Анна Сонькина

Буду с вами откровенна, расскажу, какая у нас была идея в формировании частей и какая за этим всем стояла концепция. Может быть, она не реализуется в итоге, но чтобы все было открыто.

Мы хотели в первой части показать, как-то очертить проблематику, есть какая-то проблема. Во второй части начать на собственном примере, мы с вами как группа, показывать, что мы можем и хотим говорить и думать о смерти, в том числе своей собственной и наших близких. Поэтому моя задача сейчас немножко вывести всех из зоны комфорта.

Из зала

Мы в неё и не входили.

Анна Сонькина

То есть немного чтобы мы просто начали о смерти не просто отвлеченно, обобщенной, кто-то они или мы думал или говорил так-то, а я. Я, Аня, однажды умру, и хочу сегодня я лично, прямо стоя перед вами, готова подумать об этом. И хочу пригласить вас всех это сделать. У нас есть спикеры, в вполне традиционной манере, они что-то приготовили. Но я их тоже буду толкать в эту же сторону провокационными вопросами.

Но начнем мы это с небольшого упражнения, которое нам полезно будет после обеда. И чтобы вы не спали. Я попрошу вас повернуться к своему соседу и сейчас должна произойти спонтанная группировка на пары. Расскажите своему соседу в течение одной минуты, почему вы решили сегодня прийти на это мероприятие. Что заставило субботнее утро посвятить, день посвятить этой теме. По минуте каждый.

Достаточно, господа. У нас будет еще одно упражнение в группах. Потерпите. Вернемся к нашему формату.

У нас будет несколько спикеров и потом, если успеем, будет еще одно упражнение.

Я все думала, мне хочется тот вопрос, который будет в упражнении, задать сразу нашим спикерам.

Люди, которые меня знают, знают что я люблю вокруг этой темы смерти и умирания делать достаточно провокационные вещи.

Недавно мы собрались группой нашей службы, которая работает с пациентами, которые болеют БАС, и нужно было поговорить про эти вещи, про принятие решений, умирание. И я посадила их, бедных, и заставила писать завещание. А второе упражнение — предложила им написать рассказ о смерти близкого человека. Это было очень интересно, было интересно смотреть на лица, все потом сказали, что это было полезно и важно, хоть и грустно. И, конечно, такие вещи невозможны в такой большой группе, как наша сегодня, я все думала, как бы так поставить вопрос. Потому что думать о смерти слишком широко. Как бы так поставить вопрос, чтобы заиграло воображение.

Я провела последнюю неделю в Англии по работе. И моя коллега, которая работает в паллиативной помощи детям, предложила такой вариант. Давайте представим, что нас посетили инопланетные существа, живущие по каким-то другим законам, и с интересом они обнаружили, что здесь на земле живут люди и что люди умирают, что их жизнь конечна. Они задают нам вопрос: «А почему люди умирают?» Или если этот вопрос кажется неуместным, потому что я знаю, что здесь есть люди, которые скажут, что этот вопрос неуместен, как люди соглашаются жить, если они знают, что они умрут. Вот примерно в каком-то таком ключе я приглашаю во второй части поразмышлять. Что бы мы ответили инопланетным существам, которые не знают о смерти и не понимают, что это такое, как бы им сформулировали. Вам тоже достанется возможность об этом порассуждать.

А к спикерам у меня будет просьба тоже немножечко этот вопрос держать в голове и к нему в какой-то момент прийти.

А вообще формат будет такой. Я попрошу вас представиться. И представившись немного шире, чем мы делали до сих пор, не только экспертную вашу позицию обозначить, сколько коротко описать ваш жизненный путь, который вас привел на нынешнее мероприятие. Что заставило заниматься тем, чем вы занимаетесь, почему вы в итоге оказались здесь с нами.

