве они необходимо должны были отвечать на действительные запросы времени, чтобы не быть неуместными и даже вредными. Если всякий полемический литературный труд бывает бесцельным и бесполезным, когда не вызывается настоятельными нуждами, то тем более было бы неблагоразумно тревожить мысль и возбуждать излишние сомнения христиан в церковной проповеди. С этой стороны достоинство Феодорита, как оратора тактичного, вполне обеспечено, ибо его «слова» затрагивают важный вопрос современности. В комментарии на кн. Аввакума он сам свидетельствует об этом, начиная его такими заявлениями: «Есть люди, которые весьма огорчаются, видя благоденствие делающих неправду. И одни сомневаются в том, что Бог всяческих промышляет о людях; а другие веруют, правда, учению о промысле, но недоразумевают, почему так устроятся дела человеческие»2267. Вспомним еще Haer. lab. V,10 (Περὶ Προνοίας) и Graec. affect, cur. serm. VI (Περὶ τῆς θείας προνοίας), – и мы поймем, что воззрение на промысл, искажаемое, опровергаемое и отвергаемое еретиками и язычниками, в сильной степени нуждалось в апологии. На это энергически указывает и св. Исидор Пилусиот в послании к комиту Ермину: «Что благоденствует порочный, а в крайних пребывает затруднениях человек благонравный, достойный многих на жребий людям выпавших похвал, – сие подлинно необъяснимо, непостижимо и далеко превосходит меры естества человеческого... Поелику же мы думаем, что должно по возможности защищать сие учение (о промысле); то мы, сколько могли, защитили в слове, написанном нами к язычникам»2268. Возражения шли, конечно, со стороны последних, но «стрелы жестоких обвинителей промысла»2269уязвляли иногда и христиан, поселяя в них тревожные недоумения. Феодорит не раз дает заметить это и в одном случае прямо обращается к верующему в такой форме: «А ты, освободившись от прелести многобожия, признавая, что все видимые существа суть Божии твари, и поклоняясь Творцу их, гонишь Его от сотворенного Им, ставишь где-то вдали от твари и утверждаешь, что необъятный этот мир никем не управляется и, подобно неоснащенной ладье, несется, неизвестно как и куда»2270. Вообще, относительно поводов к исследованию вопроса о промысле Кирский епископ пишет: «Если бы все пожелали внять сему доброму совету, ясно взывающему: креплших себе не ищи, и глубочайших себе не испытуй, яже ти повеленна, сия разумевай (Сир. III, 21–22); то намеревающимся доказывать Божие о всем промышление не было бы нужды во многих словах... По поелику много таких людей, которые не хотят видеть сего добровольно, но смежают глаза, затыкают уши, не хотят внимать отовсюду несущемуся гласу, над всем, что так хорошо и прекрасно содевает Бог, смеются, хулят, охуждают это, собирают тысячи всяких малостей, соплетая ложное обвинение: то, думаю, справедливо пришли мы на себя труд говорить против сего обвинения, с намерением показать, что оно клевета, а не прямая улика»2271. Посему же Кирский пастырь считает своим нравственным долгом ополчить уста свои против устен, отваживающихся хулить Бога, и словом благочестия поразить злочестие2272.

В виду столь неотложных требований эпохи Феодорит направляет свои речи против упорных и слепотствующих язычников и колеблющихся христиан2273чтобы обратить на путь истины первых и поддержать вторых, сообщив им правильное разумение предмета. «Изведши на среду один полк нападающих на промысл Божий, – его будем поражать обличениями, его постараемся привести в расстройство, пробиться сквозь густые ряды его, увести из него пленников и привлечь всякий разум в послушание Христово (2Кор. X. 5)2274. Обе эти цели совмещаются у Феодорита в понятии защиты2275. Чтобы достигнуть этого, проповедник должен был обнять всю затронутую область и в труднейших, более общих, частях и в мельчайших деталях и везде доходить до глубочайших оснований, a не довольствоваться поверхностным и легким обзором. Рассматриваемые с этойточки зрения, его «слова» представляют желательную полноту и возможное совершенство. Кирский епископ обращает внимание и на небо с бесчисленными светилами, воздух, моря, реки и источники, затем переходить к устройству человеческого тела с целесообразно созданными членами, раскрывает преимущество людей пред животными и подробно разрешает социально-экономические вопросы. Нужно быть достойным божественного промысла, который господствует над всеми и во всем: на этом выводе Феодорит оканчивает свои рассуждения2276. Из этого краткого перечня содержания «слов» ясно, что в них не опущено ничего, что могло бы содействовать необходимой обстоятельности исследования, какую мы находим и в каждой отдельной беседе. Тут встречается иногда слишком мелочная подробность, но она была вызываема господствующим в обществе настроением, «выставлением на вид целых тысяч всяких малостей», и потому должна служить к похвале проповедника, а не к порицанию. Вообще, Кирский епископ старался о возможной при его плане сжатости, чтобы не быть скрупулезно утомительным2277.

