Лиллехаммер, Осло, Стокгольм.

«Elle est très fatiguée»{88}, — так всегда говорили о сестре Улаве монахини «Дома Святой Катарины». Ее комната всегда была наготове, хотя теперь она чаще выбирала «Буннехеймен»{89}, когда приезжала в столицу на писательские встречи. К тому же случалось, что приемная дочь Эбба жила в ее комнате, и она находила обременительным, что ееbelle-fille{90}вынуждена переселяться в библиотеку, когда приезжает приемная мать. И хотя Сигрид Унсет была измотана как никогда и ей приходилось назначать массу встреч на довольно позднее время, она при каждом удобном случае приходила на Майорстюен, чтобы попасть на утреннюю мессу к своим франкоязычным сестрам. Ее французский звучал немного коряво и немузыкально, зато она обладала большим словарным запасом.

После утренней мессы они завтракали, обычно в веселой и непринужденной атмосфере, — «праведные» завтраки, как она называла их. По мнению Сигрид Унсет, мало кто был наделен таким чувством юмора, как эти вечно занятые и ученые монахини в «Доме Святой Катарины». Здесь она чувствовала себя как дома. Она могла слушать звон колоколов и молитвенное пение, трижды в день доносившиеся из часовни в подвале, прогуливаться по столовой, где висели изображения Святой Суннивы, принадлежащие кисти ее друга Йосты, обсуждать с монахинями жития святых, узнавать новости о борьбе за власть в католической церкви.

Дом сестер-доминиканок казался островком покоя на оживленной Майорстюен. По лестнице можно было неспешно спуститься прямо к магазинам или пересечь Бугставейен и оказаться на Стенсгатен, улице детства, и пройти дальше — до холма Блосен. Иногда случалось так, что мать Шарлотта тоже приезжала в «Дом Святой Катарины», но, как правило, на ужин и вечернюю молитву. Ее французский звучал лучше и естественно вливался в оживленную беседу с доминиканками. В последнее время визиты стали более редкими, мать начала плохо слышать, почти ослепла и меньше всего желала выходить из своей комнаты. Во время хлопотных поездок в Осло Сигрид Унсет все чаще лишь наведывалась из «Буннехеймена» в церковь Святого Улава, у нее почти не оставалось времени на то, чтобы навещать свой оазис в Осло — «Дом Святой Катарины».

Сигрид Унсет согласилась занять пост главы Союза писателей с условием, что одной поездки в Осло в месяц будет достаточно. Однако нередко ей приходилось ездить чаще. Текущими делами занимался секретарь Хокон Болстад. Никто, впрочем, и не рассчитывал, что Сигрид Унсет будет заниматься рутинной работой. Так что вице-председателям, сначала Кристиану Эльстеру, а затем Георгу Брокманну, зачастую приходилось брать на себя часть обязанностей председателя. Но когда речь шла о неотложных и серьезных вещах, никто не мог сравниться с Сигрид Унсет, настолько велик был ее авторитет. Если она считала, что это могло принести пользу работе Союза, она никогда не отказывалась от участия во встречах или конференциях[632]. Нильс Юхан Рюд — один из членов правления — очень высоко ценил ее за «трезвый ум и интуицию». «Я никогда еще не встречал человека с таким колоссальным личным обаянием, как у Сигрид Унсет», — сказал он о ней[633]. Но вице-председатели все же роптали на то, что у них слишком много обязанностей. Авторы написанной позже истории Союза писателей сочли, что Сигрид Унсет вряд ли оставила после себя значительный след. Так что, скорее всего, она не думала о том, чтобы кто-то зафиксировал в протоколах ее победы в шумных баталиях, пока она упорно воевала за авторские права и солидные гонорары.

Немало сил и времени Сигрид Унсет уделяла и тому, чтобы литература заняла подобающее место в современном обществе. По ее инициативе Норвежское радио включило в ежедневную программу «Стихи дня». И никто в Союзе писателей уже не сомневался в том, что она — связующее и объединяющее звено. Иногда ей приходилось оказывать давление на других, она могла откровенно третировать некоторых своих собратьев по перу. Казалось непривычным, что она, кстати, нисколько не заботилась о том, чтобы очаровать своих коллег. Позже Унсет стала героиней многих карикатурных иллюстраций к истории норвежской литературы. Улаф Гульбранссон изображал ее в самых разных вариациях, но всегда, как правило, с кислой миной. Возможно, она и сама понимала, что за ней недаром закрепилось прозвище Сигрид Гордая, и мужчины часто обращались к ней в средневековой куртуазной манере, так же как и симпатизировавшие ей журналисты, называя ее «фру Сигрид» или «хозяйка Бьеркебека».

Далеко не всем нравились ее колкие язвительные реплики. Например, когда Оскар Бротен пожаловался, что Советский Союз не выплачивает ему гонорар, Сигрид Унсет сослалась на свой опыт общения с венгерскими издателями, которые предлагали выдать гонорар товарами, но почему-то не винными бочками:

— Издательство намеревалось расплатиться со мной лошадью, — сообщила председатель[634].

С юмором она попыталась развеять иллюзии того же Бротена, когда он заметил, что русские все же с большим уважением относятся к авторам.

Председатель Союза писателей славилась также своим «многозначительным молчанием»[635], хотя часто позволяла себе и вполне недвусмысленные высказывания по тому или иному поводу. После каждой встречи писателей о ней рассказывали все новые и новые анекдоты. Потом она с пониманием кивала и смеялась над некоторыми из них, а другие были далеко не лестными. Будучи председателем, она позволяла себе выказывать суверенное презрение к традициям и этикету, чем вызывала у некоторых немалое раздражение. Даже когда она пригласила писателей к себе домой в Бьеркебек, молва не стала к ней снисходительнее. Она сама сожалела о том, что, пригласив эту по большей части мужскую компанию «с женами, секретарями и т. п.», не обеспечила того уровня комфорта, которого ожидали ее коллеги: «Плохо то, что по такому случаю я не позаботилась об удобных стульях»[636]. Вместо благодарности за оказанное гостеприимство ей пришлось выслушивать придирчивые реплики о том, до чего же у нее жесткие лавки, да и обо всем прочем. Сама она, как всегда, восседала с гордой прямой осанкой и не нуждалась в стуле со спинкой, но ее столовая не производила впечатления места, где обычно собирается богема, хотя дорогие напитки лились рекой. На заседаниях царил порядок, даже если застолье накануне вечером затягивалось допоздна. «Мы трудились каждый день — с 10 до 18 с двухчасовым перерывом на обед, в крошечной комнатке, мгновенно наполнявшейся сигаретным дымом, потом все окна открывали, комната проветривалась, потом окна снова закрывали, и мы продолжали курить. Каждый вечер у нас было застолье. Так что к концу работы я устала и простудилась»[637].

Ежегодный съезд скандинавских писателей, на этот раз проходивший в Осло, оказался под угрозой срыва, поскольку совпал с забастовкой служащих отелей. Писателям пришлось импровизировать: поездом они доехали до Лиллехаммера и остановились в доме у главы Союза писателей. Но досадное впечатление от забастовки померкло от другого потрясения, которое буквально сразило наповал участников съезда, когда они узнали, что накануне, в ночь с 9 на 10 ноября 1938 года, по всей Германии прокатилась волна еврейских погромов — жилые дома, магазины и синагоги были сожжены, разорены и разрушены. Многих евреев убили, многих ранили и покалечили. Долгие годы систематической дискриминации и пропаганды ненависти увенчались акциями насилия, жестокости и террора. Эта ночь кромешного ада и позора вошла в историю под названием «Хрустальная ночь».

Раньше она слушала рассказы о личных впечатлениях Макса Ходанна, теперь она уже знала, что в Германии преследуют не просто отдельных личностей, но евреев в целом. Чем закончится этот организованный террор? Черная тень этого ужаса лежала на двухдневной встрече в Лиллехаммере, во время которой было решено укреплять скандинавское сотрудничество и запланированы общие вечера-чтения.

В конце осени в Союзе писателей разразился скандал, и Унсет пришлось вмешаться. Речь шла об Акселе Сандемусе и его романе двухлетней давности «Мы украшаем себя рогами». Карл Юаким Хамбру в отзыве на роман не поскупился на очень резкие и негативные характеристики, используя такие выражения, как «эксгибиционистское похмелье» и «сексуальные галлюцинации». Хамбру считал, что роман отражает «феномен душевного и сексуального расстройства, типичного для периода после 1918 года»[638]. Сандемусе счел себя оскорбленным и подал в суд. Он просил Сигрид Унсет и Нини Ролл Анкер выступить в его защиту. Сигрид Унсет полагала, что Хамбру просто не дано понять эту книгу, сама же она считала книгу «очень хорошей» и правдивой. По ее мнению, эротические сцены нельзя вырывать из контекста. И вообще большинство «книжек для девочек-подростков» гораздо более аморальны, чем произведение Сандемусе. Сигрид Унсет и К. Ю. Хамбру схлестнулись во второй раз. Казалось, оба получали удовольствие от словесных перепалок. Нини Ролл Анкер считала книгу «оригинальной и ценной», а выпады Хамбру против автора — оскорбительными и необъективными.

Несмотря на активное вмешательство авторитетных представительниц Союза писателей, Хамбру оправдали. Сандемусе пришлось смириться с решением суда, который посчитал, что, хотя книга Сандемусе и получила крайне субъективную оценку, критик никак не задел лично самого автора. Сигрид Унсет высоко ценила творчество Сандемусе и рекомендовала его произведения Кнопфу. Правда, пока ей не удалось убедить Кнопфа опубликовать последний роман Сандемусе, но «Беглец пересекает свой след» был издан по ее инициативе в 1936 году. Она, как и обещала, написала предисловие к англоязычной версии. Сигрид Унсет считала, что Сандемусе очень точно и откровенно изобразил, «почему нам не хватает сил, чтобы преодолеть беды нашего времени»[639], особенно ему удалось описание городка Янте{91}и рассказ о детстве, она считала их «гениальными».

