В результате формулируется, что на Востоке послание к Евреям искони и широко имело авторитетное употребление и к IV-му веку традиционно усвоялось там повсюду лишь одному Апостолу Павлу131, так что для оправдания сомнений в этом приходилось апеллировать к Риму132. При всеобщности этого явления было бы самым натуральным видеть в нем изначально заповеданное и потому обязательное церковное мнение, но против сего резко выдвигается обособление Запада. Для него намеренно подчеркивают, что здесь послание к Евреям принято в канон уже в начале V века133, между тем ранее господствовало или неведение, или отрицание Павлова авторства134. Чрезвычайно важно незнание последнего Римскою церковью, что служит прямою отрицательною инстанцией135не менее другого свойства этого рода – в признании совсем иного писателя. Во всем этом много фактически правильного, и требуется лишь надлежащее освещение по документальным известиям, допускающим различные толкования равной убедительности, если – вопреки скептическим применениям – там говорят, что на всем Западе вплоть до начала III-го столетия не было разногласий о послании к Евреям136и со средины II века до IV-го оно читалось в церквах, не встречая ни возражений, ни отвержений137. Ясно, что факты нуждаются в строжайшем пересмотре. Связующим звеном Запада с Востоком былИриней Лионский(† около 202 г.), но о нем и св.Ипполите(† около 235 г.) высказывается сомнение в каноническом признании ими анализируемого писания138. Этот скептицизм – слишком преувеличенный139. Евсевий Кесарийский без всяких колебаний регистрирует (Hist. eccl, V, 26), что у Иринея «есть еще некая книга разных рассуждений, в которой он упоминает о послании к Евреям (καὶ βιβλίον τι διαλέξεων διαφόρων, ἐν ῷ τῆς πρὸς Ἑβραίους ἐπιστολῆς μνημονεύει) и так называемой Премудрости Соломоновой и приводит из них некоторые изречения». Сообщается это в качестве прямой справки и предполагает непосредственное знакомство с разумеемым документом – тем более, что последний характеризуется с конкретною отчетливостью, если в устранение сего указывают, что в обширном ересеологическом труде не встречается отголосков послания к Евреям среди других творений Павловых140, то ведь это обстоятельство, хорошо известное Евсевию, не помешало ему говорить категорически, почему и нас не может уполномочивать на мысль об отрицании Иринеем даже Павлинистического авторства, ибо церковный историк, занятый данным вопросом, едва ли умолчал бы о столь важном моменте. Затем приводятся слова Стефана Гобара (около 600 г.), якобы «Ипполит и Ириней говорят, что послание к Евреям не принадлежит тому Павлу (ὅτι Ἱππόλυτος καὶ Εἰρηναῖος τὴν πρὸς Ἑβραίους ἐπιτολὴν Παύλου οὐκ ἐκείνου εῖναί φασι), а Климент (Александрийский), Евсевий и иной великий сонм богоносных мужей сопричисляет их к прочим писаниям (Павловым), утверждая, что оно переведено с еврейского языка Климентом» (Римским)141. Однако этот монофизит тритеистического направления – свидетель и слишком поздний и весьма смутный, ибо по буквальному смыслу его заметки выходит, будто оба названные им лица усвояли послание к Евреям не тому Павлу, а, может быть, – значит, – какому – то другому. Такое оригинальное мнение, не находящее ни малейших отзвуков, крайне невероятно для этих писателей и скорее заставляет принять, что – по источникам Стефана Гобара – они в известной мере допускали Павлинистическое авторство. Тут в опровержение ссылаются на свидетельство патр. Фотия, что в своей синтагме против 32-х ересей Ипполит «говорит, что послание к Евреям – не Апостола Павла»142. С этим обычно и соглашаются, объясняя такую позицию ересеолога полемикой против Феодотиан143, принимавших это писание за Павлово144, но нужно прибавить, что в своем комментарии на книгу пророка Даниила Ипполит пользуется посланием к Евреям не меньше других Павловых писаний и применяет их в одинаковом достоинстве145. Поэтому неосновательно делать исключение для послания к Евреям и утверждать, что Ириней и Ипполит отрицали Павлово его происхождение146. Во всяком случае последнее было известно в Риме в начале III века, судя по тому, что Мелхиседекиане старались обосновать свои заблуждения о превосходстве, Мелхиседека над Христом из послания Павла к Евреям147, а на это они едва ли решились бы в виду господствовавшего отрицания, между тем вся их политика понятна при убеждении в бесспорности утилизируемого авторитета для окружающего христианского общества.

Оппонируют дальше, что еще около половины II века Маркион устранял данное послание из сборника Павлова148с такою решительностью, что со стороны римских христиан предполагалось скорее полное согласие, чем возмущенный протест общепринятого верования149. Подобная аргументация фиктивна, поскольку иначе пришлось бы допустить ее законность для всей совокупности Маркионовских изъятий из новозаветного канона. Истинно не более того, что Павлова принадлежность послания к Евреям не провозглашалась в Риме с достаточною внушительностью даже к III-му столетию. Для начала его Евсевий свидетельствует (Hist. eccl. VI, 20,5), что при Зефиринепресвитер Гай (Кай)в диалоге против монтаниста Прокла упоминает только 13 посланий Павловых, не сопричислив к прочим послания к Евреям, как и доселе некоторые из Римлян не приписывают его Павлу (τῶν τοῦ ἱεροῦ ἀποστόλου δεκατριῶν μόνον ἐπιστολῶν μνημονεύει τὴν πρὸς Ἑβραίους μὴ συναριθμήσας ταῖς λοίπαῖς ἐπεὶ καὶ εἰς δεῦρο παρὰ Ῥωμαίων τισὶν οὐ νομίζεται τοῦ ἀποστόλου τυγχάνειν). Отсюда вытекает единственно то, что Кай лишь умалчивал о послании к Евреям в перечне Павловых писаний, хотя, может быть, и знал о нем150. Это последнее неясно из слов Евсевия, который представляет дальше уже свои собственные выводы и заключения. По ним выходит, что Павлинистическое авторство обозреваемого послания не было бесспорным в Риме и в первой четверти IV-го века. К этому же мнению склоняют все другие наблюдения относительно древнего Запада.Викторин Пиктавийский(† около 303 г.) не упоминает послания к Евреям151, но «Амвросиаст» употреблял его, не называя Павловым152;Момсеновский кодекс, родиною из Африки от конца IV века (около 360 г.), опускает это писание в своем перечислении канонических книг и отмечает 13 посланий Павловых153); не встречается намеков на него уОптата Милевийского(370, 385 г.г.), и не привлекалось оно наДонатистских соборах, как не применяется у св.Киприана(† 14 сентября 258 г.), говорящего только о Павловых посланиях к семи церквам154, чем послание к Евреям приравнивается к пастырским.