Потом рассказать то, чем вы хотели с нами поделиться. А потом дать свой ответ на этот вопрос, как бы вы описали инопланетному существу, почему люди умирают и почему они соглашаются жить, раз им все равно предстоит умереть. А потом я еще попрошу вас, сразу предупреждаю, в конце каждого выступления я буду вас спрашивать: «Поделитесь, пожалуйста, какой-нибудь одной вещью, которой вы готовы поделиться, к которой вы пришли, рассуждая о собственной смерти. Все, что угодно — время, контекст, какая-то одна мысль. Я, естественно, тоже готова это сделать.

Итак, я приглашаю в первую очередь открыть наш разговор Елену Брызгалину, кандидат философских наук.

Елена Брызгалина

Я готовилась и у меня сейчас столько заметок на полях. Поэтому я воспользуюсь своим приготовлением как способом ответить на ваш вопрос.

Я хочу вас поблагодарить и то, что вы рассказали о практике работы со своим коллективом, это один из хороших примеров того, как выводя из зоны комфорта, можно снимать синдром выгорания. Показывая другие контексты и переводя из одной практики в другие.

Инопланетянам отвечать на вопрос очень просто. Люди умирают потому что они рождаются и о рождении их никто не спрашивает. Это первый ответ. И второй – из биологии. И собственно я так и пришла к проблеме. Я всю жизнь занималась философской проблемой биологии и медицины, и прекрасно понимаю, что естественный процесс смены, который происходит в мире живого, и происходит у человеческого вида, совсем иначе переживается. Про личное не расскажу. Потому что у меня сегодня после первой панели у меня такое противоречивое чувство по выступлениям последних спикеров я поняла, что из индивидуального опыта предлагается выводить что-то общее. И бедные инопланетяне с выносом мозга, если они опросят только россиян, что вы считаете хорошей смертью, никаких обобщений не будет.

Если все-таки экспертную позицию не отбрасывать совсем, то я хотела бы заметить, что тот междисциплинарный разговор, который мы пытались организовать на этой площадке, он ведь связан онтологически с двумя простыми вещами. Междисциплинарность, первое — это поиск общих понятий, то, что уже прозвучало, поиск общего языка и поиск общей методологии. Не случайно на первой панели ключевыми вопросами были: а как вы к этому выводу пришли — экспертная позиция, личностная. И по моему мнению: не говорить — это не всегда проявление слабости. Можно сказать внутри себя и принять эту позицию. Со мной произошло это.

А приготовила я иллюстрации из очень красивых художественных произведений. Я буду листать то, что я приготовила и комментировать.

Во-первых, современная Россия удивительна тем, что в ней сочетаются отсылы к самым разным историческим периодам, самым разным контекстам, те самые разные языки для разговора о конечных аспектах наших жизни и смерти. И первый аспект — это традиционный сотериологический — учение о спасении, большинство древних цивилизаций, культуры которых сформированы зороастризмом, христианством, исламом, иудаизмом — Средневековая Европа, Древняя Русь, смысл жизни вынесен за пределы. Посмотрите у Феофана Грека, как иллюстрации слов Христа: «Верующий в меня да не узрит смерти во веки веков». Богородица не умирает, она как бы вынимается, выносится Христом из телесной оболочки. Поэтому с большой долей вероятности первый ответ на вопрос бывает ли хорошая смерть, если уж люди умирают, он, наверное, прозвучит в нашей традиции так: хорошая смерть — смерть, сопряженная с потусторонней реальностью, когда она завершает должное вхождение в инобытие, к которому человек готовится всю жизнь.

Дальше, обратите внимание, что у нас сотериологический тип культуры связан и с католической идеей страдания. Эти пляски мертвых, традиционные иллюстрации Дюрера, ничтожность человеческой жизни — неважно богат ты или беден, молод или стар, новорожденный младенец, император или папа. Стоит, конечно, сказать об аллегорическом натюрморте с человеческим черепом. Это иной ответ на тот же самый вопрос. Хорошая смерть — должная смерть, но к ней отношение идет через иначе понятое страдание.