При такой всесторонности Феодорит обнаруживает и значительную основательность. В своих речах он показывает обширное и глубокое знакомство с естественными науками, в самом широком смысле, и приводит весьма точные естественно-научные сведения. У него нет ни одного положения, нет ни одного слова, которые не скрывали бы под собою твердого знания в данной сфере. Если некоторые соображения и потеряли свою силу теперь, то лишь потому, что наш век далеко опередил его поколение в научных изысканиях2278. В существенном же λόγοι περὶ προνοίας не могут давать ни малейшего повода для упреков автору в ученом невежестве или поверхностности; напротив сего, – и в антропологии, и в географии, и в физиологии, и в геометрии, и в «политической экономии»,и в «социологии» он чувствовал себя достаточно сильным2279. Все это сообщало его размышлениям такую фундаментальность, без которой они показались бы смешными в глазах образованных слушателей – христиан и ученых язычников.

Но, имея богатый запас разнородных сведений, Феодорит хорошо сознавал, что ему нужно рассчитывать на среднюю публику и приспособляться к ее уровню развития, чтобы не быть непонятным для многих, если не для большинства. Такое стремление, необходимое у всякого опытного оратора, неизбежно создаст двоякую опасность: или чрезмерного популярничанья, или же, чтоеще хуже, мнимо-либерального угождения инстинктам инизкимвкусам толпы, ради пустой славы, ради дешевых аплодисментов слушателей. Нитого, ни другого не заметно в «словах о промысле», – и Феодорит с поразительным искусством избегает обе их крайностей. При своем хорошем познании в естественно-научных вопросах Кирский епископ, при передаче нужных ему данных, умел найти ту счастливую средину, которая приятна и специалисту и доступна простому верующему, не лишенному некоторого образования. Последний видит с прозрачною ясностью обсуждаемые предметы и никогда не поставляется в положение страждущего недоумения, а первый с неменьшим удовольствием находит основательность сведений, добытых усиленным трудом и осмысленных собственными размышлениями великого ума. Феодорит есть образец ученого популяризатора-витии, у которого обширность познаний соединяется с способностью излагать их с отчетливою наглядностью.

Достигая таким путем возможной общедоступности, Кирский пастырь был далек от желания облекаться в тогу демагога, когда ему приходилось касаться вопросов социально-экономических, и везде сохранял надлежащее благоразумие, отовсюду извлекая назидательные уроки. Это особенно видно на его рассуждениях о рабстве и господстве. Следуя примеру Спасителя, Который повелевал воздавать Божие Богу и кесарево кесарю (Мф. XXII, 2), Феодорит не берет на себя задачи – составлять проекты государственного переустройства. Он справедливо отклоняет от себя роль и верховного политика и теоретика-экономиста, чтобы тем удобнее всем указать средства к нравственному совершенству, сообразно закону Христову. Вот некоторые мысли его по этому предмету. «Что в начале Создатель всяческих единым соделал естество всех людей, от одного мужа и от одной жены наполнил целую вселенную человеческим родом, сему свидетель – божественное Писание. А с божественным Писанием свидетельствует и природа... Одна человеческая природа и в начальниках, и в подначальных, и в подданных, и в царях, и в рабах и господах. Но, и будучи единою, проповедует справедливость Создателя, и разделившись со временем на рабство и господство, но и в рабах и господах сохранив одно и тоже отличительное свойство, как обвиняет грех, произведший потребность сего разделения, так и в этом самом показывает правосудие Творца; потому что тожество сущности сохранил Он до конца, а беспорядочность греха отвратил порядком верховной власти и притяжательном (τὴν πλεονεξίαν) его подчинил правилу законоположения, как строитель корабля по нити выравнивает доски и обсекает лишнее. Поэтому, видя рабство, не Создателя обвиняй, но бегай греха и хулы, за что род человеческий и разделен на рабов и господ».