Сигрид Унсет неустанно предлагала Кнопфу все новых скандинавских и норвежских писателей. Особенно она ратовала за финского писателя Франса Эмиля Силланпя, считая его достойным номинантом на Нобелевскую премию по литературе, хвалила она также и Муа Мартинсон. Творчество Ивара Лу-Юханссона тоже, как она считала, достойно внимания Альфреда А. Кнопфа. В письме к чете издателей, отправленном накануне Рождества, она прокомментировала решение Нобелевского комитета присудить премию Перл С. Бак: «Мы все были очень удивлены. Книги Перл С. Бак, безусловно, „all right“, но вряд ли заслуживают Нобелевской премии… Я надеялась, что в этот раз премию получат Силланпя, Уилла Кэсер или Улав Дун».

Ее по-прежнему волновали события «Хрустальной ночи». «Ситуация в Германии не позволяет сосредоточиться на работе», — писала она[640], фактически оправдываясь, что не издала ни одной книги в этом году. Но повторяла, что чрезвычайно довольна названием последнего сборника статей — «Men, women and places».

И в этом году Сигрид Унсет не написала новую книгу. Правда, она почти закончила три главы своего труда для «Истории культуры Норвегии». Глава «Приходская церковь» публиковалась под названием «Пасторская жизнь и целибат в средневековой Норвегии» в нескольких газетах. Две другие главы — «Жизнь в монастыре» и «Путями паломников» были написаны по следам исторических хроник. Она щедро и остроумно делилась своими обширными познаниями, ее безраздельно захватили судьбы реальных персонажей, которые странствовали по миру в разные времена. Такие, как, например, Рагнхильд из Бергена. «Она прибегла к колдовству, чтобы разлучить своего любовника с женой, но, на ее счастье, она жила в те времена, когда процессы над ведьмами еще проводились в рамках здравого смысла и закона. Священник Аудфинн не позволил светским властям утопить девушку и отправил ее в паломничество как кающуюся грешницу»[641]. Собственные статьи и обстоятельная критика творчества других писателей доказывают, что Унсет по-прежнему много читает. Ее высказывания о книге Петера Шиндлера «Суть монашества эпохи викингов в Англии, Ирландии и Франции» цитировали многие издания. Она занималась этой кропотливой работой и неподатливой рукописью, и при этом умудрялась исполнять функции председателя Союза писателей, хотя порой ее можно было упрекнуть в чрезмерной субъективности и властности.

Случалось, что Сигрид Унсет отказывалась подходить к «телефонному монстру». Иногда звонил, например, секретарь Союза писателей Хокон Болстад, чтобы срочно посоветоваться по какому-нибудь важному делу. Но писательница была неумолима: несмотря ни на что, она зависела от доходов и не могла прерывать работу.

— Я же должна издавать каждый год по книге — мне ведь приходится всех содержать! — так без экивоков объясняла она свое поведение окружающим. Даже домработницам порой казалось, что она нарушает все правила этикета, когда отказывается подходить к телефону или принимать гостей, стоящих уже у дверей[642]. Даже самым дорогим гостям она порой оказывала весьма недружелюбный холодный прием. Взять хотя бы ее любимых племянниц, которые иногда жили у нее. Шарлотта, одна из дочерей-близнецов Сигне, жила у Унсет какое-то время, когда подумывала получить образование по части книжного или издательского дела. Тетя Сигрид от всей души поддерживала ее и помогла устроиться на работу в книжный магазин Лиллехаммера. Она с энтузиазмом давала советы — начиная с того, как нужно упаковывать книги, и кончая тем, какие книги племяннице следует читать. Несмотря на такую сердечную заботу, любимая племянница не отваживалась постучать в дверь ее кабинета без уважительной причины или обратиться к ней не во время трапезы. То же самое касалось ее сестры Сигрид, которая помогала наводить порядок в библиотеке. Иногда из кабинета Унсет доносилось приглушенное «Войдите!», но вошедшего она встречала отсутствующим взглядом, не отвечала на вопросы. И непрошеный гость вынужден был ретироваться. Так или иначе, Сигрид Унсет жила своей жизнью, другим не позволялось вторгаться на ее территорию[643].

Три дочери Сигне — две близняшки и их младшая сестра Сигне привыкли, что тетя Сигрид попеременно то баловала их, то вела себя властно и высокомерно. Они потеряли счет всем рождественским праздникам и каникулам, которые они провели в Бьеркебеке, они чувствовали себя скорее родными, нежели двоюродными сестрами Андерса, Моссе и Ханса. Тетя всегда отличалась щедростью. И даже героиня ее романа Йенни говорит: «Лучше терпеть недостаток в самом необходимом, чем никогда в жизни не позволить себе маленькой роскоши»[644]. Таково было и кредо бабушки Шарлотты, она тоже полагала, что лучше лишний раз пойти в театр или приобрести какие-то забавные книжки, а потом вполне можно перебиться и кашей. Когда они гостили у тети, та требовала от них беспрекословного подчинения и дисциплины, зато по праздникам тетя Сигрид могла купить пять сотен сигарет себе и неограниченное количество лимонада детям, гостившим в Бьеркебеке. Перед выпускными экзаменами она велела сестре Сигне посадить близняшек в поезд до Лиллехаммера:

— Пришли их сюда, я их приодену!

Девочек нарядили — роскошно и элегантно. Особенно тетю радовало то, что и Шарлотта, и Сигрид проявляли интерес к миру ее книг, словно это были ее собственные дети.

Когда шведская писательница Алиса Лютткенс прислала письмо, в котором благодарила за гостеприимство в Бьеркебеке, оно заканчивалось восторженным возгласом: «Ты как горячий источник!»[645]Унсет щедро дарила радость своим племянницам и никогда не обходилась с ними как с Хансом, которому везло далеко не всегда. Зато племянницы могли вмешаться, когда мать с сыном ссорились, а Ханс чувствовал себя как дома у них в Осло — так же как племянницы в Бьеркебеке. Тетя Сигрид была настоящим источником вдохновения, она находила интересные и редкие книги и помогала составить список обязательной литературы, когда в конце концов Шарлотта решила заняться археологией, а Сигрид — английским языком.

Между тем ситуация в Европе накалялась. Сигрид Унсет из последних сил пыталась достучаться до общества, ей хотелось коллективного «вмешательства и пробуждения». Она написала об одной из немногих книг, предостерегавших об опасности нацизма, а именно о книге Рагнара Волла «Человек в поисках точки опоры». Она, правда, роптала, что книге не хватает эпической мощи: «Волл начал писать свою книгу давно, а закончил после великого семейного примирения режимов Гитлера и Сталина»[646]. И все же она считала, что Воллу удалось изобразить «мир, в котором любой отдельный человек — ноль, а ноль плюс ноль будет ноль; и в итоге получится ноль, как ни старайся его складывать или умножать на миллионы»[647].

Унсет волновало и будущее Финляндии, и судьбы евреев. Она снова написала своему коллеге и другу Ярлу Хеммеру в Хельсинки. Она сообщила, что получает постоянные сводки от «евреев из стран, где преследования обретают все более трагический оборот, особенно в Венгрии. Хуже всего дела обстоят с евреями-католиками, а таких много, немало католических священников и монахинь являются евреями по крови. <…> Среди них как раз можно найти лучших священников из всех тех, кого я знала, <…> им присуще смирение, они готовы страдать — за свою национальность и за свою веру»[648]. Она с горечью признавала, что не может помочь всем, кому хотелось бы.

А что еще она могла сделать? Ведь она так ненавидела публичные выступления. Конечно, в конце концов Унсет решила, что ей следует использовать свой авторитет, чтобы выразить протест против надвигающейся угрозы. В отчаянии она отправляет Андерсу письмо, в котором предостерегает об опасности «немецкой чумы». Особенность «характера среднестатистических немцев» заключается в том, объясняла Унсет, что они позволили одержимым жаждой власти и ограниченным личностям силой захватить власть. «Потому что у них нет понятия чести, потому что они лживы, они эмоциональные эксгибиционисты».

Для нее нацизм воплощал жажду среднего класса возвыситься, «потому что иначе их заставили бы мыслить, а не жить в воображаемом мире. <…> Немцы походят на раков, им необходимы панцирь и организация, потому что отдельные индивиды бесхребетны, они покрыты мерзкой сентиментальной слизью индивидуализма»[649]. Она считала, что Муссолини, несмотря ни на что, «гораздо более здравомыслящий человек, чем Гитлер, и он понял — „the odds are against us“{92}»[650].

Что касается ее самой, то она жаловалась на самочувствие, на то, что здоровье не становится лучше, на отсутствие сил: «если уж человек измотан, он измотан».

Рождество было необычным — спокойным и беспокойным одновременно. Привычное течение праздника нарушило то, что Матея слегла с люмбаго. Когда в канун Нового года у Моссе случился припадок, жених Матеи, Фредрик Бё, отнес ее наверх. К счастью, домработница Мари Муэн тоже оказывала посильную помощь. Но Моссе больше не встала.

Эти первые январские дни 1939 года резко изменили жизнь Сигрид Унсет. Как бы то ни было, эта миловидная физически развитая девушка всегда оставалась для нее маленькойenfant de Dieu,была ей очень дорога. Она всегда понимала, что вряд ли Моссе суждено прожить долгую жизнь, — и, наверное, даже надеялась на это. Сама Сигрид Унсет боялась умереть раньше своей дочери, которая всегда нуждалась в поддержке и уходе. И поэтому в глубине души даже хотела, чтобы дочь умерла раньше. Но представить себе жизнь без своей Моссе в Бьеркебеке? Нет, это невозможно.

