Лиллехаммер, Монтебелло, Хельсинки, Шотландия, Оркнейские острова, Копенгаген.

Мороз разукрасил окна ледовыми розами. И хотя печь из мыльного камня долго хранила тепло, Сигрид Унсет приходилось то и дело кутаться в шерстяную шаль. Этой зимой ее бренная плоть вновь напомнила о себе — замучил ревматизм, или подагра, как выражалась Матея. Болезнь, казалось, жила своей собственной, независимой от организма жизнью; вдруг, откуда ни возьмись, появлялись кровоподтеки и сыпь. Правда, к столу всегда подавали свежие салаты, но здоровая еда вряд ли могла спасти положение. Ведь писательница по-прежнему вела привычный образ жизни: закуривала одну сигарету за другой, без конца поглощала крепкий кофе, а на сон грядущий пропускала стаканчик-другой марсалы. Когда, измученная холодом и болями, Унсет наконец ложилась спать, она мечтала о переезде. В те считанные часы до рассвета, когда гору Вингромсосен окутывало оранжево-розовое сияние, она грезила о весне и теплых прибрежных шхерах. Ощутить легкость во всем теле, качаясь на волнах, заплыть подальше, лечь на спину и смотреть на берег и облака… Может быть, ей удастся найти дом в Аскере или недалеко от Тёнсберга? Помечтав, она снова склонялась над книгами и бумагами.

Унсет чувствовала себя усталой, одинокой и чужой — и своим детям, и своим персонажам, но от мира, который преклонялся перед ней, ей все равно некуда было спрятаться. Газета «Вашингтон пост» давно включила ее в список самых прославленных писателей мира, вместе с ее любимыми Диккенсом и Лоуренсом. Знаменитый критик Уильям Лайон Фелпс счел необходимым внести в этот список также Толстого, Достоевского, Тургенева, Драйзера, Моэма, Кейбла, Вассерманна и Глазгоу[566]. Но только ее, Сигрид Унсет, назвали «the literary lion of the world»{78}. И только ее считали одной из «величайших женщин современности»[567].

Здесь, в Норвегии, к ней относились не столь восторженно, хотя Союз писателей всегда с удовольствием приглашал ее на разные праздники. Казалось, духовные искания Сигрид Унсет пришлись не ко времени, ведь теперь от литературы требовали радикальных идей. Георг Брокманн заявлял, например, что и Гамсун, и Унсет пишут хорошие книги, но не такие, которые берут за душу. Даже «старина» Джек Лондон был, по его мнению, куда более вызывающим, чем эта пара «благонадежных» писателей. Брокманн считал, что читателю нужна более политизированная литература.

Зато за границей Унсет почитали как «одну из величайших современных писательниц»[568]. Ее книги были переведены на четырнадцать языков. Мифы о ее частной жизни кочевали из газеты в газету, чему она и сама немало способствовала: «Ее дни проходят в заботах о доме, о саде и о детях. Она пишет по ночам, когда вокруг царит тишина». Согласно рапорту, составленному секретарем Альфреда Кнопфа после краткосрочного пребывания в Бьеркебеке, на столе Сигрид Унсет стояла только одна фотография — портрет американской писательницы Уиллы Кэсер[569].

«В феврале буду дома», — телеграфировала она Альфреду А. Кнопфу, когда он сообщил ей, что намерен приехать в Норвегию. Раньше она встречалась с женой издателя Бланш, энергичной красивой независимой женщиной, которая успешно справлялась со своими обязанностями в издательстве. Сигрид Унсет радовалась встрече со ставшим теперь таким знаменитым издателем из Америки. Издательство Кнопфа специализировалось на переводе и публикации книг европейских писателей в США, а сам он слыл настоящим эстетом по части искусства оформления книг и книгопечатания вообще. Из всех современных книг, которые видела Сигрид Унсет, издания Кнопфа ей нравились больше всего.

В Норвегии он появился только в начале марта. Газета «Гудбрандсдёлен» не преминула взять интервью у «одного из крупнейших издателей Нью-Йорка» в новой каминной отеля «Виктория» в Лиллехаммере, где он дожидался шести часов, чтобы отправиться в Бьеркебек. Альфред Кнопф сказал, что приехал в Норвегию с единственной целью — «увидеть миссис Унсет»[570].

Он поведал журналисту: у Сигрид Унсет настолько прочные позиции в Америке, что читатели буквально бросаются на каждую ее книгу. Кнопф объяснял такой безоговорочный успех тем, что она не заигрывает с публикой.

— Неужели американцам хватает времени, чтобы читать ее книги? — спросил журналист.

— Да, они находят время, — ответил Кнопф и сослался на цифры: «Венец» разошелся тиражом более чем 130 000 экземпляров. Он сообщил также, что в списках выданных в библиотеках США книг ее произведения неизменно занимали первые места.

— А сейчас я очень рад тому, что смогу повидаться с ней лично, — подытожил Кнопф и решительно встал.

Ему предстояло преодолеть крутой склон, чтобы попасть в Бьеркебек.

Сигрид Унсет знала, что ее ждет встреча с человеком особого уровня и склада. Кстати, они уже перешли на непринужденный тон в переписке. Когда статный, одетый с иголочки сорокатрехлетний мужчина проходил мимо отеля «Брейсет», она уже позаботилась о том, чтобы подбросить в горящий камин самые увесистые поленья. Писательница курила, время шло к ночи. Кнопф, сын нью-йоркского богача, получил прекрасное образование и имел возможность заняться любым делом, но выбрал поприще издателя. Они беседовали в основном о силе художественного слова, но в не меньшей степени их одолевала тревога за судьбы мира. Издатель, еврей по национальности, очень переживал из-за преследований в Германии, о которых был, кстати, весьма хорошо осведомлен; Кнопф уже помог многим беженцам. И все же он считал, что самое главное для Сигрид Унсет — ее творчество.

— Когда выйдет ваша следующая книга? — спросил он.

Она пробормотала что-то невнятное про роман из жизни XVIII века, но добавила, что точнее пока ничего сказать не может.

Унсет показала ему дом и провела на второй этаж, где висело большое полотно с изображением генерала Роберта Ли — эту картину Кнопф подарил ей несколько лет назад, когда Андерс и Сигрид Унсет изучали американскую историю. Старший сын интересовался историей именно этого периода и прочел множество книг об американской Гражданской войне, индейцах и Диком Западе. Унсет и сама не прочь была узнать побольше об отцах-основателях нации, если бы издатель помог подобрать ей нужную литературу.

— Когда вы к нам приедете? — поинтересовался Кнопф.

Но Сигрид Унсет в ответ только покачала головой, а Кнопф и сам знал причину, хотя и не видел ее дочь: Моссе, как обычно, держали подальше от любопытных взоров гостей. Издатель понимал, что ни о какой долгосрочной поездке не может быть и речи, пока жива ее дочь, которая не может обойтись без помощи близких.

Кнопф очень высоко отозвался о книге «Одиннадцать лет». А как считает сама Унсет?

— Ну конечно, все решили, что это автобиография, — иронично улыбнулась писательница.

Но ведь она и сама этого не скрывала. Во всяком случае, книга хорошо продавалась. Но Унсет все равно не могла обещать, что напишет продолжение. В свойственной ей обычной суховатой манере она сообщила, что здоровье оставляет желать лучшего.

А какую книгу Сигрид Унсет считает самой яркой из новейших норвежских изданий? Не медля ни секунды, она назвала книгу Акселя Сандемусе «Беглец пересекает свои следы». Но Кнопфу хвалили «Моряк сходит на берег», не следует ли ему обратиться к этой книге?

— «Беглец» откровенно лучше, — молниеносно возразила Сигрид Унсет, совершенно убежденная в своей правоте. И потом, почему бы ему не обратить свое внимание на творчество Магнхильд Холке? Американскому книжному клубу следовало бы признать ее последнюю книгу «книгой месяца», считала Сигрид Унсет. Попасть в списки клуба, в которых нередко оказывались книги и самой Унсет, означало гарантированно солидные доходы.

Она также убедила Кнопфа в том, что ему не следует уезжать, не совершив поездки по красивейшей долине Норвегии — Гудбрандсдалу. Она считала, что он должен пройти по старым паломническим тропам, причем именно весной, когда так ярко светит солнце, полюбоваться горами, стеной окружающими долину. Почему бы ему не остановиться в старинной респектабельной гостинице «Фефор»? Сейчас, когда февраль уже позади и его сменил март, у него есть шанс увидеть и Йотунхейм, и Рондские горы.

Альфред А. Кнопф отправился дальше с фотоаппаратом фирмы «Bell & Howell» на животе и томиком Сандемусе на немецком в сумке. Позже он написал ей и поблагодарил: «Фефор» действительно оказался «превосходен», но Сандемусе, наверное, все же немного специфичен для американской публики.

Но Сигрид Унсет не могла смириться с отказом. Если Кнопф опубликовал книгу Магнхильд Холке и та в итоге стала книгой месяца, то почему бы ему не дать шанс и Сандемусе? Она признавала, что Сандемусе, возможно, немного эксцентричен, но, без сомнения, он гениальный писатель: «Я редко читала что-нибудь более гениальное, его проза исполнена непостижимой силы», — подытожила она. К тому же Сандемусе был просто до неприличия беден, и публикации в США позволили бы ему вырваться из нищеты.