«Но говоришь: тяжело быть в рабстве, – в том, чтобы пользоваться необходимым, зависеть от господ и изнурять себя непрестанными трудами. – Если с искренним желанием узнать истину вникнешь во все, тебе сказанное, то, оставив свои возражения, найдешь, что в этом хотя много неприятного, однако же иного и великой пользы. Хозяин дома стесняется многими заботами, рассуждая, как доставить потребное домашним, как внести царям установленную подать, как излишнее от прибытков продать и купить, в чем настоит нужда... А у слуги, работающего телом, душа свободна и изъята от всего этого. Не сетует он о бесплодии земли, не оплакивает непродажу съестных припасов, не печалится, видя заимодавца, не боится толпы сборщиков, не принужден ходить по судебным местам, не страшится вызова глашатая и судии, обращающегося с грозным взором. Мерою получает продовольствие, но свободен отзабот. Спит на полу, но никакое попечение не гонит от него сна; сладкий сон, лиясь ему на вежди, не дает чувствовать жесткого ложа. И это, дознав из естествословия, сказал премудрый: сон сладок работающему (Еккл. V, 11)... Обрати же внимание и на то, что в трудах рабы имеют соучастниками и господ, но не участвуют в заботах господина. Если же труд – общее дело и рабов, и господ, то почему избавленных от забот не признаем блаженными, причислим же их к бедствующим?»2280«А что рабство не вредит находящимся в оном, но даже весьма благодетельно, если кто хочет им воспользоваться, – тот, и без древних примеров, может испытать находящихся ныне в рабстве и увидит, что много между ними ревнителей добродетели, которые облегчают для себя рабство добрым изволением, не требуя побуждения, исполняют должное по собственной воле и любят угождать господам, за это получают свободу, делаются обладателями больших имений и восприемлют награду за свое доброе рабство... Вообще, из словес Божиих ясно, что и для служащего лукавому господину возможно и избежать порока, и преуспевать в добродетели, и господам доставлять много поводов к пользе; a ты обрати взор на тех, которые ныне вместе с тобою пребывают в рабстве, и увидишь, что многие, находясь в рабстве у невоздержных, гнушаются невоздержанием, чтут же целомудрие, и не отпечатлевают в себе ни одного порока своих господ. И как из сказанного, так и из виденного уразумев свободу естества нашего и дознав премудрость Божия промысла, провозгласи отречение и изглашаемую тобою ныне хулу перемени на песнопение, и изглашения уст твоих, которые до ныне были против Бога, да будут во славу Божию, и да воспевается ими промысл Творца Христа Бога нашего»2281.

Эти примеры убедительнее всяких наших слов доказывают, как искусно Феодорит все подчинял своим целям, нимало не выходя из роли проповедника, и как властно приспособлял к своим планам самый разнохарактерный материал. Его речь всегда находила законную меру там, где другой впадал в непозволительное преувеличение и даже крайность.

Все эти качества придают «словам о промысле» особенную вескость вместе с приятною простотой, присущею прочувствованной, продуманной и проверенной знанием и опытом истине. Аргументы подобраны у автора всегда самые существенные и при том так, что онивзаимно себя поддерживают и в тоже время все непосредственно ведут к основной идее. не уклоняясь без нужды от главного предмета, Феодорит никогда не вдается в общие рассуждения и не расплывается в отвлеченностях. Его доводы заимствуются от очевидных и неоспоримых фактов и попадают в самую суть дела, a потому и окончательные заключения его приобретают почти неотразимую неопровержимость.

Этому впечатлению способствует и принятый проповедником способ опровержения. Его «слова» всецело проникнуты обличительною тенденцией, ибо вызваны насмешками противников промысла, но чужды излишней полемики, которая способна превратить церковную беседу в задорный полемический трактат, хотя и блестящий, но не всегда полезный в смысле назидания. Соображая это, Феодорит не вступает в обычные у многих словопрения, а поражает врагов силою всем известных данных, устраняет их наветы и недоумения тонкостьюанализа и спокойным положительным раскрытием истинного взгляда на соблазняющие стороны вопроса. При его аргументации возражения падали сами собою и необходимо меркли пред «светом истины». «Я, – говорит оратор2282, – положившись на важность предмета, не соразмерял с ней порождений моего ума, не размышлял о том, что порождения сии малы и скудны, но имел только в виду, что для желающих видеть ясен свет истины, как ясно и солнце для имеющих здоровое зрение. И если бы никто не признавал истины, то вопиет о нем сам промысл Творца и Спасителя нашего». Вследствие такого взгляда на свою задачу Феодорит не был понуждаем к неуместным резкостям выражения, которыми часто прикрываются недостаточность и слабость аргументов или скудость мысли.