Но пока мы имеем данные смутные по своей неотчетливости и негативности. Более подробно трактует блаж.Иероним(† 30 сентября 420 г.), от которого мы слышали, что послание к Евреям Latinorum censuetudo non recipit inter Scripturas canonicas155. Однако было бы поспешно думать о каком-либо отвержении с отрицанием всякой священности у этого писания. По Иерониму, неясность была лишь относительно точного авторского происхождения, а сам он не усвоял сему особой важности, полагая, что для канонического признания достаточно, если писателем был церковный муж. В таком случае обратным будет положение, что для подобных целей мало подобного убеждения, о котором мы должны допустить, что оно разделялось всеми. Тогда получаем, что послание к Евреям считалось у латинян авторитетно-церковным документом, но апостольское имя за ним не было закреплено. Далее понятно и неизбежно, что оно не вносилось в канонический каталог, поелику туда не могли включаться анонимные произведения, почему видим, что западная церковь тоже связывала каноничность писаний с апостольскою принадлежностью. К этому заключению наклоняет и заметка Иеронима о Кае, что в трактате против Прокла он перечисляет всего 13 посланий Павла, а о четырнадцатом – к Евреям – говорит, что это – не его писании, но и у Римлян доселе последнее не считается за Павлово (decimam quartam quae fertur ad Hebraeos dicit non ejus esse, sed apud Romanos usque hodie quasi Pauli non habetur)156. В этом смыслеИероним предупреждает: licet de ea (– epistola Pauli quae scribitur ad Hebraeos –) multi Latinorum dibitent157. «Сомнение» многих на латинском Западе относилось именно к апостольскому происхождению послания к Евреям, которое только по этой причине158не сопричислялось к каноническому сборнику Павлову159и лишь «латинским обычаем», но последний является просто местною практикой и должен уступить церковной «традиции»160. Зависимость Иеронимова сообщения о Кае от Евсевия161нимало не изменяет дела, ибо первый своими преувеличениями162служит к подтверждению его по рассматриваемому вопросу, что в латинском мире господствовала неуверенность собственно в Павловом авторстве163. Поэтому пристрастно и неправильно подчеркивают, будто по свидетельствам Иеронимовым Запад вообще не признавал тогда послания к Евреям164; фактически же недоумение касалось единственно Павлова написания, и одно это обстоятельство мешало его канонической санкции. Сам Иероним не исповедовал такой решительной обусловленности и цитует наше послание в качестве священного памятника, хотя бы он был и не бесспорно Павлов для других165, как это принималось лично им по голосу церковной древности – особенно Востока.

Во всяком случае на Западе послание к Евреям считалось авторитетным документом церковного достоинства166, и все колебания исчерпывались его Павлинистическими притязаниями. В этом направлении замечаются раздвоения и дальше. Правда,Иларий Пиктавийский(† 366 г.)167,Люцифер Сардинский(† 370 или 371 г.)168,К. М. Викторин Африканский(обратившийся в христианство около 355 г.)169,Пациан, епископ Барселонский, (360–390 г.г.)170, испанецПрисциллиан(† 385 г.)171,Фаустин, пресвитер Римский († после 380 г.)172,Амвросий Медиоланский(† 4 апреля 397 г.)173, Руфин († 410 г.)174усвояли послание к Евреям Апостолу Павлу – наряду со всеми другими175, но это мнение было не повсюдным даже к концу IV века. По крайней мереФиластрий, епископ Брешианский († до 397 г.), упоминает, что statutum est ab Apostolis (beatis), et eorum successoribus, non aliud legi in Ecclesia debere catholica, nisi... Pauli tredecim Epistolas, а о послании к Евреям говорит: Sunt alii (quoque), qui Epistolam Pauli ad Hebraeos non asserunt esse ipsius, sed dicunt aut Barnabae esse Apostoli, aut dementis de urbe Roma episcopi. Alii autem Lucae evangelistae aiunt: Epistolam etiam ad Laodicenses scriptum. Et quia addiderunt (var.: scriptam beati Apostoli quidam volunt legere. (Sed) quia addiderunt) in ea quaedam, non bene sentientes, inde non legitur in Ecclesia, et si legitur a quibusdam, non tamen in Ecclesia legitur populo, nisi tredecim Epistolae ipsius, et ad Hebraeos interdum. Et in ea quia rhetorice scripsit sermone plausibili, inde non putant esse ejusdem Apostoli. Et quia et factum Christum dicit in ea, inde non legitur, de poenitentia autem propter Novatianos aeque. Cum ergo factum dicit Christum (III, 2), corpore non divinitate dicit factum, cum doceat ibidem, quod divinae sit et paternae substantiae Filius: qui est splendor gloriae, inquit (I, 3), et imago substantiae ejus. Poenitudinem etiam non excludit docendo, sed diversum gradum dignitatis ostendit inter hunc, qui integrum (se) custodivit, et ilium, qui peccavit. Dignitatis est igitur detrimentum in eo qui peccavit, non damnum salutis. Nam si fortiter quis pugnaverit per martyrium, recipiet pristinam sanitatem (dignitatem), aut si cordigne in hoc saeculo vixerit, impetrat quod desiderat adipisci. Nam in ipsa Epistola rebaptizatores exludit, non baptismum poenitentiae abnegat176. Все это свидетельство отличается немалою призрачностью и не позволяет точных заключений в подробностях, обеспечивая лишь общие положения. В начале речь идет, несомненно, о богослужебном чтении в церквах для назидания народа наряду со всеми прочими посланиями апостольскими и – значит – в равном достоинстве с ними, или под именем Павла. На это толкование прямо наводит дальнейшая речь, что некоторые называют автором не его, а иных лиц – вопреки предшествующим суждениям. И последним едва ли мог не сочувствовать сам Филастрий, поелику он не только цитует это послание среди разных библейских выдержек177, но с категорическими предварениями: cum apostolus doceat для Евр. IX, 27178, Apostolus... inquit в Евр. XIII, 8179, усматривая в них изречения180Писаний181. Посему с точки зрения Филастрия было вполне законно одинаковое церковное употребление и послания к Евреям, а тогда не совсем понятно особое ударение, что Апостолами это установлено лишь для 13-ти. Мы думает, что тут констатируется просто господствующий церковно-богослужебный usus, который естественно было считать апостольским. Отсюда вытекает, что он совпадал с Latinorum consuetudo и был против богослужебного применения послания к Евреям, хотя возможны были частные изъятия. И потом отмечается, что иногда и послание к Евреям читалось в церквах, – конечно, православных и по допущению православных властей. При этом необходимо возникал вопрос о причинах такой неправомерности, и вот Филастрий старается раскрыть и обосновать их, не жертвуя своими убеждениями. Последние сводились к тому, что это документ апостольский и именно Павлов, но не все питали столь твердую уверенность по сему предмету в виду некоторых колебаний предания об авторе и по формально-стилистическим отличиям. Для Филастрия эти соображения не были решающими, однако преобладавшая практика церковная не осуждается им и не оспаривается под тем справедливым предлогом, что если санкционировать немного пререкаемое писание, то этим откроются широкие двери для проникновения в церковную среду разных апокрифических фальсификаций. Основание сдержанности церковной касательно послания к Евреям лежало в предосторожности против еретиков и сектантов, а не в нем самом, почему вне этих опасных комбинаций оно свободно и законно допускалось в богослужебные чтения. Ради этого применялся для канонизации принцип несомненного апостольского авторства, которое в столь абсолютной мере не было всеобщим для этого новозаветного памятника. Для него назывались и иные лица, кроме Павла, а фактически встречались арианско-новацианские перетолкования, способные соблазнить слушателей. По этим побуждениям послание к Евреям при Филастрие не было на Западе общепринятою церковно-богослужебною книгой, однако считалось произведением высокого, апостольского достоинства и многими усвоилось св. Павлу. По крайней мере, сам ересеолог совершенно разделял это мнение, считая себя выразителем собственно православного голоса.