Унсет рассказывала, что убедилась в его гениальности при личной встрече. Сандемусе неожиданно заехал в Бьеркебек, чтобы познакомиться с ней. Они встречались и раньше, но тогда он был слишком пьян, чтобы запомнить ее, признался он. Унсет уверяла, что он принадлежит к числу тех мужчин, с кем можно говорить до бесконечности, и с ним никогда не бывает скучно. «Он буквально очаровал меня», — написала она Кнопфу[571].

Но Кнопф не позволил себя переубедить. Он прочитал роман «Беглец пересекает свои следы» в немецком переводе, но по-прежнему считал его слишком специфическим для американской публики. Того же мнения Кнопф придерживался о Тарьее Весосе и Юхане Фалкбергете, когда Эйлиф Му представил ему произведения этих писателей. В качестве ответной меры Му отклонил некоторых американских писателей, рекомендованных Альфредом А. Кнопфом. Конечно, предварительно посовещавшись с Сигрид Унсет. Спор о Сандемусе все же закончился тем, что Кнопф решился издать книгу «Беглец пересекает свои следы», но с одним условием: Сигрид Унсет должна написать предисловие, в котором убедительно аргументирует, почему эта книга так важна для американской публики. Что она и сделала позже с превеликим удовольствием.

Зазвенела капель, и лед почти уже оттаял на окнах Бьеркебека. Унсет наблюдала за парой дятлов, сновавших между ветвей березы. Вскоре она открыла окна, чтобы насладиться симфонией ручья. Унсет погружалась в свои книги о птицах и занималась цветами, которые пора было высаживать в открытый грунт. Всякий раз, когда она пыталась заставить себя приступить к роману о современной жизни, в центре ее внимания неизменно оказывались другие темы. Например, жития святых, о которых она находила все больше материалов. Но чаще всего писательница просто сидела и смотрела на картины и корешки книг. Или же наблюдала за большими пестрыми дятлами и суетливыми воробьями, открывала окно, чтобы спугнуть сороку. Тогда Уилла Кэсер с портрета перехватывала ее взгляд. Кнопф считал, что именно с ней у Унсет больше всего общего, именно он преподнес ей портрет, стоящий на письменном столе. Прочитав большинство ее книг, Сигрид Унсет пришла к выводу, что Уилла Кэсер — одна из крупнейших писательниц Америки, ничуть не хуже ее любимой датской писательницы Марии Брегендаль. Редко кому удалось так показать конфликт старой и новой Америк, как Кэсер. Но этой весной даже Кэсер не могла вдохновить Унсет и вызвать у нее желание писать.

Унсет больше не считала, что пишет хорошие книги. Она бросала в горящий камин лист за листом. Роман у нее, во всяком случае, никак не клеился. Она жаловалась, что ее все время что-то отвлекает: «Взяться за дело — это всегда самое сложное, как ты знаешь»[572]. Ей никак не удавалось преодолеть творческий кризис. Статьи выходили из-под ее пера одна за другой, но охота писать книги пропала.

Возможно, писательница подолгу рассматривала фотографию на стене слева. Неужели фотография лжет? Четверо детей, казалось, счастливы в Бьеркебеке. Они сидят на каменных ступеньках и улыбаются. Андерс, Гунхильд, Ханс и Эбба. Крепкие и веселые ребятишки из усадьбы в долине Гудбрандсдал. Впереди у них — счастливое будущее, подумал бы незнакомец, зашедший в этот богатый красивый дом. Но мать ощущала лишь пронзительную тревогу. За двоих младших, которых не было на фотографии, Моссе и Тронда, она переживала меньше. Тронд попал в хорошие руки — о нем заботилась Мэри в Брёттуме, а Моссе была под надежной опекой Матеи в соседнем доме. Андерс окончил военное училище, но ему так и не удалось поступить в Норвежский технический институт в Тронхейме. Он приобрел мотоцикл, еще раз доказав свою потребность в свободе, и теперь собирался получить инженерное образование в Англии. Там и его сводная сестра Гунхильд с семьей была бы поблизости.

Эти двое, Андерс и Гунхильд, оказались наиболее самостоятельными из детей, это следовало признать: они сами строили свою жизнь и держались подальше от религиозных исканий матери — в противоположность двум другим детям, Хансу и Эббе, которые всегда пользовались случаем побыть с ней, с удовольствием ходили в церковь и посещали мессы. Но как бы Унсет ни любила Эббу и как бы Эбба ни старалась угодить своей приемной матери, та не могла не понимать, что к тридцати годам падчерица так и не научилась жить самостоятельно. Маленькая девочка с лучезарной улыбкой не смогла привести свою жизнь в соответствие с тем, что, возможно, обещала фотография. Плутоватая улыбка Ханса казалась обманчивой; он любил играть разные роли, а у Эббы были иные недостатки, иной характер, порой даже казалось, что в ней соседствуют две разные личности. Как бы то ни было, но тревога за этих двоих детей, которым она дала католическое воспитание, никогда не покидала Сигрид Унсет. Ханс, похоже, так и не сможет окончить среднюю школу, несмотря на частные уроки лектора Эспа. Он постоянно опаздывал на занятия и отвечал на все замечания и упреки, вскидывая голову и произнося лишь одну фразу:

— Как это бездарно![573]

Чтобы избежать конфронтации с матерью, он держался подальше от ее комнат, не торопился прийти вовремя к обеду и ужину, за что ему часто доставалось от Матеи.

Жизнь Сварстада Унсет тоже не могла контролировать. Она знала, что и приемные дети, и ее сыновья иногда посещают его, что он часто приглашает их в дом в Нурстранне. Там жила вдова Волер, с которой у Сварстада были близкие отношения, настолько близкие, что у нее на стене висело ню в его исполнении. Элиза Волер принадлежала к дружескому кругу ныне покойного бывшего шурина Сварстада, Андерса Крогвига, и его жены и была доброй знакомой сестер бывшей жены Сварстада Рагны. В этом доме тепло принимали Эббу и Гунхильд. Кстати, Сварстад временами бывал очень общительным, но Сигрид Унсет обычно изображала своего бывшего мужа совершенно иначе.

Впрочем, иногда Унсет забывала о своей тяжкой участи. Например, когда она и Ингеборг Мёллер встречались в созданном ими в 1935 году «Клубе Золотого века». Ингеборг Мёллер была на пять лет старше и обладала талантом рассказчицы, который мог превзойти даже красноречие самой Сигрид Унсет. Ее дедушкой был историк П. А. Мунк, а отец — личностью, вдохновлявшей и Бьёрнсона, и Ибсена. И хотя Ингеборг Мёллер была антропософом и одной из самых активных последовательниц Рудольфа Штейнера в Норвегии, это не помешало их дружбе с католичкой Сигрид Унсет. Ингеборг Мёллер собирала скандинавские легенды о Богоматери, писала к ним комментарии и была увлечена кельтскими сказаниями. Вместе они основали «Клуб Золотого века», где по очереди играли роли то председателя, то участников. «Ах, хотелось бы мне оказаться мухой на стене, когда две ученые подруги вспоминают золотые времена», — вздохнул однажды юный член Союза писателей Йенс Бьёрнебу.

Они не только увлекались поэзией и чтением вслух, но и забавлялись, заказывая, например, оливковое масло и прочие экстравагантные товары для укрепления здоровья прямо из Франции. Но ни Ингеборг Мёллер, ни Хелена Фрёйсланн, которая тоже часто принимала участие в их совместных увеселениях, не могли заставить Сигрид Унсет встать на путь здорового образа жизни. Со всеми треволнениями и заботами по поводу Ханса она за ночь выкуривала больше сигарет и выпивала больше стаканов горячительного, чем мог вынести ее организм. Весна не способствовала ее хорошему самочувствию. Писательница была фактически на грани нервного срыва, когда согласилась отправиться в Монтебелло, на датский курорт. Она чувствовала себя не на высоте — физически и душевно. После ванн и массажа обнаружилось, что в течение очень долгого времени ее сковывало напряжение, которое и привело к серьезным проблемам. «Голова и шея просто опутаны нервными узлами», — написала она Матее. Между процедурами она подолгу спала. «Никогда не думала, что можно так много спать. Мне снится Моссе. <…> Хотела бы я знать, скучает ли Моссе по мне? — интересовалась она. — Я думаю, что вообще-то достаточно странно, что я лежу тут и позволяю за собой ухаживать, но, пожалуй, это действительно своевременно…»[574]Компанию ей составил Нильс Коллетт Фогт, тоже приехавший на курорт. «Мы гуляем вдвоем перед завтраком, — поделился Нильс Коллетт Фогт с Нини Ролл Анкер, — а Сигрид Унсет настолько популярна в Дании, что курорт осаждают толпы журналистов»[575].

Впрочем, отвлечься от отдыха было ей только на пользу. По крайней мере, это свидетельствовало о том, что она нужна там, в реальном мире. В 1935 году Союз писателей планировал отправить небольшую делегацию на съезд скандинавских писателей в Хельсинки, где она должна была сыграть ключевую роль. Сигрид Унсет не раздумывая прервала свое долгое пребывание в Монтебелло. Она перечитала карело-финский национальный эпос «Калевала», отдельные фрагменты которого знала наизусть.