А вот современная культура чаще всего определяется как гедонистического типа культура. Вы не обратили внимание, как мы с вами реагировали во время первого стола? Обращали внимание, как легко уходили шутки, как часто тезисы интерпретировались именно в контексте такого дистанцированного отношения через смех. Я не берусь типологизировать то, о чем говорил профессор Гасанов, но эта гедонистическая интерпретация, распространенная сегодня в силу глобализации мира тоже очень сильна. И неважно мы считаем табуированными разговоры о смерти в рамках гедонизма или он конструируется. В любом случае мы возвращаемся к идее (нрзб): смерть к нам не имеет никакого отношения — когда есть мы, нет смерти, когда есть смерть, нет нас. Но в гедонизме тоже есть хорошая смерть. Та, которая прерывает страдание, если продолжение жизни невозможно. И хорошая смерть в гедонизме та, которая связана с моим рациональным выбором. Я все для себя все рационально решил, для меня это смерть хорошая.

Обратите внимание, из истории, что врач констатирует смерть, и эта функция, естественная для современности, вообще-то относительно недавно возникла. Только к середине 19 века. Долгое время тем человеком, который должен был находиться рядом с умирающим, был именно священник. А со времен Гиппократа чему учили врача: ищи признаки смерти, гиппократов лик, и как только нашел — беги, чтобы не упала позиция врача в обществе, чтобы не навлечь на себя гнев родственников. И ситуация начала, если брать Европу, меняться только в 17-18 веке, когда возникла очень интересная тема — тема, так называемого, живого трупа или живого мертвеца.

Обратите внимание, впервые в Германии, во Франции люди стали оговаривать в своих завещаниях такие вещи, как рассечения артерии, перевяжем туго палец, посмотрим будет меняться цвет, будет кровообращение или нет. Традиция заказывать гробы с переговорными устройствами, сигнальными трубами. Последний гроб был запатентован в 1972 году. Недавно. С такой позиции можно увидеть распространение зомби в современной массовой культуре. Тот же самый воскресший мертвец. Очень интересная книга моего коллеги Александра Павлова, она анализирует современный кинематограф с точки зрения сюжетных линий, которые тянутся. В 19 только веке начался процесс, который мы терминологически назвали — депатологизация смерти. Но когда медицинская профессия приобрела особую власть в обществе, когда местом, где стал человек расставаться с жизнью и встречаться со смертью, стал уже не личный дом, а общественное место, больница, вот это явление, по моему мнению, скоро закончится и против нее бороться не нужно.

Потому что у нас вся европейская цивилизация идет по пути медикализации. Перед сессией студентам хочется запомнить больше — в аптеку. А сегодня медицина и технологии открывают такие возможности. Трансформация границы между жив и умер, что человечеству не снилось. Вот эти все идеи пост-человека, постгеномные исследования, трансплантология, в том числе с вектором к ксенотрансплантации, искусственные органы, ткани, через 20 лет – 30 лет нам придется определять свое отношение к киборгам. Они живые, мертвые? А если пересадка головы будет, она будет голова к телу или тело к голове? И кто тогда из двух умер? У которого мозг сохранился, еще непонятно, что с сознанием, или тело?

Еще один сюжет не могу не отреагировать на дискуссию по поводу паллиативной помощи. Хорошая смерть — это смерть, которая отвечает личностным, субъективным представлениям о качестве жизни. Этот универсальный ответ, он по моему мнению позволяет снять противоречие в позициях, которое возникло. Комфортные условия жизни, а не смерти. Вот цель паллиативной медицины. И низкий поклон тем, кто этим занимается. Если остаться на этих классических позициях — сотериология, гедонизм и пытаться уменьшить значимость медикализации, мы остановимся. И остановимся на тех позициях, которые о личностном качестве жизни говорить вообще не позволит. И еще одно мнение. Мне кажется, что не преодоление страха смерти синоним хорошей жизни. А принятие этого страха, не как ужаса, а как именно страха.