Унсет смотрела на нее во время ночных бдений, и сама мысль о том, что близится конец, казалась ей невероятной. «Она лежала притихшая, с приоткрытыми глазами, но без сознания, и дышала часто и прерывисто. <…> Я вообще не отходила от нее, и все равно я не знаю точно, когда она сделала свой последний вдох, так тихо все это произошло»[651].

Лишь часом позже, когда Унсет вместе с Мари Муэн прибирала и омывала свою дочь, ей показалось, что печать болезни исчезла с ее лица; смерть почти выпрямила искривленную, скрюченную спину, кожа стала гладкой и белой, как алебастр. Красиво очерченные губы словно застыли в легкой улыбке. Ей казалось, что Моссе в первый раз выглядела как взрослая девушка, высокая, изящная и прекрасная.

«Когда мы положили ее в гроб, наряженную невестой, усыпанную цветами, в миртовом венке, с вуалью, она казалась просто красавицей, как икона», — написала она старшему сыну Андерсу в Англию[652]. Хансу тоже так казалось. Его старшая сестра, из-за которой он часто переживал — особенно ему не хотелось, чтобы его друзья видели, как она бьется в приступах, — превратилась в маленькую прекрасную принцессу. «Он навещал ее много раз — и после обеда, и ночью. Мне бы хотелось, чтобы ты тоже смог попрощаться с ней, но я устроила так, что ее отвезут в часовню Меснали уже в пятницу — больше всего я хочу, чтобы, когда я увижу ее в последний раз, она выглядела такой же красавицей, какой она была короткое время после смерти», — объясняла она сыну, который не успевал приехать домой на похороны[653].

Сигрид Унсет приобрела два места на кладбище у часовни Меснали. Сюда она вместе со своей Моссе так часто совершала прогулки на машине, она знала, что белые ветреницы будут цвести здесь уже через несколько месяцев. Здесь же со временем найдется место и для нее. Январская тьма легла на деревушку, когда они пробирались через «невообразимое количество снега» по узким тропинкам. После утомительной поездки Фредрику Бё пришлось идти впереди со светильником, потому что в часовне не было электрического освещения и отапливалась она дровами. «Можно сказать, что все оказалось не так мрачно, как можно было предположить. Вокруг было белым-бело от свежего снега. Дорогу расчищали, но никто не проходил по ней с тех пор, как выпал снег, так что пробираться было все равно нелегко. Небольшой каменный свод под церковным клиросом, под которым поставили гроб, выглядел не так зловеще, как обычно в подобных часовнях. Словно в целом мире остались только эта церковь и лес за ней, а кругом тишина и белый снег»[654].

Сварстад пришел на отпевание — Сигрид Унсет показалось, что он выглядел «беспомощным и потерянным», когда сказал, что не хочет присутствовать на самих похоронах: «Я подумала, что он не хочет присутствовать на католических похоронах, так что не стала ничего говорить. Моссе собирались хоронить по погребальному обряду для невинных детей, то есть без печали и скорби, а это могло быть очень болезненно для того, кто не разделяет нашу веру в то, что она сейчас пребывает в раю»[655]. Она также написала первой няне Моссе — Мэри (Андерсен) Стендал и рассказала о том, что Моссе мирно отошла в мир иной. Ни Мэри, ни прикованная к постели Матея не смогли проводить Моссе в последний путь.

Но Сварстад все же пришел на похороны. Колокола звенели как на свадьбу, часовня была украшена огромным количеством цветов, а снег все шел и шел. «Никого почти не было, только отец, Ханс, я, Эйлиф и Луиза», когда они прощались с той, которая «следует за Агнцем, куда бы Он ни пошел»[656]{93}. Унсет всегда знала, что «всего лишь ненадолго одолжила ее у Господа».

Теперь, после ухода Моссе, все изменилось. Сигрид Унсет не могла не отметить, что раньше весь уклад жизни в Бьеркебеке основывался на том, чтобы Моссе было удобно. А теперь никто, кроме самых близких, не знал, что она умерла. Сигрид Унсет не хотела никаких некрологов в газетах, никаких публичных упоминаний о смерти дочери вообще. Она лично написала всем, кому сочла необходимым сообщить, например Регине Нурманн, своей крестной матери, и монахиням «Дома Святой Катарины»: «И все же я рада, что она ушла раньше меня, и благодарна Господу нашему, что он позволил ей пробыть со мной так долго и в конце концов забрал ее к себе»[657].

Унсет словно готовилась к новому этапу жизни. «Когда и ты, и Тулла сможете справиться без меня», — писала она Андерсу, объясняя, что теперь все изменится[658]. Она рассчитывала, что Андерс вернется домой в этом году, чтобы жениться на своей Гунвор. Возможно, в глубине души она и не рассчитывала, что ее мать переживет этот год. После удара ей понадобился уход. Престарелая Шарлотта Унсет все чаще не могла различить грань между явью и сном. Всю жизнь ее мучили жестокие кошмары, но сейчас она кричала так, будто оказалась в Дантовом Аду. Иногда только отец Ваннёвиль мог успокоить ее и немного облегчить ношу Сигне. Сторонние сиделки вызывали у матери только приступы ярости и крик.

Сигрид Унсет знала, что очень скоро ей удастся сбросить с себя весь этот груз ответственности. Наконец-то она освободится от всех домашних забот. Снова она вернулась к мысли о поездке в Америку. Она ощущала прямо-таки «чемоданное настроение».

В рамках расширяющегося сотрудничества писателей Скандинавии было решено проводить общие чтения. Шведская писательница Алиса Лютткенс, с которой Сигрид Унсет успела подружиться, загорелась этой идеей и вскоре после визита в Бьеркебек пригласила коллег к себе в Стокгольм на вечер норвежской литературы. Вместе с Унсет поехали Юхан Фалкбергет, Арнульф Эверланн, Херман Вильденвей и Туре Эрьясэтер.

кричал Арнульф Эверланн со сцены в переполненный Концертный зал.

В этих стихах Эверланн выразил отчаяние, которое испытывала и сама Унсет: в Норвегии наступило зловещее затишье. Конечно, не в Бьеркебеке и не в доме Эверланна, но в жизни большинства тех, кого Рабочая партия пыталась объединить под лозунгом «Весь народ — на работу». Но как же это случилось, почему никто не забил тревогу, ведь беда вплотную приблизилась к порогу? Возможно, потому, что всем казалось — их минует чаша сия, к ним это не имеет никакого отношения. А судьбы евреев или гонимых писателей — это частные случаи.

Несмотря на раздражавшую писательницу всеобщую апатию, характерную и для Швеции, и для Дании, Сигрид Унсет забавляло внимание шведских журналистов. И на сей раз она запасла для них пару колкостей:

— Я всегда плохо думала о мужчинах!

Вокруг все умолкли.

— Да, потому что они всегда находились в подчинении, за ними всегда кто-то приглядывал, так мне кажется. Женским вопросом озадачены лишь единицы, но среднестатистический мужчина, как я вижу, самое беззащитное из всех домашних животных…[659]

К этому моменту вышла статья: «Сигрид Унсет пишет детектив? Откровенные признания для стокгольмской газеты»[660]. Автор статьи никак не мог поверить, что Сигрид Унсет решила обратиться к криминальному жанру: «Честно говоря, невероятно! Сигрид Унсет и гангстеры! Сигрид Унсет и детектив!» Но ведь Сигрид Унсет никогда не говорила заранее о своих творческих планах, так что она, вероятно, просто «улыбнулась хитрой загадочной улыбкой». Однако эти слухи о детективах циркулировали и по многим норвежским газетам; кстати, авторы статей даже позволили себе пофантазировать, каким будет сюжет: труп будет найден в горах, и любопытно, не пасынок ли с хутора будет убийцей. Всего будет семь глав.

А на самом деле писательница в одной из шведских газет просто положительно отозвалась о жанре детектива:

— Детективы — прекрасный отдых, если они хороши, — считает Сигрид Унсет. — И не должно быть очень много пальбы, один-два выстрела я могу вытерпеть, но они не должны сливаться в непрерывную канонаду[661].

Однако настоящий сюрприз ждал читателей и журналистов очень скоро, через неделю-другую. 27 февраля 1939 года в «Литературном журнале Бонниера» была опубликована первая глава из романа о жизни XVIII века под заголовком «Мадам Дортея» за подписью Сигрид Унсет. Но, как обычно, писательница не озвучивала свои планы и предоставила журналистам размышлять, будет ли это началом новой романной эпопеи. Она продолжила свой лекционный тур, и всюду ее ждали переполненные аудитории — и в Гётеборге, и в Боросе. Ее забавляло, что удалось направить стокгольмских журналистов по ложному следу.

Несмотря на вечную суматоху и суету, которую сулила должность главы Союза писателей, Унсет согласилась на переизбрание, которое прошло единогласно: «Конечно, я слишком устала для того, чтобы продолжать трудиться на этом изнурительном поприще. И все же мне придется согласиться снова занять пост председателя Союза норвежских писателей, раз уж меня переизбрали. Нельзя отрицать тот факт, что я использую весь свой авторитет на благо Союза», — писала она Андерсу накануне выборов[662].

Ее воодушевляла идея объединения и сотрудничества скандинавских писателей. Уже в марте Сигрид Унсет настояла на том, чтобы шведские писатели нанесли в Норвегию ответный визит. Карин Бойе, Юханнес Эдфельд, Ивар Лу-Юханссон, Бертиль Мальмберг и Вильхельм Муберг выступили с докладами в актовом зале университета. Сама Сигрид Унсет выступила с приветственной речью под девизом «Культурное наследие в опасности». Ее доклад прозвучал так же откровенно и с таким же эмоциональным накалом, как стихи, которые Эверланн читал в Стокгольме. Она подчеркнула, что сейчас больше, чем когда-либо, всем северным странам важно объединиться и держаться вместе, только так можно противостоять варварству и тирании — «единым скандинавским гуманитарным фронтом».