Встреча писателей была призвана сыграть важную роль, а именно: обозначить стремление Финляндии стать частью скандинавской общности. Хотя страна в 1932 году подписала с Советским Союзом пакт о ненападении, отношения с большим коммунистическим соседом оставались напряженными. Газеты муссировали слухи о предстоящей войне, которая приобретала реальные очертания на фоне зловещих фигур Сталина, Гитлера и Муссолини. С удивлением Сигрид Унсет прочитала о том, с каким воодушевлением итальянская молодежь отправилась воевать в Эфиопию. И это — в ее Италии? А какая участь уготована Скандинавии? Она очень хотела встретиться с финско-шведским писателем Ярлом Хеммером, с которым переписывалась в течение долгих лет и который разделял ее озабоченность по поводу сложившейся ситуации.

В Хельсинки поехали многие ее хорошие друзья: Петер и Анна Эгге, Кристиан Эльстер, Арнульф Эверланн и даже Нини Ролл Анкер. Эта поездка взбодрила Сигрид Унсет, она жаждала праздника и общения с коллегами после «духовного голодания» в Монтебелло. По пути она заехала в Копенгаген и пополнила гардероб красивой шляпкой с загнутыми полями, украшенной цветами. Никто не сомневался в том, кто здесь был настоящей звездой, в том числе и представители финской прессы, постоянно окружавшие ее. «Ее чествовали, брали интервью, фотографировали и ухаживали за ней — словом, всячески пытались поднять ей настроение», — записала Нини Ролл Анкер в дневнике[576]. На прощальном вечере хозяева с восторгом приняли подарок от норвежской делегации: роскошное издание книги «Кристин, дочь Лавранса». Сигрид Унсет благодарила за пребывание и произнесла «великолепную речь, во время которой зал просто замер от восторга и восхищения»[577]. Кстати, она процитировала некоторые фрагменты из «Калевалы» — жемчужины карело-финского эпоса. Унсет рассказала, что впервые прочитала эти стихи в раннем детстве, будучи маленькой девочкой. Тогда они еще не были так известны, но для нее самой это стало памятным событием:

— Они полностью захватили меня. Волшебная музыка уникальных имен, чарующий и бурлящий <…> поток гипнотических повторений… Словно бурная многоводная река в разгар весеннего половодья, такое впечатление произвел на меня эпос «Калевала», монотонный и грандиозный, и им невозможно насытиться[578].

Этот поэтический шедевр она воспринимала так же, как и саму Финляндию, одновременно близкую и далекую. Для Сигрид Унсет эпос «Калевала» стоял в том же ряду, что и народные песни Грундтвига, и собрание сказок Асбьёрнсена и Му, к которым она питала интерес с ранней юности.

Перечитав «Калевалу», она вдохновилась и написала эссе о том, как висы, руны и эпические истории путешествуют во времени, в веках. И о том, что особость финского эпоса заключена и в Вяйнямёйнене, карело-финском мифическом герое, и в самом мифе о творении мира, где «главный герой, сын Ильматар, дочери воздуха, и основоположник финской культуры, погружается в море и предает свою судьбу на волю волн и ветра»[579].

— Я просто не знаю, как благодарить вас, — заключила свою речь Сигрид Унсет.

Побродив по Хельсинки, прогулявшись по городской площади с видом на залив, она перестала считать Стокгольм самым красивым городом Скандинавии. Его место в ее сердце заняла столица Финляндии. Именно здесь она отметила, как велика схожесть жителей Севера, привычных к холодным и темным зимам:

— Я помню, каково было идти в школу зимой поутру. Все финские дети испытали это, так же как и их норвежские, и шведские, и датские сверстники. <…> Я не сомневаюсь в том, что именно это обстоятельство и сделало из нас индивидуалистов, и, очевидно, неисправимых индивидуалистов. Никто не может чувствовать себя более одиноким, чем ребенок, который отправляется в школу темным зимним утром. Мы все прошли через это. Но благодаря этому мы все и научились у нашей северной природы любить весну и солнце, дневной свет и белые ночи[580].

Точнее и пронзительнее Унсет и не смогла бы выразиться: Финляндия не должна была чувствовать себя одинокой. Так дипломатично и метафорично на этой четвертой встрече скандинавских писателей она напомнила о культурной общности северных народов.

С точки зрения Нини Ролл Анкер, впервые за много лет Сигрид Унсет была в хорошем настроении и полна энергии. Они прогуливались, смеялись, покупали красивые вещи, как в старые добрые времена. Ее оптимизм и бодрость духа порадовали и шведского журналиста, которому она посоветовала следующий заголовок для статьи: «Сигрид Унсет не одобряет, когда женщины вторгаются на мужскую территорию. Слухи о том, что лауреат Нобелевской премии страдает от интервью, сильно преувеличены»[581].

Снова она развлекалась и забавлялась, провоцируя и журналистов, и шведских феминисток:

— Женщина может делать все то, что и мужчина, но мужчины не могут того, что могут женщины. Поэтому так досадно, да и, откровенно говоря, до слез обидно, что женщины тратят свои силы на то, что могут сделать мужчины, но оставляют несделанным то, что могут сделать только они сами.

— А разве сама Унсет не выполняет и мужскую, и женскую работу?

— Нет, это абсолютно исключено. Откровенно говоря, меня коробит даже мысль о том, что моим детям придется пройти через те же испытания, которые выпали на мою долю. Ведь мать не просто постоянно заботится и думает о своих детях. Дети — неотъемлемая часть ее бытия[582].

В Швеции в это время полным ходом организовывали детские сады. Эта идея категорически претила Сигрид Унсет, хотя сама она выросла под опекой нянек, а Ханса поместила в школу-интернат. Она сделала исключение только ради того, чтобы выкроить время для работы, но ее ужасала мысль о том, что ее собственным детям пришлось бы вырасти в детских садах. Она была уверена, что святой долг матери — находиться рядом с детьми, а перекладывать заботы о своих детях на чужие плечи — это ли не признак распада общества?

— Мир понесет невосполнимую потерю, — заявила она журналисту, который затем отметил: «Эти слова продиктованы мощным темпераментом писательницы». Но зря он пытался выведать о ее писательских планах:

— Вы можете задавать мне вопросы, но не получите ответа. Какой смысл делиться своими творческими планами?[583]

После встречи в Хельсинки она вернулась в Монтебелло, чтобы продолжить лечебные процедуры. На протяжении почти трех месяцев она позволяла ухаживать за собой. С большим удовольствием она роптала на сложности, с которыми было сопряжено лечение: «Я перешила на одежде все пуговицы и петли»[584]. А когда она велела Матее сохранять марки от всех ее писем и сложить «весь этот хлам в шкатулку, Вы знаете, в кабинете», Матея поняла, что фру Унсет возвращается к своей обычной властной манере общения.

После пребывания в Монтебелло ревматизм и нервные боли отступили, но в Бьеркебек она возвращалась неохотно. Она чувствовала, как и зачастую раньше, когда лето было в разгаре, что ей следует уехать, чтобы передохнуть от работы. В августе приехали и Сварстад, и Гунхильд, и остальные дети. Она испытала некоторое облегчение после того, как ей удалось пристроить Ханса в школу-интернат Хартманна в Аскере. Ее частые отлучки привели, однако, к тому, что в прессе начали циркулировать упорные слухи о ее отъезде из Лиллехаммера. В этом же месяце газета «Тиденс тейн» опубликовала большую статью «Переедет ли С. У. в Осло?» с подзаголовком «Ходят слухи, что она намерена покинуть Лиллехаммер»[585].

В статье, кроме прочего, утверждалось, что в Лиллехаммере она жила очень замкнуто и общалась в основном со своей близкой подругой Хеленой Фрёйсланн. Автор статьи высказывал предположение, что после возвращения домой из Дании Сигрид Унсет начнет паковать вещи. Многие газеты опубликовали статьи типа «Жизнь и труды в Бьеркебеке накануне отъезда в Осло». Одна из таких статей дошла до нее из бюро газетных вырезок и подлила масла в огонь — она вообще перестала доверять журналистам. Хотя по-настоящему ее волновали газетные статьи совершенно иного характера — тревожные сообщения из Германии.

В самый разгар лета приехала погостить Нини Ролл Анкер, воодушевленная приятным общением в Хельсинки. Сигрид Унсет ей очень обрадовалась. На этот раз подруга отметила, что Унсет еще глубже, чем раньше, погружена в мир книг, она буквально жила книгами: «Вообще-то, с тех пор как мы были детьми, она совсем не изменилась; ее мир — это книги»[586]. Но в отношениях с детьми что-то изменилось, считала Нини Ролл Анкер: складывалось такое впечатление, что Унсет дистанцировалась, отдалилась от реальности. Она избегала говорить со своими детьми о практических вещах. Она даже попросила подругу выведать у Андерса, куда и когда он собирается уехать. А увидев изумленное лицо Нини, объяснила, что не может говорить со своими мальчиками на подобные темы.

Между тем сообщения в норвежских и зарубежных газетах становились все тревожнее, Сигрид Унсет также получала вести из первых рук — от своих еврейских друзей о том, что происходит в Германии. После конференции в Лиллехаммере, посвященной преследованиям евреев в Германии, она пригласила двоих участников к себе домой, в Бьеркебек. Это были беженец из Германии и дочь писательницы Софии Ауберт Линдбек, которую она часто встречала в Союзе писателей.