Все дело оставалось дальше за окончательною церковною апробацией, без которой всякий мог пользоваться посланием даже в качестве Павлова писания, но никто не имел права объявлять его церковно-канонизованным или каноническим. Примером и подтверждением сему служит, хотя бы, блаж.Августин(† 28 августа 430 г.). Обычно он всегда утилизирует наше послание в качестве канонического писания Павлова182, а все-таки не приравнивает вполне к прочим183. Начальные апостольские приветствия понимаются у него в смысле свидетельства о Троичности и единстве божества. И этому западный учитель верует в особенности потому, что такое обращение имели все послания, без всякого сомнения усвояемые Церковью Апостолу Павлу, – кроме послания к Евреям, где приветственное начало опущено, как говорят, намеренно, чтобы иудеи, свирепо восстававшие против него, не раздражались его именем и не стали читать с враждебным расположением или даже совсем не отказались от чтения, если бы помещено было подобное приветствие. По этим наблюдениям некоторые побоялись принимать его в канон священных писаний (unde nonnulli earn in canonem Scripturarum recipere timuerunt), и оно не попало в разряд апостольских посланий, которые приемлет церковный обычай (... aliae Apostolorum Epistolae, quas usus ecclesiasticus recipit…)184. Вся важность единственно в usus ecclesiasticus, а его создает апостолско-церковная апробация. Поэтому для Августина был решающим авторитет восточных церквей, которые включили это писание в число канонических (magis me movet auctoritas Ecclesiarum orientalium quae hanc – Epistolam – etiam in canonicis habent)185.

Требовалось тоже и для Запада, где вопрос не мог бесконечно оставаться в непримиренной двойственности. В этом направлении для Западной церкви теоретически были одинаково доступны и равноправны два пути – признания и отвержения, но, – разумеется, – она должна была идти по линии наименьшего сопротивления. Ее вердикт с бесспорностью показывает, куда клонилось господствовавшее церковное употребление, с которым нельзя было бороться в силу принципиального взгляда на главенство традиции в подобных делах. И вот наИппонском соборе393 г. было постановлено, чтобы «сверх канонических писаний ничего не читалось в Церкви под именем священных писаний», среди коих названы Pauli apostoli tredecim. Eiusdem ad Hebraeos una – с общею оговоркой: ita ut de confirmando isto canone transmarina ecclesia consulatur. Это условие сохраняло свою обязательность и при подтверждении Иппонских правил наКарфагенском соборе397 г.186. А относительно «заморского» Рима было убеждение в благоприятном мнении о послании к Евреям. В так называемомдекрете папы Геласия(492–496 г.г.) de libris recipendis et non recipiendis упоминается у Апостола Павла на 14-м месте ad Hebraeos una187, между тем этот перечень многими доселе возводится к Римскому собору 382 г. при папе Дамасе († 384 г.)188. Правда, другие категорически отрицают последнюю догадку, усматривая там отражение практики даже VI века189, но для нас дорого и позднее свидетельство о взглядах Римской церкви по рассматриваемому предмету. С этой стороны указанное предание обладает достаточными гарантиями, раз в феврале 405 г. папаИннокентийI констатирует Экзуперию Тулузскому среди канонических книг Pauli apostoli epistolae quatuordecim190. Неудивительно, чтоКарфагенский собор419 г. прямо говорит о Pauli apostoli episiolae (numero) quatuordecim191. Этою конфирмацией собственно и прекращены были все споры на Западе, где потом послание к Евреям повсюду признавалось и применялось в достоинстве церковно-канонического писания Павлова.