Объединение «Скандинавия» организовывало по всей стране встречи со шведскими писателями. Карин Бойе встречалась с читателями в Лиллехаммере. Сигрид Унсет давно была заочно знакома с ее творчеством, а теперь познакомилась и с самим автором. Карин Бойе произвела сильнейшее впечатление на хозяйку Бьеркебека.

К Сигрид Унсет постоянно обращались с просьбами и мольбами о помощи. «Я получаю письма почти каждый день — от беженцев и от тех несчастных, кто оказался в оккупированных странах. И как им объяснить, что мое слово — не закон в моей стране, что я не могу получить для них разрешения на въезд. Я просто в отчаянии»[663]. Она, конечно, тяготилась тем, что ее возможности столь ограниченны.

Хотя Унсет устала, а зима казалась бесконечно длинной, ее постоянно мучило ощущение того, что она сделала не все, что могла. Иногда она позволяла себе пожаловаться старшему сыну: «Стареть больно, <…> но я бесконечно счастлива, потому что врачи говорят, у меня нет причин для опасений, я проживу еще очень-очень долго и стану намного старше, чем сейчас»[664]. Хотя сама она не слишком-то верила в то, что проживет очень долго. Моссе ушла, скоро и она последует за ней. А Андерсу, кстати говоря, следует почаще вспоминать о своем отце, считала она.

Ледяные розы на оконном стекле никак не хотели таять. «Девять месяцев зимы и три месяца холодов», — так описывала Унсет скандинавский стиль жизни, выступая перед шведскими писателями[665]. Она также призналась, что жизнь научила ее «всегда давать отпор, если кто-то задевает ее интересы. Норвежцы всегда так поступают». На письменном столе медленно росла стопка рукописных листов; так начинал свою жизнь роман «Мадам Дортея». И все же весна 1939 года чересчур запаздывала. Только цветы на окнах «немного ожили, а синица начала распевать весенние трели»[666].

Сигрид Унсет позволяла себе отвлечься от жизни XVIII века и спускалась в подвал за цветами, которым так не хватало весеннего солнца. Она пересаживала кактусы и другие растения, пока руки отдыхали от пишущей машинки.

«Сигрид Унсет переехала в Нутодден», — утверждала одна из газет в Шеене 1 апреля. Здесь же размещалось некое воображаемое интервью, в котором Сигрид Унсет упрекали в том, что она капризничает и избегает общаться с прессой. Статья так развеселила ее, что Унсет положила ее в свой коричневый конверт для газетных вырезок. Теперь она все чаще думала не о переезде, но о путешествии. Возможно, ее даже радовала мысль о том, что Гунвор и Андерс скоро полностью освоятся в Бьеркебеке.

Унсет часто получала письма от американского издателя, и в конце концов ей захотелось пересечь Атлантический океан. Круг ее читателей в США постоянно расширялся. Кнопф следил за тем, чтобы ее статьи и эссе публиковались в американских журналах. Он сообщил, что ее статья о Марджери Кемп будет опубликована в журнале «Америкен Мантли». Кнопф попросил разрешения сократить статью для журнала, она согласилась, но с условием, что в книгу будет включена полная версия[667]. Она написала это произведение по следам недавно обнаруженного манускрипта с мемуарами загадочной Марджери Кемп, знаменитой затворницы и паломницы. Сигрид Унсет с большим воодушевлением писала о судьбе этой неординарной женщины XVI века. «Вот ведь какая незадача — после Реформации, да и во всем пространстве за пределами католических культурных традиций, люди попросту забыли, что во всей католической Западной Европе никто никогда не считал, что писать книги — более „неженское“ дело, чем печь хлеб. Напротив, никого тогда не смущало, что женщины занимали ученые должности и умели обращаться с пером и чернилами»[668].

В этом эссе Сигрид Унсет откровенно восхищается учеными женщинами-«подвижницами»: «Но Марджери Кемп не была святой, во всяком случае в тот период своей жизни, о котором повествуют ее мемуары. Она ясно видела свои пороки и немощь и мужественно преодолевала их»[669]. Написав это эссе, Сигрид Унсет обрела новых друзей и почитателей. Она стояла на пороге нового этапа своей жизни и была готова отправиться в путешествие.

Они оба родились в мае. Она — 20-го, он — 22-го, с разницей в 13 лет. Скоро Сварстаду исполнится 70 лет. Сама она не стала отмечать свое пятидесятилетие. А сейчас и Сварстад решил избежать торжеств. 11 апреля он взошел на борт шведского судна «Вингаланд», чтобы совершить круиз по Средиземному морю. Он намеревался вернуться домой уже после своего дня рождения. Сигрид Унсет считала, что ее экс-муж «переживает из-за возраста сильнее, чем большинство женщин»[670]. У Сварстада явно были деньги и силы, чтобы посетить их любимую Италию, пересечь ее и добраться до Касабланки. После этого сесть на верблюда и созерцать знаменитые египетские пирамиды. Конечно, интерес и внимание к юбилею Сварстада были не так велики, как к пятидесятилетию Сигрид Унсет. Но судьба распорядилась так, что его картины снова неплохо продавались. Беседуя со своей сестрой Сигне, Унсет не смогла удержаться от колкостей в его адрес. Теперь он тратит массу денег на свои развлечения, уж не решил ли он переложить все материальные заботы о детях на ее плечи? Сестра была согласна с тем, что, возможно, Сварстад легко отделался при разводе. И все же Сигне считала своим долгом гасить эти часто повторяющиеся вспышки раздражения. В письмах коллегам и друзьям Сигрид Унсет называла это «брать на себя чужую ношу»[671]. Она ни от кого не скрывала, что она, как ей казалось, возложила на себя слишком большую ответственность — за общих и приемных детей, за дом и доходы. Ей пришлось многое тащить на себе, гораздо больше, чем она могла выдержать: «Это несложно, пока ты молода, но однажды замечаешь: ты слишком рано постарела, просто потому что все время пытаешься сделать за год работу, которая рассчитана на два года. Потому и стареешь разом на два года, а не на год»[672].

В число тех, кого Сигрид Унсет считала нахлебниками и приживалами, она включила и собственную мать. Ее раздражало, что мать тянет все жилы из сестры. Тем не менее писательница была искренне огорчена, когда приехала в Осло навестить прикованную к постели мать, которая была уже почти без сознания. Ее сестра Сигне буквально валилась с ног от усталости, на ней лица не было. А ведь еще совсем недавно день рождения матери отмечали шампанским и цветами. Но сейчас, когда мать больше не узнавала ее, Сигрид Унсет решила, что это конец. Она поехала в «Дом Святой Катарины», чтобы сообщить об этом Эббе, которая по-прежнему жила там почти постоянно. Через несколько дней, 26 августа, Шарлотта Унсет умерла.

До начала новой войны она не дожила каких-то несколько дней. Узнав о войне, Сигрид Унсет, как истинная дочь своей матери, сказала сестре: «Слава Богу, наша мать не дожила до этого дня!» Ведь Шарлотта до конца жизни рассказывала, как она еще маленькой девятилетней девочкой ложилась на землю, чтобы услышать отзвуки пушечной канонады у Дюббеля в 1864 году, когда немцы напали на Данию[673].

Если Бьеркебек опустел без Моссе, то теперь, после смерти матери, и Осло стал другим. Приезжая в Осло, она всегда навещала свою мать, которая очень радовалась конфетам и цветам. И сама Сигрид Унсет, и окружающие часто называли ее дочерью своего отца. Возможно, потому что как автор исторических романов Сигрид отдала дань уважения профессии отца — Ингвальда Унсета. Но она не отрицала, что и с матерью у них было немало общего[674]. Часто в героинях ее новелл и романов угадываются черты ее матери. Овдовев, Шарлотта вызывала восхищение, поскольку умудрялась, несмотря на скромный достаток, всегда содержать дом в порядке и чистоте. Такова и героиня романа «Весна» — Роза Вегнер. «Тебе, скорее всего, понравится эта книга, мама», — эти слова она адресовала матери, подарив ей авторский экземпляр первого издания.

Позже, осенью того же года, умер собрат по перу, которого она ценила выше всех: Улав Дун. Они дебютировали почти одновременно, в один год. И на протяжении многих лет она не уставала повторять, что он достойный претендент на Нобелевскую премию. Всякий раз, как они с матерью беседовали о литературе, она называла его величайшим писателем Норвегии.

— Ты не можешь говорить так, Сигрид, пока жив Гамсун! — возражала ее больная мать.

— Вот именно что могу, — парировала дочь.

Сигрид Унсет нисколько не сомневалась, что Улаву Дуну давно следовало бы присудить Нобелевскую премию по литературе. Дун был очень популярен в Германии, но занял достойную уважения позицию — по отношению и к нацизму, и к делу Осецкого. Возможно, Дуну даже в каком-то смысле повезло — ему не довелось пережить времена, когда все, что он любил и перед чем благоговел, было «осквернено и разлетелось вдребезги от ударов кнута, свист которого снова разносится над миром». Таков был пафос ее речи на церемонии прощания с «певцом Трёнделага».

— Как горько сознавать, что он умолк, что он — такой великий гений, оставил нас, несчастных сирот, на этой земле. В наши жестокие времена его творчество призывало к милосердию и сочувствию, утешало сердца человеческие…

Потом она опустила на гроб венок с надписью «Величайшему писателю Норвегии».

В этом году Сигрид Унсет ждала еще одна утрата. Регина Нурманн тоже покинула ее: «В своем искусстве она воплотила весь Нурланн — северян, уединенно живущих в бедных рыбацких поселках и в больших усадьбах у моря, приморских и горных саамов. Она радушно принимала их у себя — и живых, и мертвых: отцов, похороненных на кладбище и сгинувших в море, драугов, троллей, привидений, ангелов и святых, Петтера Дасса и Мейска{94}, животных, обитавших на суше и в море, березу с зеленого склона, дикий горошек, растущий на песчаном склоне».