Они подарили ей свою книгу с дарственной надписью. Под ней по-детски размашистая подпись Лисе Линдбек и убористая — Макса Ходанна. «Евреи возвращаются домой» — эту книгу они написали по следам поездки в Палестину в этом году. Они были довольно скандальной парой, поскольку состояли в гражданском браке и позволяли себе резкие выступления. Много раз во время выступлений они становились объектом нападок «Норвежского фронта»{79}, а на них самих повесили ярлык «еврейских большевиков». Лисе Линдбек, журналистка и писательница, придерживалась откровенно левых взглядов и стиля жизни, неприемлемого для Унсет: она колесила по бурлящей Европе с маленькой дочерью. А доктор Макс Ходанн, которого сам Гитлер заклеймил евреем и врагом, сексолог, бывший главный врач Берлина, был хорошо известен в Норвегии, потому что ратовал за сексуальное образование и искусственный контроль над рождаемостью. А именно это Сигрид Унсет ненавидела больше всего.

Тогда почему же Сигрид Унсет пригласила эту неортодоксальную пару к себе домой? А потому, что она считала: Германии следует дать отпор. Для нее это теперь была задача номер один. И пусть ее взгляды несовместимы с идеями Макса Ходанна, наставника Карла Эванга, но он стал одной из самых первых жертв Гитлера — и для нее это оказалось решающим фактором. Доктора Ходанна сняли с должности и отправили в концентрационный лагерь за то, что в нем текла четвертушка еврейской крови. Затем, став беженцем, он встретил журналистку Лисе Линдбек, в то время находившуюся в Женеве. Вместе они отправились в Палестину, чтобы на месте разобраться, есть ли там какие-нибудь перспективы для евреев. И вот они написали книгу «Евреи возвращаются домой». Экспансионистские устремления Германии угрожали судьбе не только немецких евреев, но и евреев в других странах. Линдбек и Ходанн в своих репортажах упоминали о конфликтах с арабским населением и описывали грандиозный проект по переселению, вызванный беспрецедентным общеевропейским кризисом. Из самых разных уголков земли евреи устремились в Палестину.

Сигрид Унсет сильно тревожили идеи расовой гигиены, которые приобретали экстремистскую форму. Она внимала двум красноречивым гостям, особенно юной темноволосой женщине, которая так же легко переходила на датский, как и сама Унсет. У Лисе Линдбек отец был датчанин, а ее мать Софию Ауберт Унсет часто встречала в гостях у Нини Ролл Анкер. Лисе рассказывала о том, как горел Рейхстаг, она видела пожар своими глазами и напоследок поделилась своими впечатлениями о преследованиях. О мужчинах в униформе СС, которые третировали юных девиц, осмелившихся вступить в близкие отношения с евреями, о том, какие таблички им приходилось на себя надевать: «Я — бесстыжая женщина, отдалась еврею». А возлюбленных этих несчастных женщин бросали в концентрационные лагеря с плакатом: «Я — еврейская свинья, посягнул на арийскую женщину»[587].

— Скоро немцы оккупируют наши столицы, но ни норвежцы, ни датчане никак не реагируют, не говоря уже о шведах, — заявила Лисе Линдбек, энергично тряхнув густой копной темных волос.

Молодая пара собиралась отправиться на новый фронт — в Испанию, на борьбу с фашизмом.

Датская речь Лисе Линдбек отозвалась в сердце Сигрид Унсет страхом и трепетом: а что если немцы действительно уже на подходе, — конечно, вообще-то в это трудно поверить, но нынче все может случиться, даже самое неправдоподобное. А ведь основная ее читательская аудитория находится именно в Германии. И что ей нужно предпринять, чтобы заставить своих читателей пробудиться и прозреть? Между прочим, по мнению норвежской прессы, репутация Сигрид Унсет в Германии пошатнулась и произошло это потому, что ее книги отныне считали чересчур католическими. Это не могло не раздражать ее, и ей хотелось напрямую обратиться к своей немецкой публике. Но в не меньшей степени ее раздражал норвежец по имени Кнут Гамсун и позиция, которую он занял в отношении Германии. Речь шла о деле Осецкого.

Немецкий писатель и пацифист Карл фон Осецкий был впервые арестован уже по окончании Первой мировой войны за критику прусской военщины, а в день, когда горел Рейхстаг, его снова арестовали и бросили в концлагерь. Сейчас его кандидатура была выдвинута на Нобелевскую премию мира. В октябре 1935 года Кнут Гамсун в газетах «Афтенпостен» и «Тиденс тейн» в пух и прах раскритиковал Осецкого за то, что тот хотел отдать Германию на милость Франции и Англии. Человек, жаждущий краха собственной страны, недостоин Нобелевской премии мира, считал Гамсун. Нурдаль Григ отозвался всего лишь одной фразой, пристыдив Гамсуна: «Видимо, мы никогда не сможем этого забыть — прославленная мировая знаменитость задает вопрос, на который узник в тюремной робе не сможет ответить».

А другая мировая знаменитость из Союза писателей Норвегии оказалась на одной линии огня со своим прежним «недругом» Нурдалем Григом. Унсет бы и сама не смогла ответить Гамсуну лучше, чем это сделал Григ. В ней вспыхнула давняя жажда битвы — она готова была скрестить мечи с теми из собратьев по перу, кто не разделяет ее позицию. Многие писатели, которые сначала продолжали публиковаться на прибыльном немецком рынке и даже открыто защищали Германию, как, например, ее собратья по перу Улав Дун и Петер Эгге, подписались под воззванием в поддержку Осецкого в середине декабря 1935 года[588]. Немалую роль в этой ситуации сыграл, конечно, бесспорный авторитет Сигрид Унсет, все обиды и конфликты были забыты или, по крайней мере, до поры до времени отложены, и ведущие писатели объединились под воззванием, направленным против Кнута Гамсуна: «Мы сожалеем, что Гамсун счел уместным выступить против одинокого безответного узника и тем самым оказал услугу тоталитарной политической системе, которая вынудила собратьев Гамсуна по перу, лучших немецких писателей, эмигрировать, или, точнее говоря, стать изгнанниками»[589]{80}.

Сигрид Унсет никак не могла смириться: мир не должен считать, что все норвежские писатели разделяют прогерманскую позицию Гамсуна. Но воззвание привело к драматическим последствиям. Писатель Эйвинд Меле считал, что если три члена правления Союза писателей — а именно Сигрид Унсет, Кристиан Эльстер и Пауль Йесдал — подписали воззвание, то эту акцию следует толковать как политическую инициативу Союза писателей. Три члена правления заявили о готовности уйти в отставку и потребовали провести перевыборы. Позицию Сигрид Унсет поддержало большинство.

Если вначале Союз писателей был своего рода элитарным клубом, то теперь обрел огромное влияние и авторитет. Из-за возникших в 1930-е годы серьезных разногласий Союзу понадобился новый глава. Нини Ролл Анкер и Сигрид Унсет попытались убедить Сигурда Кристиансена занять этот пост. Сигрид Унсет даже посетила его в Драммене, но напрасно: Кристиансен продолжал днем работать на почте, а вечерами писать. Когда затем Петер Эгге в свои шестьдесят шесть лет с неохотой занял этот пост во второй раз, он обратил внимание на проблемы Союза. Политические распри и чрезмерный индивидуализм развели писателей по разные стороны баррикад. Эгге не смог проработать дольше года и считал, что Союзу писателей нужен волевой и авторитетный председатель, чтобы положить конец политическим конфликтам. Он написал письма каждому члену Союза писателей, убеждая, что именно Сигрид Унсет следует выбрать главой. И на ежегодной встрече в декабре 1935 года она получила 33 голоса[590].

— Это еще один гвоздь в мой гроб, но так уж и быть, — пожаловалась она Нини Ролл Анкер. Ей пришлось смириться с выбором своих коллег. К тому же один из писателей сказал ей, что она будет первым настоящим мужчиной на этом посту за долгое время[591].

После встречи в Союзе писателей отмечали Рождество. За столом собрались многие из тех, кто искренне хотел бы выпить за здоровье Сигрид Унсет. Немало было среди них и тех, кто впоследствии на протяжении долгих лет пожинал плоды ее трудов. Она всегда уделяла особое внимание условиям жизни писателей: выступала за создание фонда материальной поддержки писателей, отстаивала законы о стипендиях, ратовала за приобретение книг библиотеками, за освобождение от уплаты налогов с иностранных гонораров, требовала более весомых отчислений от Государственного радиовещания. Кроме того, она и сама часто жертвовала как небольшие, так и довольно солидные суммы на поддержку писателей, причем делала это анонимно.

Участвуя во всех делах Союза писателей, Сигрид Унсет неизменно старалась соблюдать принцип справедливости. Никто, кроме нее, не мог так явно продемонстрировать, что ей, например, не нравится какая-то ситуация или отдельные личности, но когда речь заходила о писательских делах, личные эмоции отходили на второй план. Сигрид Унсет хранила верность Союзу писателей на протяжении без малого тридцати лет. Она была верна и своему издательству, своему «сэру Вильяму» и своему «дядюшке Мёллеру». Она отклоняла другие заманчивые предложения от издательств и оставалась с «Аскехаугом» и Вильямом Нюгором. Эта верность роднила ее с писателями, которые поддерживали ее: с Нильсом Коллеттом Фогтом и Кристианом Эльстером. Хотя кое-кому Сигрид Унсет и могла показаться угрюмой и высокомерной, заняв пост председателя Союза писателей, она обзавелась множеством новых друзей.