Мы говорили на первой дискуссии, что смерть — это культурный концепт, пусть так. Но невозможно ни с точки зрения биологический эволюции, ни с точки зрения эволюции культурной снять отношение к пространству неизвестного. Эта классическая — то, что удержало Гамлета от самоубийства. Только вопрос о смерти. Вы посмотрите, как интересно: говорить о смерти, не значит к ней стремиться. Это значит находить обоснование тому, как ты живешь сейчас.

И для медика. Ведь многоплановая проблема смерти для медика — это в первую очередь проблема критериев. Посмотрите, на слайде. Определение смерти, которым пользуется Всемирная организация здравоохранения. Смерть — необратимая деструкция и (или) дисфункция критических систем организма. И дальше идея принятия в качестве критерия смерти — смерти мозга. Ведь сама медицина закладывает эту идею прогрессисткой ориентации. Вы проанализируйте каждый себя, мы все в этой идее живем, нам родители говорят: «Посмотри, как мы тяжело жили, мы для тебя создали базу, у тебя все должно быть лучше». Да кто сказал, что лучше? Может быть, и будет. Самое трудное в этих требованиях — это достижение четвертого пункта. Приемлемость с точки зрения господства критических норм. Но понятие господства ничем не измерить. Для каждого отдельного человека его понятие о благе абсолютно, его ни на какую ступенечку в иерархии господствующих культурных представлений не разместить.

Поэтому если ваш инопланетянин, Аня, задаст вопрос об определении смерти медику, медик скажет: «Хорошая смерть та, которая установлена по медицинским критериям, и чтобы при этом я не вступил в конфликт с обществом». А конфликт неизбежен. Возьмем православную традицию — роль сердца. Критическая система организма, мы ею объявляем мозг, мы точку определили, позицию заняли, но противоречия не ушли.

И если мы тему обозначили как хорошая смерть, про эвтаназию не сказать нельзя. Обратите внимание в современном контексте термин этот употребляется в четырех разных смыслах и только один соответствует Бэконовскому — эу - легкая, танатос - смерть. Посмотрите на цитату Бэкона. В наше время еще и говорят о эвтаназии как об ускорении смерти тех, кто переживает тяжелые страдания. К сожалению, в современном обществе сохраняется гедонический контекст. Эвтаназия как умерщвление гедонически лишних людей. И еще один контекст — предоставление человеку возможности помереть.

В первой дискуссии мне очень понравилось, когда при попытки говорить о мировом, сказали: «Нет, мы живем в России». А что мы не знаем, что происходит в других странах? Мы что не знаем, что массовый эвтаназический туризм, европейские центры, а сейчас мексиканские очень популярны. 38 долларов, ветеринарная клиника, никаких ограничений по рецептам. Мир сегодня глобален. Все знают, в каких странах легализована эвтаназия, детская эвтаназия, и все знают с какими аргументами. И то, что мы скрываемся за словами «в России эвтаназия запрещена», это не значит, что мы не должны учитывать, что и такой ответ в культуре есть. Хорошая смерть — это смерть, выбранная как способ ухода от страданий.

Завершая, я оставлю за полями контекст социологических исследований. Приведу один пример, какая имитация есть в сознании россиян по поводу эвтаназии. Явное отсутствие доминирующей позиции, примерно равное распределение тех, кто за и против, крайне большая доля тех, тоже примерно равная, кто не определяет своей позиции. И аргументация, посмотрите, аргументация к тем самым типам культуры, с которых я начала: та же самая сотериология, тот же самой гедонизм. Философия медицины одинакова в своем происхождении как феномена культуры. И для философа в разных контекстах проблема смерти всегда выступала как проблема индивидуализации человека. В этом смысле я бы поддержала идею, которая в разных контекстах возникала в первой части нашей встречи, об индивидуализации.

На слайде вы видите далеко не полный перечень тех позиций были о позиции. И не случайно именно проблематика умирания философией второй половины 20 века сближает философию с медициной и обозначает водораздел между классической и неклассической философией.