Регина жила на улице Стенсгатен, и Сигрид Унсет, навещая свою гостеприимную подругу, всегда с удовольствием прогуливалась по улице своего детства.

«Она щедро делилась с нами дружелюбием, остроумием и добрым юмором. Сидя за ее столом, вкушая пищу из ее рук и вино из ее кубка, мы согревались, и радовались, и понимали, что она сполна испытала, насколько опасно человеку обитать там, где не хватает доброты и радости»[675].

Все лето Унсет провела за чтением рукописи и корректур «Мадам Дортеи». «Да, я снова принялась за роман, который начала несколько лет назад, — делилась она с Кнопфом. — Но многое отвлекало меня, например поездка в Швецию». Впрочем, это даже пошло на пользу — готовясь к лекциям, она перечитала многое из того, что написала со времен поездки в Северную Норвегию, и первые черновики семейного романа о жизни XVIII века: «Однажды я не знала, что бы такое почитать. И тогда я вытащила старые рукописи, перечитала их и начала переписывать. И внезапно я почувствовала, что начала писать новую книгу»[676]. Она признавалась, что надеется завершить роман до Рождества. Конечно, смерть Моссе и матери потребовала от нее колоссальных эмоциональных затрат. К тому же она очень переживала за судьбы Европы: «Будущее кажется все более и более угрожающим»[677].

К осени главы романа уже приобрели вполне конкретную форму. Основой книги должны были стать биографии ее предков, «но персонажи романа вели себя по-своему, а вовсе не так, как их прототипы»[678].

Все началось с того, что ее старая тетя Сигне рассказала о своем отце и прадеде, портрет которого висел в раме под стеклом в старой усадьбе в Калуннборге. Портреты Вильгельма Адольфа Ворсё и Леопольдины Шарлотты Ворсё маленькая Сигрид использовала в качестве моделей для фигурок своего кукольного театра, а теперь они стали прототипами героев ее нового романа. Вильгельм Адольф вырос в Норвегии, его отец был управляющим на чугунолитейном заводе неподалеку от Ларвика. А сам он стал приходским священником в Ютландии — этот приход в районе Виборга она посетила во время одной из своих поездок в Данию более пятнадцати лет назад.

Унсет пыталась восстановить историю жизни нурланнских родственников и во время поездки в Шотландию. А роман она начала с описания детства своего прадеда близ Ларвика. Затем пути персонажей разошлись. Сейчас ей казалось, что она вернулась в старые добрые времена. Она часто избегала встреч с кем бы то ни было, никому не дозволялось отвлекать ее от работы.

В издательстве с нетерпением ждали окончания работы над рукописью. Вильям Нюгор с огромным энтузиазмом прочитал рукопись и заявил, что со времен трилогии о Кристин «Мадам Дортея» — самая гениальная книга Унсет. Главный редактор издательства Бюгге взялся за редактуру — ему предстоял нелегкий труд, поскольку он так и не осмелился потревожить небожительницу. Он обратился за помощью к адвокату Му, предварительно составив список своих замечаний, суть которых в основном сводилась к правописанию. В романе не использовалась ни норма 1917 года, ни более поздние правила. В ответ ему было сказано, что писательница намеренно «употребляла некоторые датские слова и выражения, чтобы сохранить колорит эпохи»[679].

— Вообще-то я намеревалась написать роман из истории нашей семьи, — объясняла она своим датским родственникам, — но когда я начала писать, все изменилось, без изменения остались разве что пара имен.

Пожилая тетушка Сигне Доротея Ворсё обладала исключительным талантом рассказывать сказки и истории, и память о ней Сигрид Унсет увековечила в романе «Мадам Дортея».

Газеты писали, что «роман — начало огромной эпопеи». Почему-то они не сомневались, что книгой «Мадам Дортея» Сигрид Унсет открыла новый цикл исторических романов. Вдова управляющего стекольным заводом неподалеку от Гаусдала, по имени которой названа книга, после смерти мужа вынуждена уехать и начать новую жизнь. И книга, конечно же, будет иметь продолжение, поскольку действие романа заканчивается накануне аукциона, на котором будет решена судьба имения.

В целом книгу приняли очень хорошо. Хотя и на сей раз не обошлось без обычных упреков по поводу стиля Сигрид Унсет. Кое-кому показалось, что действие романа чересчур затянуто и местами автор грешит канцеляризмами. Конечно же, и в этом романе писательница не изменила своим католическим воззрениям. Герой романа, немецкий стеклодув Шарлах, — католик, опора семьи. И не исключено, что маленький Бертель в одном из следующих томов станет монахом или католическим священником. Эта тема волновала многих.

«Книга сама по себе занятная, но старомодная», — писал Андреас Эриксен в газете «Арбейдерквиннен»[680].

«Судя по этой книге, Сигрид Унсет явно замахнулась на перспективу создания нескольких томов. И держит читателя в напряжении», — отозвалась ее бывшая подруга Барбра Ринг, попавшая к ней в немилость[681]. «Очарованию этого романа невозможно противиться», — признавался Винснес[682]. Книга раскупалась неплохо, но, увы, эпоха настоящего коммерческого успеха, похоже, осталась в прошлом. С годами и в Швеции, и в Дании ее творчество уже не вызывало былого интереса. Даже вполне доброжелательные отзывы критиков о «Мадам Дортее» не могли спасти положение. Со времен «Улава, сына Аудуна» тиражи сократились, только книга «Одиннадцать лет» еще пользовалась спросом. В Швеции годом раньше издательство «Нурстедс» отказалось переводить «Автопортреты и пейзажи», но сейчас «Мадам Дортея» вышла в шведском переводе. В Дании продавали норвежское издание. Чтобы компенсировать потери за утраченный немецкий книжный рынок, Эйлиф Му попробовал найти других иностранных издателей, которые могли бы заинтересоваться последним романом Сигрид Унсет, писательницы с мировым именем. Он уговорил Кристиана Эльстера написать увлекательную мини-биографию — «Некоторые стороны жизни Сигрид Унсет», основанную на письмах.

Сама Сигрид Унсет продолжала переписку с Альфредом А. Кнопфом и обращала его внимание на новые скандинавские книги по мере их выхода. «Мама выходит замуж» — отличная книга,very fine,так она отзывалась о новом романе Муа Мартинсон. Унсет также очень высоко ценила творчество Ивара Лу-Юханссона[683]. Часто ей удавалось убедить Кнопфа включить в издательские планы произведения тех или иных скандинавских писателей.

Эта осень в Бьеркебеке прошла под знаком творчества и покоя. Ханс, к ее удивлению, сдал экзамены и поступил в университет Осло. Ее сестра Сигне общалась с ним чаще, чем она сама. Андерс в августе вернулся домой, получив диплом инженера. Она надеялась на скорую свадьбу, но для начала ему пришлось подыскать постоянную работу. Он нашел временную работу на одном из автозаводов в Осло и снял комнату в столице, так что редко заглядывал в Бьеркебек. В свободное время он подрабатывал инструктором по стрельбе. Конечно, она не могла нарадоваться, что Андерс вернулся домой. Но откуда взяться предрождественскому настроению, когда в мире происходят такие события?

В ноябре Унсет получила вести из Финляндии. Неожиданно обнаружилось, что в переписке с финскими писателями они больше обсуждали, как выжить, а вовсе не судьбы литературы. Супружеская чета, писатели Ярл и Сага Хеммер, которых она знала еще с первой встречи скандинавских писателей, горячо благодарили за ее посылки, которые оказались как нельзя кстати. Только настоящая мать семейства, которая заботится о своих домочадцах и о доме, могла проявить такую предусмотрительность, с восторгом писали они. Но Сигрид Унсет по-прежнему считала свою помощь не слишком весомой.

Хадсон Строд, американский писатель, с которым она наладила контакты благодаря Кнопфу, приехал в Бьеркебек прямо из Финляндии. Все, что он поведал о советских жестокостях, очень расстроило и взволновало ее. Она хотела как-то помочь, внести свой вклад в судьбу Финляндии. Но что она могла сделать? В первую очередь она продала на аукционе свою Нобелевскую медаль и всю сумму — 25 000 крон — передала в фонд помощи Финляндии. После Рождества, которое показалось ей таким непривычным без Моссе и матери, она устроила так, что смогла принять нескольких финских детей в рамках программы помощи Финляндии.

В феврале на пороге ее дома стояли трое непоседливых и истощенных малышей. Они привезли с собой прошение от Комиссии по делам финских беженцев. Она подписала эту бумагу и пообещала позаботиться об Элми, Тойми и Эйри Койвула. Они были погодки, старшему из них исполнилось четыре года. Теперь у Матеи снова появилось много хлопот, а Сигрид Унсет могла с наслаждением прислушиваться к детским голосам и смеху из сада. Вместе они изучали финское произношение и осваивали самый необходимый для общения лексикон. У Сигрид Унсет появился еще один довод в пользу поездки в Америку. Она получила третье приглашение от Университета Дюка. Возможно, своей поездкой она могла бы хоть как-то помочь Финляндии? Правда, в беседе с Фредриком Поске, обсуждая свои планы, писательница обронила: «Бог знает, я совсем не хочу уезжать из дома сейчас, когда все так нестабильно, больше всего я хочу быть вблизи от своего дома и своих ребятишек»[684].

И Скандинавское общество, и литературный агент Кнопфа Кэрол Хилл начали планировать ее грандиозное турне. К марту 1940 года многое уже прояснилось, и ее просили в лекциях и выступлениях сконцентрироваться на трех ключевых темах: влияние войны на скандинавские страны, мировая политика и литература, роль женщин в искусстве и культуре. Поске одобрил планы, хотя Унсет и не была уверена, что ее голос будет услышан: «Конечно, я понимаю, что мне будет безумно сложно сделать что-то в Америке. <…> И все же я обязана, я должна попытаться…»[685]Нини Ролл Анкер она заявила, что постарается «всячески использовать свой престиж за границей»[686]. Унсет ненавидела публичность, но послала подробные автобиографические сведения в редакцию энциклопедии «Писатели XX века», когда ее об этом попросили. Нини Ролл Анкер получила разрешение использовать их частную переписку в качестве основы для биографической книги о ней. «Пусть мир узнает, что я никогда не верила в „святой эгоизм“ — ни у художников, ни у других людей»[687], — считала Унсет.