Она безоговорочно разделяла идею общескандинавского сотрудничества писателей. С самого начала на новом посту она отстаивала принцип унификации стандартов и считала, что во всех скандинавских странах должны уважать права писателей и соблюдать их материальные интересы. Многие ее шведские, датские или финские коллеги, которые встречались с ней по этому или другому поводу, замечали, как она буквально светилась от счастья, когда рассказывала о сыне Андерсе, который находился в Англии, чтобы получить техническое образование.

Тогда никто и не сомневался в том, что старший сын станет для нее опорой и самой большой радостью в жизни. И все же жизнь ее была омрачена, на лице ее внезапно появлялась грусть и тревога, тогда она извинялась и спешила уехать домой: она не очень любила находиться вдалеке от Моссе. О своем младшем сыне она рассказывала не слишком охотно. Ее коллега — шведская писательница Алиса Лютткенс — сразу же отметила, что Сигрид Унсет мало того что дистанцируется от людей, но «глаза ее полны печали и тоски»[592]. Позже они будут с радостью проводить время вместе, ехидничать и перемывать косточки общим знакомым. «Но откуда взялась эта вечная печаль, эта тоска, — удивлялась Алиса Лютткенс, — у нее, такой преуспевающей и именитой писательницы? Все ее существо пронизано грустью, и этот тихий голос, и тяжелый, обращенный внутрь взгляд».

В тягостной тишине, окутанная облаком сигаретного дыма, она могла внезапно спросить:

— А что вы думаете о Гитлере?

Алисе Лютткенс она объясняла, что просто немцы чересчур кроткие и сентиментальные и им нужна униформа, чтобы держать себя в тонусе, так же как омару нужен его панцирь.

— Это относится ко всем немцам? — поинтересовалась Алиса Лютткенс.

— К евреям это не относится, — ответила Сигрид Унсет[593].

Когда выяснилось, что они не только придерживаются единой точки зрения на немцев, но что у Алисы Лютткенс мать тоже родом из Дании, Сигрид Унсет молниеносно спросила:

— Она, конечно, женщина с замашками дивы?

Они заговорили о своих изнеженных матерях-датчанках. И в глазах Сигрид Унсет, всегда таких печальных, вспыхнул огонек. Юмор и ирония всегда сквозили и в ее прозе. Позже шведская писательница призналась, что ей многое стало понятно, когда она прочитала «Одиннадцать лет», о том, как маленькая Сигрид страдала от «несправедливостей со стороны матери и разочарований своего детства»[594].

А Ханс по-прежнему находился в школе-интернате Хартманна в Аскере. По воскресеньям Нини Ролл Анкер забирала его в Лиллехауген. И все же матери было трудно поверить в то, что шестнадцатилетний юноша окончательно встал на путь исправления. Прошло немало времени с тех пор, как Сигрид Унсет позволяла ему переубеждать себя, при этом лицо его выражало смирение и участие. А встречались они теперь довольно редко. Но время шло, и появлялись новые проблемы. И не только ситуация в Европе тяготила ее.

После пары небольших стычек она снова бросилась к пишущей машинке, словно у нее зудели кончики пальцев. Она назвала статью «Богохульство», но, в отличие от Арнульфа Эверланна, богохульством она считала современный спиритизм и другие предосудительные варианты христианства. Сигрид Унсет считала наивным, материалистичным и обывательским стремление принимать желаемое за действительное. В центре ее внимания оказались книги профессора Уле Халлесбю о христианском учении и морали. «Что имеет в виду Халлесбю под „просветленным состоянием?“ — вопрошала она. И относится ли эта теория, например, к животным: — Могут ли тигры стать настолько просветленными, что они перестанут быть тиграми? <…> Станут ли мои почти домашние синицы по-прежнему пожирать тлю, а мой приятель вертишейка — муравьев? И вообще, может ли случиться так, что тля и другие вошки станут настолько просветленными, что будут не досаждать нам, а лишь забавлять нас?» И все же, писала она, если бы ей пришлось выбирать между спиритизмом и Халлесбю, она бы выбрала последнего. Она считала спиритическую теорию и откровения о том, что все умершие продолжают жить, просто невыносимыми. «Сейчас, конечно, нет никаких веских аргументов против истинности спиритизма, но мысль о том, что мы можем жить после смерти, просто кощунственна», — признавалась она, хотя и не отрицала своего сверхъестественного опыта.

Самой Сигрид Унсет доводилось видеть духа-двойника и сталкиваться с необъяснимыми явлениями, но она отвергала спиритизм как религиозную идею. «Когда спиритизм провозглашает, что готов „реабилитировать христианство“, — это богохульство. <…> Бог становится всего лишь эдаким рогом изобилия, украшающим сверху слоеный пирог из небесных сфер»[595]. Она считала, что современная охота за альтернативной верой часто бывает поверхностной, как, например, популярная «Оксфордская группа»{81}. Ее поражал наивный оптимизм этого движения, и, наверное, особенно ее расстраивало то, с каким энтузиазмом Рональд Фанген утверждал, что благодаря благочестию и доброте можно изменить мир. Когда сторонницу спиритизма фру Кёбер арестовали, Сигрид Унсет с ироничной улыбкой заявила Нини Ролл Анкер: как жаль, что моя статья в «Самтиден» привела к подобному исходу. Впрочем, и сама Нини Ролл Анкер позволила в своем дневнике не менее ехидный комментарий, когда цитировала «кроткую Унсет».

Мировоззренческие дебаты 1930-х годов казались Сигрид Унсет лишь пустяковыми стычками. Ее удивляло то, что лишь немногих тревожили гораздо более драматические события и перспективы. Что касается идеологических конфликтов, то они разворачивались на более серьезном уровне, но и эти разногласия со стороны могли показаться просто столкновением двух писателей, имеющих мировую славу, самых читаемых и самых востребованных, — Унсет и Гамсуна. При каждом удобном случае она атаковала сторонника нацистской идеологии. Гамсун открыто поддержал Видкуна Квислинга. Его воззвание не просто было опубликовано на первой полосе газеты «Фритт фолк»[596], но его озвучивали из машин, оснащенных громкоговорителями: «Было бы у меня десять голосов, он бы получил их. Именно сейчас нам жизненно необходимы его твердый характер и несгибаемая воля. Кнут Гамсун»[597].

Насколько Унсет ненавидела Германию, настолько Кнут Гамсун презирал Англию. Гамсун отрицал все британское: индустриализацию, демократию, либерализм и утверждал, что всю жизнь придерживался антибританских взглядов. Антигерманская позиция Унсет имела долгую предысторию: мать-датчанка рассказывала ей, как она еще в детстве прикладывала ухо к земле, чтобы услышать грохот немецких пушек у Дюббеля. Германия ассоциировалась у писательницы с экстремальной формой индустриализма, ведь Унсет долгие годы проработала секретарем как раз в немецкой фирме. Позже ненависть получала подпитку с разных сторон. Например, ей не нравились немецкие католические священники. И она постоянно публично критиковала Лютера. Гамсун высоко ценил культурное наследие Германии, Сигрид Унсет любила все англосаксонское и боготворила английскую литературу, начиная с легенд о рыцарях Круглого стола.

«Нашунал самлинг» опубликовала статью под заголовком «Трагедия Сигрид Унсет. Как оборотистые евреи-марксисты и большевики от культуры манипулируют ее католической верой». В статье, кстати, утверждалось, что если оглянуться на ее творчество, то становится понятно: по большей части Унсет тяготеет к изображению героев, страдающих от внутреннего разлада и упадочнических настроений. В этот разряд зачислили даже Эрленда. Она уже не может создать ничего поистине нового, она измотана и подавлена, она нуждается в опеке. Поэтому ее «предательство» заключается в том, что марксисты успешно манипулируют ею, апеллируя к ее католическому вероисповеданию. Статья заканчивалась фразой: «Бедняжка Сигрид Унсет!»[598]

Союз писателей раскололся на два непримиримых лагеря — на тех, кто по-прежнему поддерживал связи с Германией, и тех, кто разорвал контакты. Первых Сигрид Унсет презирала. Презрение распространялось и на бывшую соперницу Барбру Ринг. В письме к Андерсу она язвительно описывала, как ее конкурентка, которая старше ее и не столь удачлива, пытается ухватиться за свой последний шанс: «Барбру почитали в Германии как самую великую и истинно норвежскую писательницу, а теперь она с восторгом и триумфом марширует в рядах гитлерюгенда»[599].

Сама Сигрид Унсет постоянно получала извещения о том, что с ее книгами в Германии дела обстоят все хуже и хуже. Ее немецкий переводчик в письмах Му объяснял, что ситуация осложнилась, а протест против «die Königin des Bergs»{82}продиктован тем, что «ее идеи диссонируют с идеями, популярными в сегодняшней Германии»[600]. С 1933 года она попала в черный список, книги Сигрид Унсет были запрещены в Германии. Что ж, она осталась вполне довольна этим обстоятельством, хотя для нее это был весьма ощутимый финансовый удар.