И посмотрите, про смерть сегодня говорят в самых разных контекстах. Смерть автора, умирание искусства, гибель эпохи, смерть языка, смерть интернета. То, что сегодня понятие смерти начинает лишаться этой личностной персонифицированной окраски, для философов большая проблема.

И последнее. Гиппократ говорил о необходимости принести мудрость в медицину, а медицину в мудрость. И мне кажется, что наша сегодняшняя площадка — это попытка междисциплинарно обозначит позицию каждому встать не в экспертную, а в мудрую позицию. Спасибо.

Анна Сонькина

Спасибо огромное. Есть ли комментарии, реплики. Что вы можете нам хотя бы одну вещь сказать, Елен, когда вы размышляете о смерти собственной?

Елена Брызгалина

Я надеюсь, ко мне придут мои ученики.

Анна Сонькина

Я приглашаю Михаила Батина. Идите к нам. Михаил — президент фонда научных исследований «Наука за продление жизни» и соучредитель компании «Криорус», вы расскажите об этом подробнее.

Я только небольшое вступительное слово скажу. Мы хотим построить эту сессию на контрастах. Поэтому я приглашаю в этой последовательности. Свой пост в Фейсбуке, когда Михаил объявлял наше мероприятие, приглашал своих друзей, такая там была цитата: «Хочется обличить сторонников смерти, которые находят ей оправдание и поляризовать таким образом общественное мнение». Вызов принят, мы вас слушаем.

Михаил Батин

На мой взгляд, естественно, оправдывать смерть, украшать её — это нечто ужасное, отвратительное. Смерть — это худшее, что может с нами произойти. Мы пытаемся из-за страха перед смертью, её неизбежностью оправдать ситуацию, придумать наличие загробного мира или феномен хорошего умирания (безболезненная смерть, смерть с чувством выполненного долга). Мы перестаем существовать, нас больше нет в этом мире и ничего хорошего с этим фактом нас больше не связывает. Все, о чем мы мечтали, любили, хотели, все это исчезает.

Но давайте посмотрим, что делает это несправедливое событие не таким неизбежным. Неизбежность смерти определяется старением. Мы умрем, потому что мы стареем. Если бы мы не старели, то неизбежных причин для умирания не было бы. И здесь очень важно понимать, что старение — не является синонимом времени. Мы умираем не потому что время идет, а потому что происходит старение как набор молекулярно биологических механизмов. Происходит старение на разных уровнях организации материи. Деструкция межклеточного матрикса, накопление внутриклеточного, межклеточного мусора, происходит мутация ДНК, дисфункция митохондрии. И это некий набор биологических событий, которая с каждым днем мы все больше и больше разбираемся.

С начала нулевых годов множество молекулярных биологов, в основном в США, стали наблюдать как побочный эффект увеличение продолжительности жизни модельных животных. А потом уже целенаправленно попытались добиться: а что мы можем сделать с самим фактом старения по отношению к модельным животным.

И на сегодняшний день рекорд по продлению жизни модельного животного (червя) составляет в 10 раз продление жизни и по неопубликованным данным в 20 раз. Риск в первом эксперименте сумел продлить жизнь животного, отсечь ген h1, мало того, такой ген есть у нас. И за последние десятки лет, прошли сотни экспериментов, связанных с вмешательством в геном человека, геном модельного человека и геном молекулярного соединения, когда продлить жизнь модельных животных червя, мухи и мыши в два раза. Это или генотерапия, осуществила Мария Баско, максимальная продолжительность жизни на 20 процентов или с помощью генной инженерии, когда меняли геном (нрзб). Эти факты для нас являются очень вдохновляющими. Можем ли мы в принципе остановить старение?

И то, как мы наблюдаем в природе, мы с вами не летаем, по своей эволюционной сути, но мы видим птиц, птицы летают и это был вдохновляющий пример для того чтобы создавать летальные аппараты. А раньше люди не летали.