Американские газеты также проявляли интерес к ее возможному визиту. Многие из них опубликовали репортажи из Бьеркебека годичной давности, когда Эмили Рут Сквайре вместе с Хадсоном Стродом навещали Сигрид Унсет.

— Нет, у нее нет секретаря. А что может делать секретарь — только подписывать конверты? Да, она работает над новой книгой.

— Нет, она не слышала пения Кирстен Флагстад, нет, она терпеть не может Вагнера, она предпочитает Бетховена, нет, она не любит жить в отелях, да, она разрешила сфотографировать ее[688].

Бруклинская газета «Нурдиск тиденде» от 28 марта 1940 года сообщала, что в конце сентября ожидается визит Сигрид Унсет, которая начнет свое лекционное турне в начале ноября. Кнопф был воодушевлен и уже грезил вторым томом «Мадам Дортеи», на сей раз он предложил ей 20 % от суммы роялти. Эйлиф Му в ответном письме подтвердил, что, очевидно, второй том на подходе. Посол Америки в Норвегии, миссис Флоренс Борден Гарриман, тоже делала все, чтобы поездка была организована наилучшим образом. Третьего апреля 1940-го Сигрид Унсет заключила контракт. Ей предстояло совершить турне по всей Америке, и график поездки оказался очень напряженным.

В этом году писательница снова вернулась к теме, которая давно ее волновала: женский вопрос и сексуальная мораль. Вряд ли кто-либо из норвежских писателей создавал такие прочувственные эротические сцены, как Сигрид Унсет. Мало кто настолько углубился в изучение истинного характера наших инстинктов.

В статье «Христианство и половая мораль» она снова выступила против сексуального раскрепощения. Теперь, когда стало возможным предохраняться и избегать нежелательной беременности, интимная жизнь обесценилась, и Сигрид Унсет считала, что в этой ситуации проиграли прежде всего женщины. «И все-таки это „равноправие“ в высшей степени иллюзорно. Даже если мужчина признает женщину равноправным интимным партнером, им все же не удается жить полноценной сексуальной жизнью, ведь им приходится препятствовать своим детородным органам в выполнении их естественной задачи. Многие молодые девушки и женщины так и остаются старыми девами, поскольку не рожают»[689].

Эти «полудевственницы» обладают рядом дурных качеств, считала Сигрид Унсет. Это прежде всего склонность к сплетням, стремление вмешиваться в чужие дела, удовлетворение своих желаний обходными путями. «Они постоянно находятся в состоянии сексуального возбуждения. Они никак не могут понять, что женские органы не могут нормально развиваться, ведь раз в месяц организм готовится к продолжению жизни, недаром эти дни так сильно действуют на тело и душу всех женщин от переходного возраста до климакса».

Так резко и язвительно могла выступить только Сигрид Унсет: «Естественно, мужчины думают, что единственное, чего не хватало старым девам, так это составить себе впечатление о них как о любовниках».

Унсет спровоцировала общественные дебаты. Она вполне откровенно высказывалась о многих сторонах интимной жизни, эти вопросы вообще недостаточно освещались. «Вовсе не обязательно, что первые эротические переживания детства связаны с существом противоположного пола, и дружба между юношами часто окрашена в эротические тона. Вряд ли кто-либо рискнет с этим поспорить». Ее пространная и дерзкая статья вызвала бурю эмоций — и среди сторонников Лютера, и среди светских «эмансипе». Правда, чопорные католики так и не вышли на тропу войны. Унсет, кстати, не отрицала: у разных индивидов разная степень сексуальности. При этом она никого не осуждала — ни фривольных домработниц, ни гомосексуалистов. Но вывод сделала однозначный: семья — базовая ячейка общества.

Мир был объят пожаром войны. И война неумолимо приближалась к пределам Скандинавии.

Унсет поехала на встречу писателей в Осло, так называемую Финскую встречу, где и она, и Рональд Фанген выступили в поддержку отважной маленькой Финляндии, которая стала жертвой советской агрессии. Она перечислила гонорар, причитающийся за перевод «Мадам Дортеи», в Фонд помощи Финляндии. Впрочем, в субботу 6 апреля и сам Рональд Фанген стал для нее мишенью. Когда Унсет читала лекцию в Студенческом обществе, она подробно остановилась на эссе «Христианство и наше время» и книге «Христианская мировая революция» и увлечении Фангена идеологией «Оксфордской группы». Грузная, в красном платье почти до пят, она буквально покорила весь зал своей логикой и силой убеждения[690].

«Она похожа на героиню из саги, она начисто лишена жеманности», — так отозвался о председательнице Союза писателей один из студентов. Кстати, эта встреча была последним значительным культурным событием в свободной Норвегии[691].

На следующий день, в воскресенье, она ужинала у сестры Сигне со своими сыновьями. Они оба приехали прямо с добровольных военных сборов. Речь зашла о том, что война неизбежна.

Понедельник выдался очень хлопотным, Унсет ночевала в «Буннехеймене», все ворочалась и никак не могла уснуть. Во вторник, 9 апреля, ее разбудил вой сирен{95}. Это была воздушная тревога, немцы приближались к Осло. Из листовок стало ясно, что на аэродромы Хьеллер и Форнебю уже сброшены бомбы. Сигрид Унсет срочно отправилась на утреннюю мессу в церковь Святого Улава, туда пришло немного народу. Шум самолетов и грохот пулеметов казались звуковым сопровождением к какому-то абсурдному спектаклю. Истребители люфтваффе кружили над всей страной. Андерс и Ханс встретили ее у отеля, Андерс обзавелся оружием и рюкзаком. Ханс должен был поехать вместе с ней на поезде в Лиллехаммер, чтобы записаться там в отряд добровольцев. При этом оба ее сына знали наверняка, что встретят немцев как положено, но только Андерс решил пойти на военную службу и сразу же узнал, куда ему следует обратиться.

Унсет сидела на чемодане в переполненном поезде. Они миновали Эйдсволл и уже ехали вдоль озера Мьёса. Началась бомбежка, и поезд стало трясти, стекла в окнах вагонов задрожали, но уцелели. В конце концов после многочисленных остановок они добрались до Лиллехаммера.

Что теперь будет с ее двумя сыновьями и тремя финскими детьми? Немецкие самолеты бороздили небо над домом. Сигрид Унсет взяла троих малышей в гостиную, самого младшего она посадила на колени, чтобы немного успокоить. Андерс зашел на пару часов, чтобы поспать, а малыши мирно сопели в гостиной. На следующее утро сияло яркое апрельское солнце, и от этого все казалось еще более нереальным. Ханс вместе с Уле Хенриком Му записался в медицинский батальон, сама она подрядилась на секретарскую работу, ее назначили почтовым цензором. Она попросила сестру, чтобы та через Алису Лютткенс разместила финских малышей у Ингеборг Мёллер — в Гаусдале будет безопаснее. В Бьеркебеке приютили спасавшегося бегством немецкого священника, но она не слишком баловала своим общением человека, который олицетворял для нее все немецкое. Вечера Унсет проводила в одиночестве и тревоге, она писала лаконичные письма: «Дорогая Рагнхильд, ты, конечно, понимаешь, что я не могу писать тебе обстоятельных писем отсюда, но все же в нескольких словах хочу тебе сообщить, что у нас все хорошо. Сейчас мы с Теей дома одни, это значит, что Тея почти все дни проводит одна, потому что я устроилась на работу, на полный рабочий день, на почту, служу отечеству. Сейчас очень важно быть крайне занятой»[692].

Она просила сестру сообщить Алисе Лютткенс, что финские дети размещены у Ингеборг Мёллер. Многие могли бы пожелать пропустить этот отрезок мировой истории, думала она, такие мысли часто приходили ей в голову на похоронах близких. Однажды, когда немецкий транспортный самолет резко начал снижаться, ей, немецкому священнику и Матее пришлось срочно ретироваться вниз, в подвал Бьеркебека. С грохотом самолет упал прямо на лужайку перед ее домом. Командир экипажа застрелился, а весь экипаж захватили в плен. Но радость дозорных в Сместадмуене была недолгой.

Уже 20 апреля пришло известие, что немцы приближаются к Лиллехаммеру. Немецкого священника уже перевезли в Швецию, теперь следовало эвакуировать и саму Сигрид Унсет — самую ярую в стране антифашистку. Вся ночь прошла в спешных сборах, она лихорадочно сжигала письма и бумаги, а наутро ее отвезли в Хундорп. Там ректор высшей народной школы Лисе Стаури оказала ей очень сердечный прием. Они были уже знакомы, их объединяла любовь к народным танцам.

— Боже мой, да это же сама Сигрид Унсет! Ей нужно налить крепкого кофе! — увидев ее, воскликнула Лисе Стаури[693].

Здесь в старой усадьбе Гудбрандсдала ее ждал Фредрик Поске вместе с семьей и еще с одним знакомым — доктором Андерсом Вюллером. Им предстояло всем вместе отправиться на север, чтобы пересечь границу со Швецией. Карл Юаким Хамбру уже находился там, в Швеции, его пламенные радиовыступления призывали людей оказывать сопротивление немцам. Сигрид Унсет и Фредрику Поске на следующий день тоже предстояло обратиться по радио к своим соотечественникам из импровизированной студии в Отте.