Два радостных события свершились в ее жизни. Писательница всегда воспевала любовь, и любовь напомнила о себе. Между Матеей и водителем, Фредриком Бё, которого фру Унсет постоянно вызывала, возникло нечто большее, чем просто симпатия. Вряд ли ясновидящая Сигрид Унсет этого не заметила, даже несмотря на то, что они всячески скрывали свои чувства. Матея стала более добросердечной и работала еще усерднее, и фру Унсет согласилась, когда та предложила нанять сестру Фредрика Бё, если им понадобится еще одна домработница. Так Сигрид Бё попала в Бьеркебек; ее юность и энергия заряжали оптимизмом весь дом, включая и «светелку» хозяйки. Пока Матея хранила верность Моссе, Унсет поощряла это тайное обручение.

Другое событие относилось непосредственно к семье Сигрид Унсет и несказанно обрадовало ее: Андерс, ее любимец, который всегда будил в ней самые теплые чувства, нашел себе невесту, которая сразу пришлась ей по нраву. Гунвор была не просто юная красавица, но держалась спокойно и с достоинством. Ее ничуть не смутило то обстоятельство, что мать ее избранника — писательница с мировым именем. Когда она впервые приехала в Бьеркебек, она уделяла больше внимания собакам, чем этой обаятельной женщине, которая, как планировал Андерс, должна была стать ее свекровью. Фотография запечатлела улыбающуюся Сигрид Унсет, еще шире улыбающегося Андерса и Гунвор, поглаживающую одну из собак. Возможно, Андерс заранее посоветовал Гунвор, как лучше себя вести: его мать терпеть не может людей, которые стараются ей понравиться, льстят, поддакивают или втираются в доверие. Гунвор немедленно угодила в короткий список избранников и избранниц, которым Унсет привозила эксклюзивные подарки из заграничных поездок. Письма, которые она писала будущей невестке, были выдержаны в непривычно теплой и доверительной манере.

Правда, когда речь шла о Хансе, все было не так радужно. Он не подчинялся дисциплине даже в специальной школе в Аскере. Сигрид Унсет изливала свою душу в письмах к Андерсу в Англию: «После моего последнего письма к тебе с Хансом произошла катастрофа — Хартманн грозился отказаться от него и советовал показать неврологу». Она признавалась, что и сама подумывала — без помощи психолога не обойтись, но боялась только усугубить его проблемы. Ей не хотелось, чтобы на него повесили ярлык недоумка. Но сейчас школа оказывала на нее давление — Ханса следует показать «неврологу, которого считают лучшим в Осло». Диагноз оказался неутешительным. Возможно, болезнь и была причиной всех неприятностей, в которые попадал Ханс, — и сын постоянно нуждался во внимании и поддержке. Сигрид Унсет откровенничала в письмах к старшему сыну: «Его физическое здоровье оставляет желать лучшего, ему велели следить за желудком, почаще бывать на воздухе, выровнять осанку, тренировать мышцы — конечно, мы и сами все это видели, но не могли заставить мальчика что-то предпринять»[601].

Из этих писем явствует, что Ханс сопротивлялся, когда ему проводили все эти «забавные и несерьезные тесты на интеллектуальную состоятельность». Он, например, шокировал невропатолога тем, что использовал в своей речи массу иностранных слов. Должно быть, в кабинете врача разворачивалась самая настоящая словесная баталия, которая наверняка напоминала Сигрид Унсет о том, что многие черты мальчиком унаследованы, причем не только со стороны отца. Она запечатала конверт в надежде, что эти сложности носят возрастной характер и со временем с ними удастся справиться. Вопреки своим принципам, она все же поделилась этими проблемами со старшим сыном, что, собственно говоря, свидетельствовало о ее недостаточной лояльности по отношению к младшему. Более того, она просила скрывать эту ситуацию от отца: «Только не проболтайся, если будешь писать отцу, — я ему ничего не рассказывала»[602].

Между тем она как глава своей большой католической «семьи» следила за воспитанием крестницы — Суннивы. Ее волновали разные мелочи, например то, что девочка никак не могла расстаться с вредной привычкой — сосать большой палец. Унсет послала ей куклу и всячески уговаривала покончить с этими глупостями, но когда узнала, что подарок не возымел действия, не на шутку разгневалась. В полном согласии со своими строгими взглядами на спартанское воспитание детей Сигрид Унсет отправила матери Суннивы письмо, в котором требовала, чтобы куклу заперли в шкафу, пока девочка «не перестанет заниматься этой чепухой». В конце письма она передавала приветы крестной дочери: «Поверь, я желаю тебе только добра, но и ты должна научиться держать слово, иначе никто не будет тебе верить»[603].

Суннива позже признается, что мало кому удастся построить свою жизнь в соответствии с идеалами Сигрид Унсет. Да и ее отцу, старому другу Сигрид Унсет Йосте аф Гейерстаму, не удалось оправдать ее ожиданий. В письмах к Андерсу Унсет не могла удержаться от снисходительных усмешек в адрес старого друга. «До чего же он ленив» и «когда-то он славился своими черно-белыми полотнами, а сейчас его картины просто из рук вон плохи»[604]. Она иронизировала над ним еще и потому, что однажды он прислал ей корзину цветов, но по каким-то причинам не оплатил доставку. Ее язвительность порой не щадила никого — ни друзей, ни детей.

Но вот другому старому другу понадобилась срочная помощь и поддержка.

В экстремальных ситуациях Сигрид Унсет всегда спешила на помощь к своим друзьям и особенно коллегам. Нильс Коллетт Фогт серьезно заболел, одна нога у него была парализована, он слег в больницу в Стокгольме. Не медля ни секунды, она помчалась к нему за счет Союза писателей. Навестив его, она поняла всю серьезность положения и позаботилась о том, чтобы его перевезли в Норвегию, и также оплатила этот переезд из бюджета Союза писателей. Его поместили в больницу Красного Креста в Лиллехаммере. Они оба понимали, что дни его сочтены. Там, в Лиллехаммере, она хотела проводить его в последний путь. Цветы и еда из Бьеркебека постоянно доставлялись к нему в палату. Однажды она прислала ему шесть жареных куропаток, после того как он признался, что это его любимая еда. Он сам сообщил об этом Нини Ролл Анкер. «А еще мы говорим о книгах и о людях — я возбужденно, она уравновешенно, с ясной головой и пронзительным взглядом. Мы никогда не говорим о религии, хотя она, конечно, любит подчеркнуть, что она католичка. <…> Можно подумать, что ее религиозные убеждения продиктованы вполне рациональными соображениями. Смешно сказать, но меня волнует ее финансовое положение. Она наверняка тратит денег больше, чем может себе позволить…»[605]

Наконец-то она закончила «Верную жену». В этом романе она откровенно высмеивает вдохновленных Ибсеном «освобожденных» матерей, которым некогда готовить вкусную еду, а также мужчин, которые под влиянием идей того же Ибсена и Бьёрнсона устремлялись в лоно государственной церкви, когда им это было выгодно, и в то же время носились со своим свободомыслием. Она критикует и тех, кто считает «верность» по отношению к своим близким «понятием растяжимым». Она язвительно клеймит норвежский вариант национал-социализма в образе Асмунда Нургора — одного из второстепенных персонажей, в то время как брат Сигурд отстаивает иные — христианские, католические ценности[606]. Сигурд Хель в рецензии, вполне доброжелательной, отмечал: судя по заголовку, можно подумать, что действие романа происходит в Средневековье. И как всегда, повествовательная манера Сигрид Унсет отмечена «глубиной и рефлексивностью»[607].

Все это время она отдавала себе отчет в том, что ее уже не так занимают эти вымышленные персонажи да и весь роман в целом, как бывало раньше, когда она находилась в своей лучшей писательской форме. Ей казалось, будто она все время бродит по знакомому ландшафту идей и живописных сцен. Идею романа она почерпнула из повседневности, а главная героиня Натали возвышалась над прозой жизни, как и Ида Элизабет. Религиозная тема не была главенствующей, как в «Гимнадении», где герой романа Пауль переходит в католичество. Но и в «Иде Элизабет», и в «Верной жене» она подчеркивала: важно не изменить своему мировоззрению, несмотря на динамичную и расплывчатую современность. В обоих этих романах она протестует, хотя и косвенно, против той поверхностности, которая составляет основу разных версий современной эротической романтики, против так называемой эмансипации. Она также выступает против современного тоталитарного мышления, и против теорий «социальной гигиены», и против национал-социализма, в то время как большинство предпочитало и вовсе не затрагивать эти темы. Правда, при этом она испытывала долготерпение своих читателей, от которых требовалось преодолеть массу страниц с описанием будничной жизни. У благосклонного читателя могли возникнуть ассоциации с «Германом и Доротеей» Гёте[608], но и это был скорее почтительный кивок в сторону классика. И все же достичь уровня продаж книги «Одиннадцать лет», которая по-прежнему охотно раскупалась, этому роману о современной жизни так и не удалось.