Предшествующая история заключает много разнообразных частностей, которые нуждаются в принципиальном обобщении по наиболее существенным пунктам. Самый главный из них тот, что послание к Евреям долго не принималось в канон для церковно-богослужебного употребления. Наряду с этим крайне важно, что никто не объявлял его апокрифом темного или злостного происхождения, а все считали почтенным памятником апостольских времен. В таком случае причиною отмеченной сдержанности могли быть только не совершенная ясность касательно точного апостольского происхождения, которое определялось авторством того или другого Апостола Христова. И Западная церковь обусловливала каноничность писаний именно этим фактором – кроме разве блаж. Иеронима, довольствовавшего ее общим признаком связи с апостольскими источниками (стр. 20). В свою очередь этот предикат обеспечивался традиционным удостоверением и измерялся по своей силе степенью распространенности. Блаж. Августин формулирует следующие нормы по сему предмету: In canonicis scripturis ecclesiarum catholicarum quamplurimum auctoritatem sequatur, inter quas sane illae sint, quae apostolicas sedes habere et epistolas accipere meruerunt. Tenebit igitur hunc modum in scripturis canonicis, ut eas quae ab omnibus accipiunt; in eis vero quae non accipiuntur ab omnibus, praeponat eas quas plures gravioresque accipiunt, eis quas pauciores minorisque auctoritatis ecdesiae tenent. Si alias invenerit a pluribus, alias a gravioribus haberi, quamquam hoc facile invenire non possit, aequalis tamen auctoritatis eas habendas puto192. Согласно этому правилу имеем, что послание кевреям не располагало на Западе большинством церквей в пользу каноничности по признанию несомненного происхождения от Апостола Павла. Естественно, что оно употреблялось в богослужебных чтениях далеко не повсюду, а лишь там, где твердо было Павлинистическое авторство. О последнем собственно и велся весь спор, нимало не касавшийся общепринятого внутреннего достоинства. Тут все сосредоточивалось на внешних особенностях, – и одни находили их (напр., отсутствие личного обозначения писателя и приветствия) совместимыми с фактом составления Павлом, другие усматривали тут серьёзное препятствие. В конце концов все западные перипетии вызывались тем, что для послания к Евреям было неизвестно истинное авторство, Павлинистическое же оказывалось не совсем ясным и принималось спорадически. При всем том последний результат был безусловно благоприятным апостольскому усвоению послания.

Спрашивается теперь, при каких предпосылках понятен этот итог? При тех ли, что это послание действительно Павлово, но только ходило анонимным по солидным причинам, которые должны быть вполне резонны исторически и совершенно убедительны теоретически? Или же вероятнее, что одобрено было подложное писание, а для сего не потребны ли еще более внушительные основания? Взвесим объективно обе эти возможности. Вторая из них собственно утверждает происхождение из ничего и должна быть ограждена самым прочным образом. Откуда, в самом деле, возникла нужда и создалась необходимость одобрить сомнительный документ? Разве он столь важен был для церковно-кафолических интересов и составлял необходимое звено в оправдывающей цепи? Но против этого говорит – сравнительно – очень редкое применение послания к Евреям, которое нигде и никогда не выдвигалось в качестве хотя бы главнейшего поручителя каких – либо специальных догматически-церковных целей? Мы этого совсем не встречаем ни в малейшей степени и – наоборот – видим сектантское пристрастие к нему, вызвавшее церковную осторожность. Можно ли теперь согласиться, что Церковь имела потребность санкционировать темный памятник, служивший более сектантству, чем ей самой? Мыслимо ли это при незаглохших сектантско-еретических осложнениях на Западе? Отрицательный ответ неизбежен сам собою и ничуть не ослабляется разъяснениями того, почему и на каких основаниях совершилась церковная канонизация. Обычно говорят, что сделан был этот шаг ради Востока, по уважению и авторитету его193. Но тогда обязательно допустить, что Запад признал восточный голос кафолически убедительным и подчинился в силу его церковной непререкаемости. С этой стороны западное согласие не увеличивает количества свидетелей материально – в смысле прибавления независимых союзников, однако существенно усугубляет внутреннюю ценность восточной традиции. И подобное заключение тем несомненнее, что разумеемое присоединение Запада произошло не сразу и, следовательно, по достаточном соображении всех обстоятельств. Нам известно, что на восточную практику ссылались Иероним и Августин, вовсе не считая ее безапелляционной инстанцией, если она потом была принята в этом именно достоинстве, – отсюда вытекает, что последнее оказывалось объективно прочным по фактическим гарантиям соответственно принципу традиционной церковной авторитетности. В эпоху около времен блаж. Августина не могло быть иной мерки для этих случаев кроме главенства наиболее достоверного и распространенного церковного предания. Значит, при отрицании его нельзя рационально постигнуть весь процесс и завершительный исход западного развития в обсуждаемой области, где сначала особенно подчеркивалось признанное авторство Павлово, потом уже не обозначавшееся.