Эта измученная компания в Хундорпе больше, чем самих немцев, презирала только одного человека — Кнута Гамсуна. Буквально накануне он выпустил листовку, в которой обратился к своей стране, оккупированной врагом. Он откровенно насмехался над Хамбру, «этим сыном „иммигранта“» (читай — еврея) и снова источал свою давнюю «ненависть к Англии». Сигрид Унсет перед своим собственным выступлением распалилась до крайности. На кухне начальника станции в Отте техник из Государственного радиовещания Гуннар Нюгор налаживал оборудование. Выступление записывали на грампластинки. Сигрид Унсет стояла у кухонного стола и говорила в микрофон[694]. Она пыталась подбирать простые слова, речь ее была резкой и очень эмоциональной. Она читала с листа — эти записи она сделала в Бьеркебеке перед тем, как покинуть свой кабинет:

— Старый лев на гербе Норвегии, вероятно, может казаться ручным и миролюбивым зверем. Но если люди, которых мы со стыдом и негодованием вынуждены называть норвежцами, считают, что могут предать норвежского льва на волю сторожевой собаки диктатора, то пусть знают, какую непростительную, какую постыдную ошибку они совершают[695].

Буквально на следующий день немцы отреагировали на ее слова: все книги Сигрид Унсет должны быть немедленно изъяты из обихода. Она значилась в черных списках с 1933 года, ее книги сжигались на кострах. Но теперь она удостоилась особого приказа самого Йозефа Геббельса. Имя Сигрид Унсет также не должно появляться в немецкой прессе. Геббельс записал в своем дневнике: «Сигрид Унсет резко выступила против Рейха. Поэтому я запрещаю ее книги»[696].

Записанные пластинки пересылали через Швецию в Лондон и Вашингтон. Через пару дней речь транслировали в Норвегии на коротких волнах. Среди тех, к кому обращалась Сигрид Унсет, был и ее собственный сын Андерс, именно его она и хотела воодушевить на борьбу с оккупантами. Наверное, думала она, он лежит сейчас где-нибудь в укрытии и слушает радио. Она передавала прощальный привет ему и всем его сверстникам. Она знала, что Андерс хочет попасть на передовую, она также знала, что уже вся долина близ ее родных мест объята огнем войны. Сама она повторила то, что когда-то было сказано ею с кафедры Студенческого общества в Тронхейме в 1914 году, когда она выступала там как первая женщина-лектор и новоиспеченная мать:

— Лучше уж мне увидеть своего сына лежащим мертвым и растерзанным на земле, что принадлежала его народу, когда он пал, чем живущим и борющимся в покоренной стране.

Она гордилась Андерсом, да и Хансом тоже гордилась, ведь Ханс теперь стремился попасть добровольцем в санитарный батальон. Ее очень порадовала реакция Йозефа Геббельса, человека, которому Кнут Гамсун преподнес в дар свою Нобелевскую медаль.

После очередного собрания в Хундорпе и краткого ночного отдыха беженцы продолжили свой путь к Довре. Лисе Стаури договорилась со своим другом, приходским священником Ингвальдом Скоре, чтобы там их приняли. Они узнали, что немецкие войска уже вошли в Треттен. Немцы каждый день совершали налеты на север долины. В семье Поске было двое детей — восьми и десяти лет. Маленькую Эву потрясло то, что им внезапно пришлось искать убежища в подвале прачечной Отты, но гораздо большее впечатление производило то, как неспешно Сигрид Унсет спускалась с лестницы с зажженной сигаретой. Когда они уже находились в Довре, писательнице поручили следить за тем, чтобы дети каждый раз спускались в убежище, как только начинали выть сирены и раздавался шум самолетов. Днем они укрывались рядом с домом, на поросшем травой склоне.

— Дети! Прячьтесь! — строго скомандовала Сигрид Унсет, когда они дошли до хутора Марит Ховде. Впервые с девятилетней девочкой так сурово обращались. Впрочем, эта странная «тетя» не только ругалась, частенько она придумывала для детей всевозможные забавы и игры.

Немцы в основном бомбили железные и шоссейные дороги, но случалось и так, что они палили из ручного пулемета по всему, что двигалось. Однажды все увидели, что даже грузная Сигрид Унсет может бегать, и довольно резво, когда раздались пулеметные очереди и ей пришлось срочно переместиться из дома священника к безопасному каменному хлеву. Впрочем, когда в тот же день снова объявили воздушную тревогу, она отказалась прятаться.

— Нет, если они прилетят еще раз, я не на шутку разозлюсь! — сказала она и не сдвинулась с места[697].

Однажды Фредрик Поске и Сигрид Унсет искали укрытия в яме в снегу. Он слышал, что она что-то пробормотала, но не расслышал из-за шума самолетов, что именно.

— Что ты сказала? — громко переспросил он.

— Черт бы побрал Гитлера, сказала я! — прокричала она ему[698].

А вокруг была такая красота, апрель в разгаре, и все очень похоже на ее самые удачные описания долины Гудбрандсдал. Автор «Кристин, дочери Лавранса» сразила Фредрика Поске наповал, когда сказала, что никогда прежде эти маленькие серые избушки, рассыпанные по долине, не казались ей такими живописными. Позже в своих антифашистских выступлениях она повторит это высказывание: «Долина блаженно нежилась в потоках весеннего солнца, люди томились от вынужденного безделья, коровы стояли в хлевах, истомленные долгой зимой, лошади бродили по долине сами по себе. Овцы и ягнята, а также козы и маленькие игривые козлята резвились вокруг хлевов и сараев, пытаясь щипать прошлогоднюю траву. Именно это вынужденное безделье угнетало крестьян гораздо больше, нежели воздушные налеты, которые методично осуществлялись немецкой авиацией через весьма короткие промежутки времени и нарушали атмосферу обычного воскресного дня»[699]{96}.

Впрочем, им пора было двигаться дальше. Маленькая Эва Поске не поверила собственным глазам, когда однажды утром ее послали к «тете Сигрид». Она застала Унсет с распущенными длинными волосами. Та читала молитву и перебирала четки. И как всегда, держала в руках зажженную сигарету. Девочка выдавила из себя несколько слов, что они вот-вот должны ехать дальше. По изрытой колдобинами дороге они миновали заводы в Леша и увидели Ондалснес, объятый пламенем. Им нужно было безотлагательно переправиться через фьорд из Офарнеса в Молде. Но и над этим городом клубились столбы дыма. Самое главное было найти лодку[700].

По ночам маленькие и большие лодки и шхуны перевозили беженцев на север. После того как сражения за Южную Норвегию были проиграны, на север устремились потоки людей там еще страна была свободна. Некоторые рыбацкие шхуны плыли к берегам Англии. Андерс Вюллер тоже направлялся туда. Скоро Сигрид Унсет стояла на борту вместе с семьями Шефлу и Поске. По ночам один из солдат любезно одалживал ей спальный мешок, в котором ей удавалось поспать на палубе. Когда они ранним весенним утром приплыли к берегу Нурланна, она долго стояла у парапета, прислушиваясь к своим ощущениям, и обронила несколько слов стоящему рядом Фредрику Поске:

— Как хорошо уехать от всей этой дьявольской техники и оказаться рядом с творениями Божьими![701]

Несмотря на то что уже наступил май, Сигрид Унсет по-прежнему не знала, какую цену пришлось заплатить после поражения в битве за Южную Норвегию. Последний отрезок пути к свободе пролегал сквозь лес и горы. Все, кто смог, встали на лыжи, но Сигрид Унсет позволила себя уговорить, ее усадили на те же сани, на которых лежал сраженный приступом ревматизма редактор газеты «Арбейдербладет» Улав Шефлу. Шестеро молодых людей тянули их вверх, в гору. Случалось, что она отказывалась спускаться в убежище, когда остальные разбегались от рыка самолетов. Как только они пересекли горную гряду, она решительно поднялась, и они отправились в путь вместе с юной дочерью редактора Дагмар, которая настоятельно уговаривала писательницу позволить ей нести ее багаж. Сигрид Унсет слишком устала, чтобы протестовать, и хрупкая барышня потащила ее саквояж. Впрочем, в пути Сигрид Унсет держалась молодцом, ведь в юности она много путешествовала пешком. И когда они наконец пришли к домику лесника, к ней вернулись самообладание и высокомерие.

— Я так замерзла, что наверняка простужусь, — сказала Дагмар, дрожа от холода.

— Вовсе нет, люди заболевают не от холода, а от бактерий, — парировала Сигрид Унсет[702].

Чуть погодя ей понадобились носовые платки. В маленьком шведском магазине оказались только носовые платки с черной траурной каймой.

— Долой суеверия, я куплю их, — сказала она, хотя поначалу и отказывалась[703].

В Стокгольме ее пригласили к себе Алиса и Ингве Лютткенсы. Она не скрывала, что ей это удобнее, чем жить у сестры Рагнхильд. Они встретили ее на Центральном вокзале. Сигрид Унсет выглядела неважно после утомительного путешествия, во время которого нечасто удавалось переодеться. Сейчас Сигрид Унсет надеялась узнать о своих сыновьях от Красного Креста, который располагался неподалеку от дома Лютткенсов. Она приняла ванну и наконец-то как следует выспалась. А наутро ее шведская подруга решилась сказать ей то, что ей сообщили накануне по телефону.

Алиса взяла ее за руку, когда они завтракали и пили кофе:

— Сигрид, произошла трагедия…

Унсет подняла глаза и выдохнула:

— Что-то с Андерсом?

Алиса Лютткенс кивнула. Когда она рассказала, что немецкая пуля оборвала жизнь ее старшего сына, ее любимого мальчика, Сигрид Унсет до боли сжала ей руку. Как раненый зверь, она стонала, зажав голову руками, но через какое-то время решительно взяла себя в руки: она гордилась тем, что Андерс погиб за родину. И добавила:

— В отличие от датчан, которые сдали свою страну без боя[704].

Возможно, все случилось как раз тогда, когда она под бомбами покидала Думбос.