По отношению к собственно христианам, способным поддаваться сторонним коварным внушениям, Феодорит рекомендовал послушание веры, следование словам Премудрого:креплших себе не ищи, и глубочайших себе не испытуй, яже ти повеленна, сия разумевай (Сир.III, 21–22). «Ибо освободившимся от излишней и суетной пытливости совсем не трудно и весьма легко усмотреть, что Божие о всем промышление крепко держится за кормило вселенной и премудро всем правит»2283. «Мы знаем, что те, которые усиливаются более надлежащего смотреть на солнце, не достигают, чего желали, но портят зрение, и не только не привлекают солнечного света, но даже навлекают на себя тьму. Сему же самому, как можно видеть, подвергается и ум человеческий. Ибо если, при ограниченности своей, усиливается доведаться, что подпирает собою землю, какое опять основание у этой подпоры, на чем и оно держится, или что выше небес, что вне всего мира; то не только не находит искомого, но отступает назад, исполнившись глубокого мрака и недоумения. Сию немощь ума удостоверяет и блаженный Павел, желая всех убедить и обуздать ненасытность ума, чтобы не отваживался на невозможное и точного познания вещей ожидал в жизни будущей. Посему знание, какое дается нам ныне, он называет младенческим и, сличая оное с учением подзаконным, именует его совершенным; а, сравнивая с жизнью бесстрастною и бессмертною, называет детским»2284.

Присовокупим к сему тон любвеобильного снисхождения и отеческого призыва на путь правды, – и мы должны будем согласиться, что λόγοι περὶ προνοίας представляют одни из блестящих полемико-апологических речей, какие когда-либо произносились в христианской древности с церковной кафедры.

От общей характеристики рассматриваемых сочинений перейдем теперь к некоторым частным замечаниям о них с формальной точки зрения.