Насколько удовлетворительно объясняется дело при другом предположении, что послание к Евреям, будучи Павловым, просто лишь не титуловалось этим именем, которое, однако, вовсе не отверглось подобным умолчанием, ибо забывалось или не выдвигалось по разным историческим условиям? Рассмотрим важнейшиие исторические моменты. Первым из них является продолжительная анонимность, но она тем менее удивительна для Запада, что некраткое время господствовала и на Востоке. Дальше весь вопрос лишь в том, почему она разрешалась там медленнее и не столь успешно? По этому предмету нужно помнить, что сначала послание к Евреям употреблялось без всяких точных квалификаций и сразу приобрело характер безымянного документа. Такая практика была тогда достаточно обычна, но в данном примере имела более глубокие следствия, способствуя тому, что не совсем отчетливая и не широкая традиция о происхождении писания сглаживалось и отходила на задний план даже по самой своей важности. И раз это влияние сразу возобладало в Риме, то естественно, что в других центрах западного христианства не возбуждалось особенного интереса там, где искони не было прочных известий. Не названное сначала, – послание стало обращаться просто в качестве апостольского произведения. Разумеется, это не могло продолжаться бесконечно в виду потребностей канонизации, опиравшейся на авторских достоинствах древних памятников. Но с этой стороны Павлинистическое авторство было осложнено на Западе тем, что прежде и сильнее других провозглашалось в еретически-сектантских кругах. При недостаточной отчетливости преданий тут было своего рода еретическое открытие, – и не удивительно, что Церковь не спешила догматизировать его194. А потом возникли уже прямо тенденциозные догматические злоупотребления в крайних еретических целях, почему понятно, что не мог скоро приобрести на Западе Павлинистическую санкцию такой документ, который был скомпрометирован сектантским присвоением и еретическим применением195. Для Церкви было опасно возвеличивать спорный памятник, направлявшийся против нее самой196, и она оставляла его в состоянии некоторой сомнительности, чтобы не затруднять излишне своих счетов с противниками и не тормозить успехов своего положительного строительства. Этими соображениями мотивировав западную практику еще Филастрий, к которому примыкает немало новейших ученых197. Возражают, что это толкование напрасно набрасывает тень на западных церковников, яко бы скрывавших истину по внимании к своим собственным врагам, еретикам и сектантам198. Аргумент этот приобретает некоторую убедительность лишь от резкости свой формулировки, но последняя лишена исторических оправданий и теоретических правдоподобий. Церковь замедлила отличить пререкаемый памятник, чтобы не усилить позицию оппонентов к существенной невыгоде кафолического дела. Разве в этом заключается что-либо блазненное? И разве не имеется для сего исторических аналогий самого близкого свойства? Мы знаем, что всегда и упорно отвергали подлинность послания к Евреям арминиане и социниане199. В противовес этому течению утверждалось Павлинистическое авторство с такою категоричностью200, что всякое отрицание его почиталось еретическим не только среди католиков, но и у протестантов201. Почему не могло быть нечто подобное и гораздо раньше по мотивам более серьёзным, ибо тогда Церковь далеко не вполне обеспечила свое господство в западном мире и должна была соблюдать особую предусмотрительность? В этом нет ничего недостойного или недозволительного, а есть много необходимого и целесообразного. Пришлось бы рассуждать иначе, если бы полемические побуждения увлекали до пожертвования традиционным церковным достоянием, однако этого не допускалось ни в малейшей степени. Наоборот, истинно фактически, что с половины II века до IV-го не имеется ни единого надежного свидетельства, чтобы какая-либо православная церковь на Западе осуждала, опорочивала или отметала послание к Евреям202, а Климентово послание к Коринфянам удостоверяет его церковную авторитетность в Риме уже в конце I-го столетия.

По всем отмеченным причинам мы полагаем, что против Павлинистического авторства не говорит долгое молчание о сем на христианском Западе, где анонимность послания не имела прочных объективных оснований и не может колебать восточной уверенности203. Вместе с этим достаточно объясняется некоторая медлительность в церковном признания данного факта, а отсюда лучше освещаются характерные подробности самой канонизации. Нам известно, что долго считалось лишь 13 Павловых посланий, и адресованное к Евреям сначала присоединялось к ним в виде дополнительного придатка, пока не проникло в их священный круг. На этом основании иногда делают слишком широкие выводы о непавлинистическом происхождению документа. Подчеркивают умолчание о нем вМураториевом фрагментев том смысле, якобы убеждение составителя было таково, будто в Риме хорошо знали, что послание к Евреям не имеет и претензии быть Павловым204. Соображение это носит внешнюю историческую вероятность, но опускает из внимания исторические условия канонизации. Постепенное образование церковного сборника апостольских писаний совершалось путем сохранения их в разных церквах по мере нахождения и осведомления. Естественно, что эти памятники располагались по известным рубрикам со стороны своего общего характера, или особых внешних отличий. Так прежде всего возникла каноническая четверица Евангелий, сродных по своему содержанию, которым книга Деяний неизбежно выделялась от них в качестве продолжения Евангельской истории. Дальше натурально обособились послания, где все классификации могли производиться лишь по масштабу определенного апостольского авторства. Только этим рационально раскрывается относение 2-го и 3-го посланий Иоанновых к трупе соборных, ибо никаким иным способом они не могли найти себе места в каноническом кодексе. Все это справедливо и для Павловых посланий, рано объединявшихся в самостоятельную группу (2Петр. III, 15–16), равноправную с другими церковно-обязательными «книгами»205. Каждое из них приобретало себе каноническое положение именно в достоинстве несомненного Павлова труда наряду со всеми прочими произведениями этого рода. Значит, всякое могло попадать в канон исключительно чрез предварительное сопричисление к удостоверенному Павлинистическому циклу. Понятно, как все эти факторы канонизации должны были отражаться на судьбе послания к Евреям. Там совсем не допускались анонимные документы, поелику каноничность обеспечивалась бесспорностью точного апостольского авторства206. И раз последнее не было известным или несомненным для послания к Евреям и утверждалось с медлительною постепенностью, то вполне натурально, что этот памятник сначала совсем не вносился в канонический каталог и потом не сразу водворился в нем с совершенною Павлинистическою бесспорностью207. Посему факты из области канонизации нимало не свидетельствуют о каком-либо церковном отвержении послания к Евреям, на что не встречается нигде даже самых отдаленных намеков. Они просто подкрепляют прежние наблюдения, что рассматриваемое писание долго обращалось без усвоения ему Павлова имени. Это вызывалось многими условиями его церковного употребления и поддерживалось типическими особенностями. Среди последних не было некоторых Павлинистических качеств, напр., в отсутствии вступительного приветствия, а было немало необычайного во внешней, литературной обработке, в библейской цитации, даже в самом предназначении к Евреям от Апостола языков, весьма неожиданном и крайне затруднявшем конкретные справки по причине столь неопределенной общности адресатов. Совокупность всех отмеченных обстоятельств и данных мешала возобладанию истины о Павловом авторстве послания к Евреям, чем – в свою очередь – замедлялась каноническая его легализация.

В конечном итоге историческая судьба обозреваемого писания на церковном Западе является, во всяком случае, нерешительным фактором, ибо господствовавшая там анонимность не отрицает Павлинистического происхождения, хотя ничуть и не утверждает его прямо. Тем не менее заключительным аккордом было категорическое санкционирование Павлова авторства, и его нужно считать голосом всей западной церкви, если не оказывается там более сильного или равноправного претендента.

Вот этом последний момент и заслуживает теперь специального разбора.