И также на сегодняшний день мы наблюдаем животных в мире, которые обладают феноменом (нрзб) старения. Это (нрзб), это летучая мышь, которые живут в 20-30 раз дольше, чем близкие виды, тоже грызуны, оттого что они устроены по-другому. Они не болеют раком, не имеют сердечно-сосудистых заболеваний. Эти животные умеют отвечать на стресс лучше, чем их близкие сородичи. И на сегодняшний день основная задача нашей науки — это изменить генотип млекопитающего, чтобы он перестал стареть. Чтобы наши механизмы соответствовали, были похожи на механизмы животных, которые умеют бороться с возрастными модификациями.

И на сегодняшний день единственная проблема, которая стоит перед продлением старения — это, во-первых, не знание общества технологии разрабатываются, жизненно важные эксперименты, которые могут не только продлить жизнь, но и предотвратить множество заболеваний. Потому что большинство заболеваний таких как рак, дегенеративные процессы (Альцгеймер, диабет) — это возрастозависимые заболевания. Они растут в связи с ростом возраста человека. А увеличение числа заболеваний во времени как раз увеличивают их фундаментальные механизмы старения.

И первое, что нам нужно — это знание. Знание есть из литературы, сегодня звучали стихи… Но вот знание молекулярной биологии не входит в культурный багаж современного человека. А второе, что мы должны сделать, это перестать оправдывать смерть.

Дело в том, что мы часто говорим, что смерть, умирание — это естественно. Здесь мы попадаем в лингвистическую ловушку, она заключается в следующем: естественный имеет два значение. Естественно — как обычно, как принято. Но оно переходит в нашей интерпретации в значение «как и должно быть». Смерть — это то, что всегда было в культуре, в нашей биологии существует, но это не должно быть. Как не должно быть рака, не должно быть насилия, и мы должны противостоять этому.

И как только мы примем для себя решение противостояния, так мы сможем понять, а что мы собственно сможем сделать, какие эксперименты можно провести, чтобы продлить жизнь человеку.

Будет конференция, в ближайшие дни, 25 числа в Питсбурге, там соберутся генетики старения и долголетия со всего мира. Там будет конференция жизни, люди ищут лекарство от старости, делятся своим опытом. Это сложный процесс, нет сейчас вещества, которое гарантировано продлевает жизнь. Есть понимание, физическая активность, калорийное питание, но мы на пороге создания препаратов в области генной терапии, которая сейчас уже идут 200 клинических испытаний, касающихся раковых заболеваний, мы на пороге того, чтобы создать аналогичное лекарство для человека. Маленький нюанс. Мы думали, что у нас выступление довольно большое, и поэтому мы вместе с Евгением Быковым вместе. Я что-то продолжу, а Женя поговорит о тех барьерах, что нам необходимо преодолеть, чтобы понять, что смерть — это плохо.

Евгений Быков

После представленных аргументов о биологии старения и современных достижениях, которые поддерживают веру, что возможность вообще бороться существует, можно сказать, что мешает консолидации сообщества вокруг этой темы.

Первой причиной я бы считал то, что … назвал распадом метанарративов. Представьте себе науку на заре Просвещения, когда она только объединяется, общество людей, стремящихся изменить мир, где болезнь и инвалидность намного более распространены, чем мы сейчас, чем мы охваченные медицинскими знаниями и той медиатизации смерти, о которой шла речь. Такие люди могли провозглашать, что прогресс духа и развитие человечества, освобождение его от оков инстинкта должно привести его к бессмертию. И это могло быть вполне серьезными высказываниями в дискурсе. Это могло быть тем, что мобилизовало их риторику. И новое поколение изучать развивающиеся дисциплины. Однако сейчас, как только научные институты перешли к оценке себя в критериях прагматизма и эффективности, лозунг бессмертия или борьбы со смертью оказывается в качестве метафизических ориентиров, то есть вокруг него не может быть построена рабочая группа, потому что это сложнооцениваниемый критерий. Даже притом, что конкретное множество технологий, которые могли бы участвовать в этом процессе, разрабатываются. Мне кажется, это довольно интересно. То есть перестройка перешла примерно в тот период, когда отказ от таких больших метаописаний привел нас к еще большему разложению нашего жизненного процесса при помощи знаний и технологий биологии. Мы обозримы.