«Пожар в Молде. Стина устала и нервничает. Сигрид притихла, но держится молодцом», — записал Фредрик Поске в своем дневнике 27 апреля, в ту субботу, когда так ярко светило весеннее солнце[705].

В тот же день немецкие танки подошли к мосту Сегалстад в Гаусдале. Небольшая группа норвежских сопротивленцев окопалась там, чтобы удержать мост. Когда сгустились вечерние сумерки, младший лейтенант с тремя пулеметчиками решил прокрасться вперед, чтобы проверить позиции немцев. Снайпер заметил его в видоискатель и выстрелил. Прямое попадание оборвало жизнь молодого младшего лейтенанта: Андерс Сварстад погиб в возрасте 27 лет. Когда Сигрид Унсет снова встретила Стину Поске в Стокгольме, обе они вспомнили о траурных платках, которые так не хотели покупать.

Судьба распорядилась так, что и Сварстад в эти дни находился в Стокгольме. Он принимал участие в выставке вместе с Кристен Холбё и Альфом Лундебю. Когда Сигрид Унсет звонила ему, она еще не знала, получил ли он извещение, но Сварстад оказался в курсе дела: сын Сигрид Унсет Андерс Сварстад погиб, писали газеты. Сам Сварстад еще не оправился от горя после смерти Моссе.

Она же потеряла подряд двоих детей и мать, всего за один год с небольшим.

Унсет искала утешения. И тут ей на помощь пришли двое ее наставников: во-первых, пастор Ваннёвиль, который тоже приехал в Стокгольм. И во-вторых, ее самый первый учитель. Именно он открыл ей, что благодаря мистическим и неумолимым законам природы весну сменяет лето. «Nemesis Divina»{97}— последняя из работ Карла фон Линнея сыграла для нее важную роль в это нелегкое время. В эти майские дни он вновь сопровождал ее на прогулках. Она снова и снова убеждалась в том, что первобытная иррациональная сила природы заключается в непреложном законе: жизнь всегда побеждает смерть. Каждый день она посещала мессу в часовне доминиканок, которая располагалась как раз на улице Линнея.

Хозяева понимали, что никто, кроме ее старого шведского друга и учителя Линнея, не сможет ее утешить. Они пригласили ее на автомобильную прогулку в Хаммарбю, в летнее имение Линнея, к югу от Уппсалы. Это был самый лучший подарок ко дню ее рождения. 20 мая 1940 года ей исполнялось 58 лет. И этот день она провела в компании своего давнего друга, который открыл ей тайны жизни и весны, Карла фон Линнея. «Он мой личный святой заступник», — не уставала повторять она.

Унсет часто пыталась представить себе все эти здания и пристройки, описанные Линнеем. И сад у дома остался почти таким же, как при Линнее, кроме участка под названием «Россия» — только дельфиниум, подаренный Екатериной Великой, разросся, как сорняк в лиственном лесу. Своим острым взглядом ботаника Сигрид Унсет вычислила, где растут любимые растения Линнея. Такие, как, например, хохлатка — монашеский цветок с желтыми соцветиями. Правда, внутреннее убранство домов оказалось не таким уж роскошным, как она себе представляла, подумалось ей, когда она шагала по потертым деревянным полам. Как скромно жил ее цветочный король. Спальню и рабочий кабинет украшали иллюстрации с экзотическими растениями, которые он вырезал из своих книг, чтобы всегда видеть их перед собой. Все сохранилось так, как при его жизни, хотя теперь усадьба была переоборудована в музей.

Подойдя к его письменному столу, Унсет поцеловала столешницу, на которую Линней имел обыкновение опираться. Она и сама этого от себя не ожидала, ей стало даже немного смешно. Карлу фон Линнею было важно всегда видеть свои иллюстрации, и когда он лежал в кровати, и когда сидел за письменным столом. А для Сигрид Унсет было важно всегда видеть Линнея на своем письменном столе, даже со своей кровати с балдахином. В кабинете висел знаменитый портрет Линнея кисти Мартина Хоффмана, в саамском национальном костюме и с северной линнеей в руках, а с кровати она могла видеть портрет работы Александра Рослина, изображавший Линнея уже в солидном возрасте. На протяжении всех этих лет он сопровождал ее с утра и до поздней ночи[706].

В июне Сигрид Унсет углубилась в работу. Она писала статьи о норвежском Сопротивлении и собирала материалы для биографии Линнея. Она работала и ждала новостей о Хансе и о Норвегии. Она еще не знала, что Гунвор приехала на велосипеде в Бьеркебек и от Матеи узнала про гибель Андерса. Не знала она и о том, что двойную могилу в Меснали вскрыли 8 июня и рядом с Моссе упокоился ее старший брат Андерс. Во время погребения читали молитву, и там были такие слова: «Воюй за все, что тебе дорого». Она также не знала, что Гунвор сделала так, как и она сама поступила бы в подобной ситуации: взяла с собой букет ярко-голубых цветов из Бьеркебека, чтобы водрузить их на могилу посреди растущих там белых ветрениц.

Ей сообщили, что ее сын Ханс жив и здоров и скоро приедет в Швецию. Она намеревалась продолжить свое странствие вместе с сыном. Чуть позже писательница узнала подробности о похоронах Андерса, которые устроила ее сестра Сигне. Ханс и Уле Хенрик Му почти догнали ее в Отте, но именно «почти». Им не повезло, это факт, а потом им пришлось через горы возвращаться в Лиллехаммер.

Стокгольмские газеты печатали пространные статьи о ее драматическом побеге. Они опубликовали также фотографию Андерса с надписью «Маме». Ее охотно повсюду приглашали, но она не слишком рвалась участвовать в каких-либо акциях, если только не ради «дела». А «делом» она считала и помощь Финляндии, и борьбу с нацизмом — оба эти фронта казались одинаково важными в борьбе за свободу. Сейчас она хотела, чтобы ее услышали повсюду, и писала свои первые тексты на английском.

10 июня американский журнал «Лайф» опубликовал большую подробную статью «Мой побег из Норвегии». Подзаголовок гласил: «Лауреат Нобелевской премии рассказывает, каково убегать из своей родной страны от нацистов». Сигрид Унсет представили читателям как одну из величайших современных писательниц. Ее шедевр «Кристин, дочь Лавранса» был продан в США тиражом более 200 000 экземпляров. Статью проиллюстрировали портретом писательницы, фотографией зимнего Бьеркебека и панорамной фотографией Лиллехаммера и Молде.

По-прежнему Унсет больше нравились неформальные праздники, чем званые обеды и ужины в ее честь. Однажды июньским вечером в Стокгольме художник Чьелль Лёвенадлер пригласил чету Лютткенсов на ужин в свою мастерскую. Сигрид Унсет как-то позировала для портрета — это был ее вклад в выставку картин из Норвежского собрания — и тоже была приглашена, но отказалась прийти, сославшись на усталость. Художник огорчился, особенно потому, что в запасе у него была бутылка виски.

— А ты просто позвони ей, — посоветовал Ингве Лютткенс.

Лёвенадлер последовал его совету — он позвонил и повторил свое предложение, у него есть такой замечательный виски — огромный дефицит по тем временам. Он с удовольствием заедет за ней на машине. На другом конце трубки наступила тишина.

— Я и сама могу взять машину, — ответила Сигрид Унсет.

И все же она пришла и была в отличном настроении, «совершенно обворожительна», по словам Лёвенадлера[707].

Хансу удалось улизнуть от немцев и попасть в Швецию. «Не было более счастливого дня в моей жизни, чем тот, когда я встретила Ханса на перроне вокзала в Стокгольме»{98}, — позже напишет она[708]. Теперь началась свистопляска с оформлением проездных документов. Но все билеты на пароходы через Петсамо{99}были уже распроданы. Таким образом, чтобы попасть в Америку, придется преодолеть длинный и долгий путь — через Россию, Сибирь, Японию и Тихий океан. Альфред Кнопф телеграфом выслал деньги в Швецию. В США уже давно приостановили все денежные переводы в оккупированную Норвегию, а Ханс рассказал, что Эйлиф Му был в отчаянии, поскольку Сигрид Унсет уехала, не заплатив налогов на огромную сумму.

Неужели Унсет не могла договориться, чтобы для нее сделали исключение, через посла Гарриман, которую она хорошо знала и которая как раз тоже находилась в Стокгольме? И все же несмотря на то, что Алиса Лютткенс принимала посла как дорогого гостя, Гарриман считала, что это невозможно. Разве нельзя сделать так, чтобы переведенные деньги не попали в поле зрения к нацистам? Для США запрет на перевод денег в оккупированные страны был делом принципа, и Му в Бьеркебеке следовало искать иное решение.

Ханс рассказывал: Сварстада очень оскорбило, что Му подумал, будто все средства на счет Андерса поступали от Сигрид Унсет. Фактически именно Сварстад перечислял в последнее время самые солидные суммы на его счет, и Му следовало бы извиниться.

Возможно, Сигрид Унсет это немало удивило, но от ее внимания не ускользнуло прежде всего то, что Ханс гордился отцом: Сварстаду удавалось выручать за свои картины весьма немалые деньги. Кроме того, Ханса радовало то обстоятельство, что Сварстад занял вполне достойную позицию, прежде чем немцы взяли курс на Норвегию.

В начале июля Сигрид Унсет отправила Фредрику Поске прощальное письмо: «Мы с Хансом купили билеты на самолет, на 13-е число, так что теперь мы уезжаем». Она благодарила за все, за помощь и за поддержку, «за весну и за весь год», словно писала в последний раз: «Примите мои прощальные приветы»[709].

— Мы стонем, мы плачем, — восклицал со сцены в этом городе полтора года назад Арнульф Эверланн. Теперь ее черед, и ее голос должен раздаться с международной сцены. Ей нравилось называть свои сборники статей «этапами». Сейчас в ее жизни действительно начинался новый этап.