Λόγοι περὶ προνοίας в гомилетическом отношении, как церковные проповеди, суть «слова» в самом тесном техническом значении этого термина. В них замечаются все свойства этого рода церковно-ораторских произведений: и приступ, и предложение, и исследование, и заключение. Но все это является у Феодорита вполне естественно, поскольку, в качестве самобытного оратора, он сам творил свою форму. Высокообразованный в риторском искусстве, он не обнаруживает тех неудачных приспособлений к готовым схемам теории, которые так неприятно поражают нас в умах посредственных и бездарных2285. Его приступ всегда богат интересными примерами, сразу вводит слушателя в существо проблемы и предуготовляет к заключению, в коем по большей части сжато воспроизводятся предшествующие рассуждения2286и извлекается краткое, но энергическое назидание. Заботясь о возможной последовательности своих речей и указывая на связь каждой из них с предыдущими, Феодорит еще более того наблюдает это в отдельных проповедях2287. Его мысли развиваются в строго логическом порядке и текут одна за другою с замечательною плавностью, не смущая читателя неожиданностью патетических излияний или побочными рассуждениями. В этом случае Кирский епископ был подлинно вторым Златоустом и, пожалуй, даже несколько превосходил его, поелику у него нет ни утомительной длинноты, ни резких уклонений от основной темы. Не уступал он своему великому соотечественнику и во внешней отделке своих поучений. Он держался здесь такого взгляда, который показывает в нем истинного оратора: «Великий дар слова и ум (очень ясно знаю это) потребны тому, кто покушается говорить о предмете столь важном (как промысл Божий); потому что глава самых дел имеет обыкновенно некоторую зависимость от слова. По немощи и силе слова любят судить о делах те, кому угодно принимать во внимание не качество дел, но искусство слова»2288. Язык Феодорита чистый, правильный и выразительный, его стиль благородно-возвышенный, серьезный и важный, как то и приличествует проповеднику. Его периоды, конечно, немного длинны, но они построены так просто, что «слова о промысле» читаются чрезвычайно легко, без всяких затруднений при усвоении мыслей. Его изложение переполнено сравнениями и образами, которые настолько художественно-прекрасны, что мы позволяем себе привести несколько выдержек. «И можешь видеть, – пишет Кирский пастырь2289, – что как бы брат и сестра (разумею день и ночь) на потребу людям друг у друга берут в заем время и с благодарностью опять возвращают назад. С прохождением зимы и с первыми лучами весны, когда у людей всего более трудов по промышленности, путешествий, отлучек, отправлений от пристаней, когда море делается спокойным и свободным от зимней суровости, земля, украшаясь жатвами, призывает земледельца к прилежной работе, а растения приглашают садовника к обрезыванию, орошению и окапыванию заступом: тогда день берет в заем у ночи, увеличивая для людей время деятельности, берет же понемногу, чтобы внезапным приращением не сделать вреда пользующимся; потому что внезапно увеличенный труд крайне вреден телам, долгое время остававшимся в недеятельности. Когда же лето достигает средины, заем прекращается и немедленно начинается уплата; и она не в один день производится, но так же понемногу, как было взимаемо, и возвращается, что взято. Потом осенью, когда день сделается равным ночи, не стыдится он умаляться, никак не соглашается удержать что-либо принадлежащее сестре, трудящейся с ним под одним игом, но, пока не уплатит всего долга, не перестает убывать и оказывать долговременную уплату людям; потому что, когда, по причине стужи, дождя, грязи, люди принуждены бывают оставаться дома, ночь для них приятнее дня; а есть и такие, что, когда ночь сделается столько длинною, не знают сытности в отдохновении, но негодуют, увидев рассвет утра. Так и ночь, взяв долг, не отказывается дать снова в заем». А вот еще изображение противников провидения. «Не верующие, что есть бразды промысла, и крайне безрассудно утверждающие, что мир сей, – небо и земля, – с такою стройностью и в таком порядке движется без Браздодержца, мне кажется, подобны человеку, который сидит на корабле, переплывает море, видит, как кормчий, взявшись за кормило, поворачивает руль, куда нужно, то наклоняет вправо, то обращает влево и направляет ладью к желаемой им пристани, но, утверждая явную ложь и открыто споря против истины, станет отрицать, что на корабле стоит кормчий, что у ладьи есть руль, что направляется она движением кормила, а не сама собою несется, преодолевает стремление волн, преоборает приражение ветров, не имея нужды ни в помощи мореходцев, ни в кормчем, который бы для общей пользы всех отдавал приказы гребцам»2290. Относительно воздуха Феодорит выражается так: «Это содейственник нашей жизни, вдыхая который, все мы живем, – это общее сокровище бедных и надмевающихся богатством, слуг и господ, простолюдинов и царей, которого не больше, чем и бедный, вдыхают украшающиеся багряницею и который в равной мере, сообразно с потребностью в нем, уделен всему естеству человеческому»2291. Но мы долго не кончили бы, если бы захотели исчерпать все богатство художественных красот «слов о промысле»2292; полагаем, что и сделанные сейчас выписки красноречиво рекомендуют Феодорита, как хорошего оратора. Прибавим только, что в выборе поэтических образов Кирский епископ весьма благоразумно осторожен: он никогда не увлекается ими ради их самих и не забывает, что он говорит в церкви, где нужно поучать, а не в публичной зале, где можно и восторгать.

Мы приблизились теперь к заключению, которое, думаем, понятно само собою. Проповеди Феодорита о промысле, справедливо и всеми признанные блестящими образцами древне-отеческой письменности по избранному им и мало исследованному, даже пренебрегаемому в его время, предмету2293, представляют во всех отношениях замечательную законченность и возможное совершенство. По своему содержанию они отличаются всесторонностью, глубиною и основательностью сведений, неотразимою убедительностью аргументации и научною твердостью выводов, так что и дыне читаются с большим интересом, a многими – и с немалою пользой. С формальной стороны они могут быть названы лучшим выражением художественного ораторства того века и показывают в авторе тонкий вкус и проницательное чутье в сфере изящного слова. За одни эти речи о провидении Феодорит заслуживает почетного места в ряду славных витий христианской древности, а это только часть обширного целого, погибшего во мраке времен. Ученик златоустого Антиохийца, он был достойным его преемником на поприще церковного учительства в пятом столетии.