В этом смысле мы можем наблюдать процесс нашей жизни, однако из этого не следует для сообщества поставить это как международную проблему на уровне ВОЗ. Сейчас в частности максимум, на что организация здравоохранения ведет дискуссии, это вопрос о признании старения заболеванием. Потому что старение в этой логике, так же, как смерть — смерть мозга, является ничем иным как каскадом множества процессов клеточной деградации органов, ткани, которое накапливается со временем и ведет к смерти. Но в этом смысле, смерть — это не собственный феномен. Он начинается за много лет до того как аккумулируется в этой итоговой точке.

Спускаясь от научного сообщества, того сообщества людей, которые выдвигают эту тему, исследуют летучих мышей и прочее, мы спускаемся к тем людям, которые являются научными энтузиастами. Но они сейчас не достаточно убеждены. Можно говорить про информационный шум, про то, что от просто убежденности в важности некоторых идей, надо бы перейти к действиям, но где-то обратная связка, как энтузиасты могут поучаствовать в исследованиях биотехнологов.

Сейчас мы увидели аргументы о технологической возможности этой формы борьбы.

Примерно можно представить аргументы о психологических барьерах, которые мешают нам перейти к этому действию. Притом, что мы, в общем хотим жить, мы не хотим испытывать то страдание от старения, которое нам сулит будущее. Однако какого-то значимого переключения не происходит. И мне кажется, что здесь рациональный план, в котором мы ведем это повествование, наталкивается на аффекты, которые связаны с травматизмом смерти. С тем, как мы впервые столкнулись с ней, как мы когда-то думали, в своей жизни приняли решение, чтобы впоследствии не менять их и не пересматривать, потому что действительно серьезное вопрошание о ней, ведет к тому, что мы вернемся в эту область, в эту зону умолчания, чтобы вообще быть перестроенным в научный дискурс.

И мне очень понравилось, как звучало предложение в начале этой секции. Личные истории. Личные истории необходимы, потому что, помимо общего лозунга, что можно принять смерть как хорошую, есть люди, чьи личные истории показывают, почему они не приняли смерть как хорошую и обратились в иморталистов, почему они заняли эту позицию, что нужно с этим бороться, что за дела.

Если позволите, я зачитаю три истории и сделаю небольшой вывод.

«Я уже стар, почти 60, но изнутри я чувствую все то же самое, что и всегда, мы не стареем на уровне ума до тех пор, пока нас не старят обстоятельства. Я верю, что эти обстоятельства могут быть преодолены. Моя мать умерла от рака, когда ей было 60, она страдала около 3 лет. И лекарства были бессильны ей помочь. Это заставило меня осознать, как мы хрупки и что у нас нет ничего, что могло бы защитить нас от старения и смерти, вызываемой старением. Я не могу точно вспомнить, что привело меня к признанию смерти абсолютным злом, я всегда это знал. Однако что привело меня к открытию имортализма, так это стремительная потеря родственников. Сперва мой дедушка умер от сердечного приступа. Затем умерла и бабушка. От рака и потери желания сражаться за свою жизнь после смерти мужа. После мой отец покончил с собой. Причем я пытался остановить его и потерпел неудачу. Все это произошло, когда мне было между 11 и 13».

И вот здесь я хотел бы отметить, что когда наш рациональный тип аргументации наталкивается на аффекты, связанные со смертью, мне кажется самым честным решением будет создание новых аффектов. Это то, что делают эти люди. Личные истории плюс сообщество — это возможность создания упреждающего опыта, который показывает нам чужую боль, которую не испытываем мы сами, как если бы мы находились на границе умирания, но разделяя её с ними, мы можем понять их убежденность и увидеть эту точку зрения о том, почему борьба со смертью оправдана. Я также потом могу рассказать кусок своей личной истории, мне кажется это любопытно.