Фактическую опору для подобных рассуждения представляетТертуллиан. В изданном около 220 г. (по поводу снисходительного распоряжения папы Геласия: 217–222 гг.) сочинении монтанистического периода De pudicitia он пишет (cap. XX): Volo tamen ex reduntantia alicujus etiam comitis Apostolorum testimonium superducere, idoneum confirmandi de proximo jure disciplinam magistrorum. Extat enin etBarnabae titulus ad Hebraeos, adeo satis auctoritatis viro, ut quem Paulus juxta se constituent in abstinentiae tenere (1Cor. IX, 6). Et utique receptior apud EclesiasEpistola Barnabaeillo apocrypho Pastore. Monens itaque discipulos, omis si omnibus initiis, ad perfectionem magis tendere, nec rursus fundamenta poenitentiae jacere ab operibus mortuorum (VI, 1): «impossibile enim est, inquit (VI, 4–8), eos qui semel illuminat» etc. Hoc qui ab Apostolis didicit et cum Apostolis docuit, nunquam moecho et fornicatori secundam poenitentiam promissam ab Apostolis norat; optime enim legem interpretabantur, et figuram ejus jam in ipsa veritate servabat208. Невозможно сомневаться или возражать, что эти слова разумеют исключительно наше послание к Евреям209. Для него теперь оказываетия на Западе новый автор в лице Варнавы, апостольского спутника, который сообщаемое им дознал от Апостолов. Необходимо определить силу этого решительного заявления по его историческому происхождению и фактическому значению. По первому пункту находят здесь «прекрасное свидетельство» о господствовавшем убеждений Африканской церкви210. Но если именно этот голос211и был в ней «общим мнением»212, то за ним обязательно предположить точную историческую традицию213– в большою вероятностью в ту сторону, что в Африке тогда циркулировали рукописи с титулом Barnabae ad Hebraeos214. А северо-африканская церковь следовала преданиям и нормам Римской215. Для настоящего примера эта генеалогия из Рима тем бесспорнее216, что Тертуллиан говорит так в полемическом сочинении против Римской церкви и, очевидно, не опасается обличений, констатируя полную ее солидарность с собой217. Получается прямое заключение, что – значит – в начале III века наше послание к Евреям усвоилось Варнаве и в Африке и в Риме218. Последнему лучше было известно оего происхождении, что оно не Павлово, а Варнавы219, и собственно потому Западная церковь подозревала Это писание, храня исконное вселенское церковное предание, где первоначально был в каноне лишь сборник 13-ти Павловых книг без послания к Евреям220, лишенного исторических притязаний на проникновение туда221. Пред нами есть во всяком случае традиция Африканская222, которая – всего скорее – восходит к Риму223и в таком достоинстве не имеет ничего против себя224. Тертуллиан лишь хорошо удостоверил ее225, но не мог сам измыслить Варнаву, ибо это не сообщало рассматриваемому посланию особого авторитета226, а воспроизводит он прямое предание Запада об этом письме227, ходившем с обозначением Βαρνάβα πρὸς Ἑβραίους228. Наряду с этим знаменательно и следующее. Карфагенский пресвитер писал цитуемое нами сочинение в период монтанистических увлечений (между 217–222 г.г.)229. Отсюда раждается естественная догадка, что свое сведение он почерпнул от монтанистов, или нашел там подкрепление для него. Тогда мы должны видеть у Тертуллиана отражение взглядов Малоазийского монтанизма230. Неудивительно, если далее констатируют, яко бы тут мы имеем традицию и Африки и, может быть, Малой Азии231. У нас является уже широко известное мнение232, хотя бы и не универсальное233, а на Западе оно в разных церквах было настолько всеобщим234, что блаж. Иероним, уклоняясь от него, все-таки упоминает на первом месте235.

Но при подобной распространенности необходимо ожидается, что отзвуки ее будут далеко не единичны, поелику с этой точки зрения справедливо оппонировали, что пока здесь Тертуллиан остается совсем одиноким поручителем236. По этому предмету ныне называют подтверждающих союзников в латинском Codex Claromontanus237и в изданном под заглавием «Tractatus Origenis de libris ss. scripturarum»238, почему авторство Варнавы для послания к Евреям теряет характер индивидуалистической гипотетичности Карфагенского бойца и приобретает свойство унаследованной традиционности239, поныне наиболее вероятной.

В вопросах о происхождении древних памятников всего важнее именно принятые предания, которые возводят нас к самым первоисточникам по прямому преемству восприятия фактических сообщений потомками от предков. Несомненность этого фактора должна быть главнейшим элементом при решении подобных задач и не может быть устранена никакими другими аргументами, доколе не уничтожена объективная сила беспристрастного традиционного засвидетельствования. На эту сторону и обратим сначала преимущественное внимание. В предшествующих ссылках на Codex Claromontanus, или греко-латинскую рукопись Павловых посланий под № 107 в Парижской Национальной библиотеке (с обычным обозначением Dp) разумеется перчен священных книг с отметкою «стихов» для каждой из них (versus scripturarum sacrarum)240. И вот в нем под рубрикою «Epistulas Pauli» нет послания к Евреям, между тем последнее в самом манускрипте существует, следуя непосредственно за этим стихометрическим каталогом. Поэтому в – нем надо искать упоминание данного послания под каким-нибудь другим названием. Этому требованию всего лучше соответствует «Barnabaeepist. ver. DCCCL» (850), помещаемое между Judae epistula vers. LX и «Joannis revelatio ICC»241. Указанная цифра совершенно не подходит к известному посланию Варнавы и заставляет допускать что-нибудь иное, пропорциональное ей и связанное с этим апостольским мужем, а таково было единственно послание к Евреям, иногда принимавшееся за Варнавино творение.