Написав два последних романа о современности, она вдруг обнаружила, что уже не испытывает той радости и азарта от самого процесса творчества, как раньше. Возможно, дело именно в самой современности, и если она вновь окунется в историю, то к ней вернутся прежнее вдохновение и поэтическая мощь? Она жаловалась Андерсу, что работа у нее спорится не так, как раньше. Может, ей следует перенять модель Петера Эгге, шутила она, который пишет через два дня на третий? Но, к сожалению, у нее, в отличие от Петера Эгге, нет жены, которая могла бы заботиться о семье и держать оборону[609].«Япроболела весь год и не в состоянии была делать ничего, только работала над книгой», — написала она Астри аф Гейерстам. Впрочем, она немного лукавила: ведь в качестве главы Союза писателей ей пришлось 13 или 14 раз съездить в Осло и один раз в Стокгольм.

Проблемы со здоровьем стали очевиднее и донимали ее все больше: «У меня жуткие боли, врач говорит, что это из-за сбоя вегето-сосудистой системы, из-за переутомления, и кровь сочится из кожи без видимых причин, это ужасно и очень неприятно»[610]. Однако она не изменяла прежнему стилю жизни. В газетах она часто мелькала в рекламе одного из своих главных стимуляторов — сигарет. Под заголовком «Женщины нашего времени о „Тидеманне“»{83}изображалась Сигрид Унсет, которая с наслаждением затягивалась сигаретой, сидя за письменным столом. К рекламе прилагалась цитата: «„Медина“ — незаменимая помощь в работе. Сигрид Унсет». На встречах руководства Союза писателей она больше курила, чем говорила. Нини Ролл Анкер переживала: пребывание на курорте Монтебелло помогло, но лишь ненадолго, теперь Унсет снова выглядела больной и измученной, и подруга опасалась очередного нервного срыва.

Унсет приняла решение: ей следует уехать. Сейчас весна, и она совершит путешествие на Британские острова. Сначала в Эдинбург, а потом на поезде через всю Шотландию. Она отсутствовала два месяца и даже неделю гостила у своей приемной дочери Гунхильд в Ньюкасле. Она воодушевилась и в письмах домой отмечала, что Эдинбург — один из красивейших городов, какие ей доводилось видеть в Европе, со старинным замком, возвышающимся на скале. Древние серые каменные дома, «деревушки ютятся между грядами холмов, низины превращены в парки». И хотя все вокруг казалось серым и закопченным, здания из натурального камня окружены деревьями в убранстве «пышной весенней листвы, „золотым дождем“{84}и боярышником».

Унсет отправилась дальше, в Абердин с белыми гранитными домами, в Инвернесс с домами из красного песчаника. «Тут такая красота», — написала она Матее[611]. Здесь Унсет вновь обратилась к своему генеалогическому древу: от прадедовой муфты на родине Петтера Дасса нити вели в Шотландию, именно эти края покинули ее предки, прежде чем осесть в Северной Норвегии. Все это очень вдохновило ее — неужели на подходе новый исторический роман?

Путь ее пролегал через Оркнейские острова. Там все было иначе, не так, как она себе представляла: низкие бурые холмы, поросшие вереском, широкие поля и луга, разделенные каменными оградами. Поскольку она не хотела лететь, дорога домой на поезде и корабле заняла чуть больше недели. Писательница ничего не имела против этого.

Унсет вернулась в Лиллехаммер. В этот год выдался на редкость холодный июнь. Лето заставляло себя ждать, в комнатах царил холод, она еще ходила в шерстяном платье и куталась в шаль, когда приблизился Иванов день{85}. У писательницы было настолько отвратительное настроение, что, когда Барри, пес Хелены Фрёйсланн, напал на Нери, да так, что бедную собаку пришлось усыпить, Унсет донесла на свою давнюю подругу и добрую соседку в полицию. Чуть позже, впрочем, хорошее и даже праздничное настроение вернулось. Когда в середине лета праздновали 75-летний юбилей Сандвига, писательница выступила по радио для Америки. «Надеемся, что наши соотечественники, норвежские американцы, слушают наш отчет о празднествах за утренним кофе».

Не раз ездила Унсет и в Осло, чтобы принять участие в торжествах. Ей, кроме всего прочего, предстояло произнести речь в честь обожаемой актрисы Юханны Дюбвад, которая готовилась отметить юбилей. «Я возьму девочек с собой», — сказала она, будучи в гостях у сестры, и привезла им новые бархатные платья от Молстада. Она даже потащила ошеломленных племянниц Шарлотту и Сигрид с собой на сцену, чтобы поприветствовать знаменитую фру Дюбвад.

— Помнит ли юбилярша длинноногую девчонку, которая всегда болталась у служебного входа в Национальный театр?

— Ах, так это были вы, — сказала фру Дюбвад[612].

И, как обычно, на этом дело не закончилось. В письме к Андерсу она делилась своими впечатлениями о празднике: «За столом находился также Франсис Бюлль. Мы оба готовились произнести речь, так что обменивались иногда любезностями, но большую часть времени мы просидели, уткнувшись в свои листочки. <…> Он милый и очаровательный — and all that{86}— и все-таки он всегда немного меня утомляет». Не удостоился милости и Гарри Фетт, сидевший по другую сторону от нее, от него она «всегда быстро уставала». Все это показалось ей «отвратительно скучным», наверное, по той причине, что юбилей отмечался в воскресенье и крепких напитков не подавали. «Ни одного стакана виски с содовой, — жаловалась она. — Шампанское лилось рекой, но я не переношу шампанского, и для меня этот юбилей стал самым настоящим торжеством сухого закона»[613].

На позднюю осень намечалась очередная встреча скандинавских писателей. В этот раз в старом добром Копенгагене. Даже ноябрь не стал помехой — Унсет была счастлива, что вновь увидит любимый город и любимых друзей. Она очень хотела встретить Марию Брегендаль, писательницу, творчеством которой восхищалась. Как и она сама, Мария тяготела к психологизму, когда писала о датской крестьянской культуре. «Ваши книги как розы посреди поля, — писала ей Сигрид Унсет, — сейчас так мало книг, вдохновленных жизнью, и Вы очень выделяетесь среди других писателей»[614]. Она порекомендовала датскую писательницу и Кнопфу, и Американскому книжному клубу в качестве «книги месяца».

Хотя она, как правило, не давала аудиенций журналистам, ей пришлось смириться с несколькими крупными публикациями. Несмотря ни на что, она все же встречалась с писательской братией. Вице-президент Союза писателей Дании Кнуд Брун-Расмуссен написал, что она, несомненно, некоронованная королева Норвегии. И вот в каком плане: «Как можно с ней сблизиться, если она сама не перейдет на обычный непринужденный тон? Ведь нельзя же сказать „Добрый день, добрый день“ памятнику. Нельзя подсесть к башне. И кто посмеет предложить сигарету горной вершине? Тут уж ничего не попишешь, бессмысленно прикидываться, будто она и все, кто ее встречает на своем пути, одинаковые величины»[615]. Однако с Марией Брегендаль Сигрид Унсет нашла общий язык и даже была приглашена к ней домой в Амагер, прежде чем вернуться обратно в Бьеркебек.

До Рождества Унсет работала над норвежским изданием своей книги о святых. Работа продвигалась медленно, и об этом она тоже писала своему сыну в Англию. Третий год подряд он вынужден был отмечать Рождество вдалеке от дома. Моссе часто болела, временами ужасно капризничала, но по-прежнему радовала материнское сердце. Ханс окончил школу Хартманна в Аскере и наконец сдал экзамен за среднюю школу, а потом поступил в гимназию в Лиллехаммере. И все же она по-прежнему переживала за судьбу младшего сына.

В декабре в семье Гейерстамов приключилось несчастье: сын Сванте, который был чуть моложе Андерса, утонул. Унсет глубоко сочувствовала Астри и написала ей, в частности: «Даже не знаю, как тебя утешить. Когда у матери отнимают взрослого сына, да еще так внезапно <…> никто не сможет понять и разделить эту скорбь, если не испытал подобного сам». Но даже в такой трагической ситуации она не удержалась от неуместного и бестактного комментария: «Да еще и Сванте — единственный из детей, кто, казалось, имел хоть какую-то хватку!» Далее последовало колкое замечание в адрес Пелле, который только и делает, что торчит дома и «бездельничает»[616].

Что же заставляло ее пренебрегать здравым смыслом, когда она позволяла себе такие резкие суждения в адрес ближайших друзей и родных? Разве она не понимала, какие чувства испытывают Астри или Андерс, когда она так жестко делит сыновей — своих и чужих — на плохих и хороших? Не говоря уже о том, что, с ее точки зрения, ни Пелле, ни Ханс не выдерживали никакой критики. Может быть, она просто не сдержалась, потому что устала или выпила лишнего, и позволила себе бестактность? В таком случае почему она отослала письмо? Ведь многие подобные послания оканчивали свою жизнь в камине.

Нередко те, кого Сигрид Унсет брала под свое крыло, становились жертвой ее жестокосердия. Например, когда крестной дочери Сунниве исполнилось девять лет и она готовилась к обряду первого причастия, «тетя Сигрид» заявила, что ее следует оградить от протестантского влияния, так что пусть она поселится в Бьеркебеке, пока не получит образование. Суннива плакала и умоляла оставить ее дома, но родители настаивали — они согласились с крестной матерью.

