1

Проснувшись, и в сознанье приходя

с трудом, и в темноте соображая,

что со своей женой лежит, хотя

жена могла быть рядом и чужая,

и то, что он лежит не где-нибудь,

а в собственной постели, на кровати,

вдвоем с женой, а ведь еще чуть-чуть –

и мог бы очутиться в результате

не здесь, где он очнулся в темноте,

а где-нибудь в подъезде повалиться

или в сугробе, неизвестно где,

а мог и вообще не пробудиться,

а если и проснуться, не понять,

где: в вытрезвителе иль на вокзале

на этот раз, и хорошо кровать,

а то бы лавки, нары, вот бы стали

допытываться: кто? да тыкать в грудь,

да личность выяснять, слюнявя палец,

и разве объяснишь кому-нибудь

хоть что-нибудь, и ладно бы мерзавец,

а то ведь свой же брат, но с кобурой

на горло брал бы, а уж горло точно

как у царь-пушки, поглядишь: герой!

и морда – во! – недавно со сверхсрочной,

небось в дежурке, балуясь чайком,

сидит такой, как в Киселевке дома,

тепло, светло и голубь за окном,

откроет рот – и нету полбатона,

вот так сидит, а голубь смотрит в рот

голодным оком, смотрит, выжидая,

не поперхнется? нет? – едок не тот,

не поперхнется! – и была такая,

такая рань еще, что не со сна,

а с радости, что на своей кровати

проснулся, и бок о бок спит жена,

и сам он цел-целехонек, и кстати

есть самогон в заначке, а ведь мог

не быть, и что никто ему не плюнул

ни в душу, ни в лицо, – а вечерок,

пожалуй, получился, он подумал.

2

Проснулся, кот, подумала жена,

привычно просыпаясь, как на шорох

замерзший караульный старшина

у складов оружейных, у которых

пропискнет мышь – и чудится шпион,

и так лежала, затаив дыханье,

воскресным утром, слушая сквозь сон,

как он встает, и зная все заране:

и что сейчас у мужа на уме,

а у него одно, и зная даже,

где самогон – давно бы уж в тюрьме

сидел дружок, не будь она на страже, –

и слушая в сердцах, как за стеной

трубит смеситель, с болью под лопаткой

внезапно поняла: и у самой

сработалась какая-то прокладка,

не заревела бы, как этот кран,

а ведь не так давно один художник

водил ее в шикарный ресторан,

а он мужчина был, а не валежник,

дарил цветы и говорил не раз:

у вас неординарная фигура,

я нарисую обнаженной вас,

да хоть бы голой! испугалась, дура,

уж не больной какой: ну что за блажь

глазами щупать? баб не видел, что ли?

вот мужики пошли: один алкаш,

другой маньяк, поди, тут поневоле

бесполой станешь, волочишь как вол

семейный воз, а ночью наважденье:

то апельсины падают в подол,

то Польша, объявляют, в положенье,

ну Польша-то к чему? пускай родит!

тут дочь родная не дала бы крена,

тринадцать лет, а этот паразит

зальет глаза – и море по колено,

а хлопнется в постель – и вся любовь,

хоть вызвали куда мозги бы вправить!

нет в жизни счастья, говорит свекровь,

и что обидно: дура, а права ведь.

3

Последний год все чаще говорят

о счастье и о мире во всем мире,

спросонок поразило, год назад

еще не так об этом говорили,

уж не к войне ли, бабка говорит

и крестится, и так изводит маму,

что у нее нашли миокардит,

а я люблю воскресную программу,

жуешь себе с колбаской бутерброд,

а кто-нибудь, тряся свою бандуру,

перед тобою пляшет и поет,

я вообще люблю литературу,

вот где балдеешь, взять хоть Лужники,

народу туча, нет пустых скамеек:

прожектора, поэты, пирожки

с повидлом по одиннадцать копеек –

копейка олимпийский сбор, – гляжу,

один выходит, свитерок с фасоном,

сижу вот так и пирожок держу,

а он с рукою перед микрофоном

как в поезде качнулся вдруг – идут

белые снеги, а на слово шустрый,

так завернул, что даже ком вот тут,

не сразу раскусила, что с капустой,

да где тут аппетит, а стадион

так и гудит! – из корифеев кто-то

не зря сказал, что человек рожден

для счастья, мол, как птица для полета,

тут есть о чем подумать, мне везет,

а может, я счастливая, не знаю,

счастливая, наверно: папка пьет

и мамка лается, а я летаю,

раскину руки и плыву, плыву,

пока во сне, но говорили в школе,

то можно оторваться наяву,

сосредоточившись усильем воли,

и я иной раз выйду на балкон,

в лопатках страх, но неземная тяга

толкает полететь, я слышу звон,

шажок, еще шажок, еще полшага...

4

Прости, Господь, что разумом темна,

прости меня, неграмотную дуру,

что вместо окаянного вина

поставила ошибкой политуру,

моя вина или попутал бес,

помилуй бестолковую Матрену,

что он спросонок в валенок полез,

сынок мой, а сноха ушла из дому,

лишь дверью хлопнула – куда? зачем?

неужли из семьи? или за пивом?

пошли, Господь, Свое терпенье всем

и ухо приклони к нетерпеливым,

к изверившимся, к сбившимся с пути,

кто матерью гнушается и домом,

и стар и мал, мы все в Твоей горсти,

так с сердцем не оставь ожесточенным

нас в тесноте фанерной без икон,

и так перед людьми чужими стыдно:

– Пошла бы ты, Матрена, в исполком

да помахала б книжкой инвалидной, –

а перед кем махать-то? или Ты

оставил нас властям и учрежденьям?

спаси нас от душевной тесноты,

и так по горло сыты мы презреньем,

князья земные, их глаза пусты,

а их столы обильны всяким хлебом,

за свой паек положат животы,

а наш кусок соленый им неведом, –

не откажи и Ты слезам моим,

не для себя ищу Твоей поддержки,

истаяли деньки мои как дым

и кости выжжены как головешки,

не оставляй, прошу, мужей и жен

и огради детей Своей десницей,

отставь от тех, кто алчет, самогон,

а тем, кто выпил, дай опохмелиться

слезами их, и если грех наш весь

перед Тобой, Тебе метать и громы:

что со слезами мы посеем здесь,

потом с великой радостью пожнем мы.

1977-1980