Теперь мы видим, что самый кодекс вовсе не говорит ничего подобного формулированной гипотезе ни в малейшей степени, и нам под его фирмою представляются лишь ученые заключения. В таких случаях всегда существует большая опасность если не подлога, то навязывания. Более похоже на это и в нашем случае. Вся аргументация опирается на том, что по объему послание Варнавы на много обширнее 850 стихов по объему, а послание к Евреям приближается к этой норме. Но спрашивается: какой масштаб был у анонимного измерителя? Для этого напомним, что приведенные им цифры вообще неприменимы к тексту содержащихся в самом кодексе новозаветных книг и неизменно понижают действительное количество от 1 1/2 раз (2Тим. 289 вместо 391, Тит. 140 вм. 233) до двух и более (Рим. 1040 вм. 1929, 1Кор. 1060 вм. 1945, Кол. 251 вм. 461, Филям. 50 вм. 98, Гал. 350 вм. 728, Ефес. 375 вм. 796, И I Тим. 208 вм. 528); в частности – послание к Евреям – от 1364 стиха по сравнению с 850 в «послании Варнавы» кодекса242. Ясно, что вычисления метрического списка дозволяют существенные увеличения, которые можно доводить даже далеко за границы действительного Варнавина послания243, если взять в соображение, что для 2 Кор. назначается лишь 70 стихов вместо 1440 таковых по пространству в самом манускрипте244. Посему нельзя не выразить прямо, что стихометрические даты Кларомонтанской рукописи ничуть не убеждают, что под Barnabae epistula в нем мыслилось наше послание к Евреям245.

Несколько больше вероятности было бы в эту сторону, если бы последнее обязательно должно было там фигурировать, но и этот резон отпадает, потому что в перечне нет еще Павловых посланий к Филиппийцам и 1 – 2 к Фессалоникийцам. В равной степени в ряду «scripturarum sanctarum» в нем называются вовсе не одни священные писания, ибо мы находим там Pastor, Actus Pauli и Revelatio Petri. Наконец, в самом манускрипте Павловы послания точно озаглавливаются по своему авторству. Естественно было ожидать этого для послания к Евреям отнесениях его к Варнаве, раз оно будто бы уже титуловалось его именем и в этой форме обращалось. Видимо, писец совсем не разделял подобного убеждения, которое и вообще лишено всякой фактической опоры в рассмотренной стихометрии. Тогда ученые силлогизмы оказываются только тенденциозными, а ничуть не серьёзными.

Иначе рисуется дело касательно Tractatus Origenis de libris ss. scripturarurn, где после цитаты Рим. XII 1 прибавлено: Sed et sanctissimus Barnabas: Per ipsum offerimus, inquit, Deo laudis hostiam labiorum confitentium nomini eius, а эти слова почти буквально воспроизводят Евр. XIII, 15246. Но необходимо соблюдать осторожность в слишком категорических заключениях уже потому, что привлекаемый документ – слишком темный. Первоначально он усвоялся Оригену, ныне приписывается Новациану (около половины III века)247, хотя другие это отвергают248и считают его трудом люцеферианина, епископа Элиберийского (в Эльвире близ Гренады) Григория249. Необходимо, что в столь загадочном памятнике многое остается смутным, и мы не можем с отчетливостью установить подлинную энергию интересующей выдержки, В этом отношении нужно руководиться несомненными соображениями и по ним судить о том, что спорно или туманно. Для нашего случая важно следующее. В древности существовало мнение, что греческая обработка послания к Евреям принадлежит, между прочим, спутнику Павлову Варнаве. В таком только понимании это верование было известно блаж. Иерониму, и однако у него мы читаем: illud nostris dicendum est, hanc epistolam quae inscribitur ad Hebraeos, non solum ab ecclesiis Orientis, sed ab omnibns retro ecclesiasticis Graeci sermonis scriptoribus, quasi Pauli apostoli suscipi, licet plerique earn vel Barnabae vel Clementis arbitrentur250. Получается впечатление, яко бы послание к Евреям приписывалось Павлу, Варнаве и Клименту в смысле их собственного авторства у каждого из защитников этих взглядов, но Иероним не мог так думать, ибо хорошо знал фактическое положение вопроса, в котором совсем не было голосов в смысле непосредственного происхождения от епископа Римского. Все дело тут, очевидно, в обоюдности выражения без соблюдения тонких оттенков, поскольку для всех было понятно, о каком авторском участии идет речь по отношению к названным древним мужам. Тоже истинно и для Филастрия, для которого невозможно было говорить о мнениях насчет равного с Павлом авторства Варнавы, Климента и Луки, потому что о двух последних никто в древности этого не утверждал, между тем фраза ересеолога по внешности гласит о тожестве всех четырех лиц для возникновения послания к Евреям251. Необходимо допустит, что все эти речи не принимались со строгою буквальностью, и степень «авторского» влияния определялась не голыми словами, а существовавшими преданиями. Привыкли говорить о разных «авторах», но связывает с ними не одинаковое представление при совершенном тожестве вербальных оборотов. Это открывало место для недоразумений и перетолкований с превращением условных терминов в категорические тезисы. Нечто подобное могло случиться и с Тертуллианом. В этой ассоциации весьма ценным является свидетельство блаж. Иеронима. В обзоре жизни Павловой, где ожидаются положительные объективные справки, он пишет, что – вопреки прочим 13-ти посланиям – «то, которое к Евреям, не считается Павловым по причине разности в стиле и слоге, но это – или Варнавы, по Тертулиану, или Евангелиста Луки, по некоторым, или Климента, после епископа Римской церкви, о котором говорят, что воспринятые мысли Павловы он дал в своем распорядке и своею приукрашенною речью. Или же было так, что, пиша к Евреям, Павел, вследствие ненависти у них к своему имени, опустил титул в начале приветствия. А писал он, как еврей к Евреям, т.е. в таком (еврейском) первоначальном изложении весьма красноречиво, почему написанное по-еврейски изящно еще изящнее переводилось по-гречески, – и в этом причина внешнего отличия от прочих Павловых посланий252. В этом реферате характерно прежде всего то, что усвоение послания к Евреям Варнаве совершенно приравнивается к таковому же в отношении Луки и Климента, а о последнем решительно замечается, что ему приписывали лишь литературную обработку независимого содержания, полученного от Апостола Павла в готовом еврейском тексте. Лично сам Иероним, как будто, склоняется к мысли о переводности еврейского оригинала Павлова и мог выделять среди названных лиц только переводчика. Сего точки зрения допустимо, что по правам на авторство Тертуллианов Варнава параллелен с Лукою и Климентом других и – следовательно – имеет касательство просто к внешней литературной форме. А если это мнение усвояется одному Тертуллиану, хотя разделялось многими издавна, то вполне достаточное основание сему в том, что именно Карфагенский пресвитер выразил его особенно аподиктически без всяких ограничений, как единственную формулу, и с этой стороны естественно является наилучшим представителем данной теории, которая с ним связывалась и законно и неразрывно. Конечно, разбираемую Иеронимовскую формулу возможно толковать и в смысле прямого авторства Варнавы: – тогда получим, что широкая осведомленность Иеронима не находила для него других защитников, кроме Тертуллиана. Нельзя согласиться, чтобы Иеронимовская тщательность изменила здесь себе, и были опущены другие сторонники взглядов Карфагенского монтаниста, который не обладал исключительною компетентностью. Коль скоро упомянут только Тертуллиан, – отсюда ясно, что никаких иных союзников у него не было известно.