Однако на сей раз девочка увидела в «тете Сигрид» воплощение самой доброты, тетя просто наслаждалась обществом девочки, рассказывала ей все свои истории и делилась замыслами. Кровать поставили рядом с большой голубой кроватью с балдахином, и «тетя Сигрид» взяла ее на прогулку в Майхауген и поведала ей о своем мире Средневековья. «Эта сцена тронула мое старое сердце», — признавалась Сигрид Унсет потом, когда маленькую Сунниву провели к алтарю в часовне Святого Торфинна[617].

Снова наступило тихое Рождество. Год Сигрид Унсет решила завершить, дав свой ответ на все споры о спиритизме. Она написала статью «Немного о духах-двойниках, о предсказаниях и прочем», где делилась своим опытом пережитых «необъяснимых явлений».

Сама она пару раз видела людей, идущих по дороге к ее дому, задолго до того, как они действительно там появлялись. Унсет подобные необъяснимые явления не казались сверхъестественными, они были частью реалистического восприятия мира.

«Мне никогда не приходило в голову связать те непонятные явления, которые мне довелось пережить самой, — предсказания, ясновидение, визуальные и слуховые феномены, которые попадают под определение „потустороннего“, — с чем-то сверхъестественным, а уж тем более — с религией»[618].

Ее порадовало то, что книга «Норвежские святые» пришлась по вкусу избранной публике. «Книга пробуждает», — написал Фредрик Поске[619], он считал, что толкование Унсет норвежской истории отличается мудростью и прозорливостью.

В канун Рождества умер Нильс Коллетт Фогт. Унсет теперь довольно часто навещала его могилу. Она приносила ему цветы, которые распускались в разные времена года в ее саду. Таким образом она благодарила его за поддержку, которую он оказывал ей на протяжении всего писательского пути.

1938 год прошел под знаком Союза писателей. Она развернула публичную кампанию за увеличение доходов писателей. Сигрид Унсет выступила со свойственным ей полемическим задором и потребовала более адекватного отношения к писательскому труду: «Если кому-то до сих пор кажется, что художникам в целом и писателям в частности больше всего нравится жить цыганской жизнью, что экономическая нестабильность и отсутствие строгих рамок повседневного существования стимулируют творческий дух, то спешу категорически опровергнуть подобные недоразумения…» Довольная, она написала Андерсу, что теперь она пишет попрошайнические письма от имени Союза писателей: «Не буду отрицать, что мое имя тоже играет определенную роль. А в целом я нахожу достаточно забавным, что теперь пришел и мой черед просить милостыню»[620].

Впрочем, действительно, ее собственное финансовое благополучие тоже весьма пошатнулось. Ее счет в издательстве «Аскехауг» обнулился, хотя и «Одиннадцать лет», и собрание ее сочинений продавались неплохо и приносили приличные доходы. Единственным светлым пятном оказалось то обстоятельство, что благодаря усилиям Кнопфа за короткое время в США удалось продать почти 20 000 экземпляров «Верной жены».

Гонорар, полученный в долларах, очень порадовал ее и по той причине, что она давно в глаза не видела немецких марок. Бланш и Альфред А. Кнопфы поддерживали с нею тесные контакты и не переставали тешить себя надеждой, что она все-таки приедет когда-нибудь в США. Более того, они рассчитывали, что она решится написать новый роман. Сама же Сигрид Унсет не хотела ничего ни говорить, ни тем более связывать себя обещаниями, но Кнопф знал, что она намерена написать роман из жизни XVIII века. Бланш Кнопф очень хотела навестить ее в этом году, но получила ответ от Эйлифа Му: Сигрид Унсет снова так вымотана, что ей придется провести еще одно лето в Монтебелло. Но настойчивая издательница не смирилась с отказом. «А не сможем ли мы повидаться в Дании?» Бланш взяла напрокат автомобиль и приехала в санаторий. Она уговорила измученную писательницу отправиться на прогулку по датской природе. Весь день они провели вместе, пили чай и вели долгие беседы о литературе.

Бланш Кнопф была рада встрече, но снова поделилась своим беспокойством с Эйлифом Му: «Мы должны объединить наши усилия, чтобы подтолкнуть ее к продолжению работы над новым романом. Она тратит слишком много сил и времени на второстепенные задачи»[621]. А что мог сказать о ее планах ее норвежский адвокат? Он подтвердил, что Сигрид Унсет намерена приехать в США. «Она действительно этого хочет?»[622]Кнопф, хорошо осведомленный об экономических трудностях Сигрид Унсет и о немецком бойкоте, не скупился на авансы. Он считал, что в ее интересах дать разрешение на постановку или экранизацию. Но здесь Кнопф наткнулся на категорический отпор. Му пришлось извиниться и написать, что Сигрид Унсет «ни за что на свете не даст разрешения» ни на экранизацию, ни на постановку своих произведений[623].

Современные фильмы все чаще становились объектом внимания прессы, но Сигрид Унсет была непреклонна: ее книги не годятся для кино. В кои-то веки два великих норвежских писателя пришли к согласию. «Кнут Гамсун ничего не смыслит в кино, а Сигрид Унсет считает большинство фильмов скучными», — писала газета «Тиденс тейн»[624]. Газета попыталась вовлечь обоих в дискуссию о современном кинематографе и о зрительской аудитории. Но от Гамсуна журналисты так и ничего и не добились: «Прошу прощения, я ничего не смыслю в кино и лежу в постели с простудой».

Хозяйка Бьеркебека высказалась более обстоятельно: «Большинство фильмов, которые мне доводилось видеть, просто скучны. Самые забавные — фильмы о животных, еще мне нравятся фильмы о первобытных народах и массовые сцены. Особенно когда они свободны от примеси „драматического действия“ и профессиональных актеров. Самые ужасные — так называемые исторические фильмы. Хотя Ширли Темпл и того хуже»[625].

Поскольку новый роман пока так и не был написан, то и «Аскехауг», и Кнопф решил издать сборник ее статей последних лет. Книга с названием «Автопортреты и пейзажи» вышла в свет в начале лета. Она включала одну из самых резких статей — «Богохульство», отдельные фрагменты «Норвежских святых», а также поэтическое эссе «Лето на Готланде». На английском языке книга получила название «Men, women and places»{87}. Писательница получила аванс — 500 долларов.

Всю эту весну у нее жил мальчик, который доводился ей внуком. Маленький Кнут — сын ее приемной дочери Гунхильд — был болезненным и истощенным. Но благодаря уходу Матеи он постепенно ожил и окреп. И хотя Сигрид Унсет не любила, когда ее отвлекали, теперь ей уже больше не нравилось, когда в доме царила полная тишина. Она с удовольствием прислушивалась — детские игры во дворе и в самом доме действовали на нее умиротворяюще. Снова она могла рассказывать свои истории или достать свою потрепанную «Норвежскую иллюстрированную книгу для детей». Ей не нужно было даже открывать ее, чтобы рассказать сказку по всем правилам: «Едем, едем, едем, завтра мы поедем, далеко-далёко, в долину Гудбрандсдал», — напевала она. Мальчик смеялся, когда писательница изображала тролля: «Не видел ли ты мою старуху? Далеко-далеко на севере?» Это была первая книга, подаренная ей отцом, когда сама Унсет была еще маленькой девочкой.

Зато Сигрид Унсет не могла скрыть раздражения по поводу того, что ее мать считала: она может приезжать в гости в Бьеркебек, когда ей вздумается. Шарлотта никогда не понимала ни ее, ни сестер, которые вечно были чем-то заняты: «Бабушка, кстати, здоровее нас троих вместе взятых. <…> По ней заметно, что детство и юность у нее были долгими и безоблачными и от нее никто ничего не требовал, просто ей следовало быть красивой и забавной. Да и потом на ее долю выпали долгие счастливые мирные годы»[626]. Но мать старела, и с годами Сигрид Унсет все отчетливее замечала разницу в их стиле жизни. Она считала, что, за исключением нескольких «вдовьих» лет, мать жила «в роскоши и богатстве, да и делала всегда только то, что хотела»[627]. Сыну Андерсу она рассказывала, что бабушка могла «не на шутку распалиться, если еду накрывали на стол с опозданием или если, например, прислуге приходило в голову подать вчерашнюю еду, ту, что осталась после приема гостей»[628].

Унсет сетовала в письмах к сыну, словно прося прощения за свою постоянную занятость и усталость: «Я боюсь, что моя занятость не пошла на пользу моим детям, ведь мой рабочий день длился слишком долго и до того, как они появились на свет»[629]. И хотя она, как правило, не роптала на усталость, но порой позволяла себе вскользь пожаловаться на свою участь, ведь теперь ей приходилось присматривать за приемным внуком Кнутом: «С тех пор как мне исполнилось семнадцать лет, я всегда должна была прежде всего заботиться о других и помогать им. И так продолжается вот уже с третьим поколением»[630].

Силы ее были на исходе. Когда Кнут уехал, она снова отправилась на юг, чтобы привести в порядок здоровье. Она устала и была измучена, по ночам ей снилась Моссе. После массажа боли усиливались, и ей прописали обезболивающее. «Как бы мне хотелось оказаться дома или в горах вместо того, чтобы находиться в этом скорбном месте, где половина обитателей либо на костылях, либо прикована к коляскам», — написала она Матее[631]. На сей раз ей не удалось так быстро похудеть. Ханс гостил у датских родственников и жил припеваючи. Наступил сентябрь, и она снова поехала на север.