Этот итог вполне совпадает с прежними наблюдениями и убеждает в исторической вероятности, что разбираемая гипотеза – всего скорее обязана пламенному Карфагенцу253и представляет плод некоего смешения254, а вовсе не была распространенным255удостоверением авторства Варнавина256. И подобное толкование тем незыблемее, что для нее нет поддержки даже среди наиболее благоприятствующих свидетелей древности, а у Тертуллиана она легко объясняется с большою естественностью. Первые точные известия по вопросу о писателе послания к Евреям идут из Александрии, но там уже рано упоминался Варнава для устранения затруднений и недоумений, вызывавшихся данною новозаветною книгой. Казалось бы, именно здесь всею легче и проще возникнуть догадке о Варнаве, как писателе, а фактически не встречается даже и намеков подобного свойства. В объяснение сего приводят, что этому воспрепятствовало раннее принятие (с 130 г.) в Египте послания Варнавы, при котором второе писание того же происхождения представлялось немыслимым257, ибо не отличалось жестоким антииудаистическим характером патристического памятника258. Помимо произвольной, хотя почти общепринятой неподлинности Варнавина послания259, шаткость этих соображений изобличается обратным их применением, поскольку другие ученые заявляют, яко бы потому и не усвояли Павлу послания Варнавы, что еще ранее признали за Апостолом послание к Евреям260. С этой стороны все дело остается непостижимым, если бы церковная традиция была за генетическое отношение данной новозаветной книги к Варнаве. Вопреки сему Тертуллиановская теория раскрывается весьма удовлетворительно из совокупности исторических предпосылок. Не говорим о возможности ненамеренных смешений261в роде того, что и св. Иоанн Златоуст262и патриарх Фотий263повторяют, будто одни приписывали Деяния Апостольские Клименту Римскому, другие Варнаве, третьи Луке, хотя такое разногласие известно нам исключительно о послании к Евреям. За изъятием этих случайных ошибок – для последнего были благоприятные условия к недоразумениям. Издавна утверждалось активное участие Варнавы в составлении греческого послания к Евреям. Иногда, в силу общности выражений, прямо называлось «авторство» этого лица. Подобная обоюдность свободно и незаметно переходила в категоричность, ибо для столь почтенного документа требовался достойный поручитель, а среди Павловых писаний он не значился. И раз Тертуллиан не укоряет Маркиона за отрицание послания к Евреям, – мы обязаны думать, что его не было тогда в каноническом перечне264, среди ароstolica instrumenta265, и это открывало Карфагенскому пресвитеру право утверждать «авторство» Варнавино, которое еще прежде провозглашалось в церковных кругах. Были достаточные основания сделать этот шаг с полною убежденностью даже при совершенной вере преданию насчет Павла. Влияние Апостола простиралось лишь на материал, а вся обработка возлагалось на сотрудников, воспользовавшихся готовым содержанием для самостоятельной репродукции. Тогда послание в качестве литературного произведения было уже не Павловым, но чьим-нибудь другим. Варнава же был известен своею противоиудейскою аллегоризацией и по внешности хорошо подходил для редактора-написателя. Получалось, что именно он – литературный собственник послания к Евреям, которое приобретало двойной авторитет, будучи и Павловым и Варнавиным. Аналогия позволяла забывать первое и выдвигать последнее. Второе и третье Евангелия почитались произведениями Марка и Луки, хотя содержанием своим всецело были обязаны Петру и Павлу. Законно было рассуждать сходным образом и о послании к Евреям, для которого Варнава является более удобным уже потому, что Лука в этой миссии был давно закреплен за Евангельским повествованием.

По всем указанным соображениям мнение Тертуллиана не требует для себя неизвестных нам факторов и ни мало не побуждает к предположению или отыскиванию таковых, ибо вполне понятно при доступных данных. Посему оно будет просто личною гипотезой266, хотя бы древней, и совсем не констатирует исторической традиции267. Отсюда неудивительно, что этот взгляд был единичным и не имел ни малейшего церковного распространения268, оставаясь чуждым Риму. Значит, западное предание о послании к Евреям не называет конкурирующего с Павлом автора, а его колебания, не утверждая Павлинистического происхождения, вовсе не свидетельствуют об отрицании последнего Западною церковью, которая в заключение твердо приняла и окончательно санкционировала Павлово авторство. Этот голос не имеет самостоятельной, независимой силы, но он подкрепляет своим согласием восточные суждения и говорит в пользу церковной общеобязательности их. Решающая важность принадлежит Востоку, а там автором в собственном смысле, как первовиновник письменного учения апостольского, всегда и всюду назывался лишь один Павел269. Этот пункт является обеспеченным исторически тезисом и должен служить исходною опорой для всяких дальнейших научных построений. Стараются устранить его героическим тезисом, будто пятнадцативековое верование церковное по настоящему вопросу свидетельствует только об отсутствии в нем всякой критической ценности относительно канонических новозаветных писаний270. Столь радикальная мерка непригодна, потому что гибельна для науки и совсем не терпима для нее. О древних литературных памятниках все сведения почерпаются в исторических преданиях, которые бывают первейшими источниками и не допускают никаких иных построений, пока не опровергнуты с безусловностью. Ранее этого момента нет ни малейшего права для последних, и они будут тогда праздными мечтаниями антинаучного или тенденциозного фантазёрства, измышляющего действительность помимо ее и даже вопреки ей. Необходимо отправляться от исторической традиции и строгим критическим анализом выделить первоначальную основу, дабы иметь здесь фактическую почву для всесторонней проверки и научных обобщений.