«Литургией», или, с греческого языка — «общим делом», общим священнодействием, общею службою, называлось в древности все богослужение целиком: оно состояло, как увидим сейчас, из разных частей и заканчивалось Евхаристией. И только впоследствии это слово «литургия» осталось за главною частью богослужения, Евхаристией, а прочие части получили другое наименование, в зависимости от времени совершения (вечерня, повечерие, утреня, часы).

Из чего состояла тогда эта «общая служба»? Нетрудно сложить современные части — вечерню, утреню, часы и обедню, но нельзя думать, что именно такова и была литургия. Все это осложнилось, выработалось, оформилось позднее и постепенно. Вначале же было и проще, и иначе располагалось; но вместе с тем существенное было и тогда то же самое, что и теперь: Евхаристия, святое причащение, Евхаристический канон были почти одинаковы в своем строе, смысле и молитвах. Разве что в первые времена благодарственно–радостный элемент был еще сильнее, чем теперь; а постепенно, с ослаблением христианской жизни и благодати, стали больше, чем прежде, проникать покаянные струи, моления, прошения, сокрушение, страх Божий; и тогда стал оттеняться «искупительный» характер жертвы более, чем благодарственный, радостно–любящий, и самое слово «Евхаристия» (благодарите) стало как бы меркнуть.

Это «падение» можно заметить и вообще в истории богослужения, которое постепенно начинало приобретать характер все более и более покаянный. Службы, относящиеся к IV —IX векам (от великих отцов и до Дамаскина), несравненно более возвышенны, отрешены не только от земли, но даже и вообще от человека, с его нуждами и болезнями, и прикованы к Богу. Это особенно видно даже и теперь на праздничных службах, где мы забываем всё, даже самих себя, а душа наша всецело отдается Богу, созерцанию празднуемого события.

А после привходили и покаянные элементы, чему причиной, может быть, было и то, что авторами являлись преимущественно иноки, взявшие своею задачей «житие покаянное»: святой Феодор Студит, брат его «господин (кир) Иосиф», впоследствии митрополит Солунский (t 883; он написал до 300 канонов и прочее), которому принадлежат умилительнейшие, но все же покаянные каноны на повечериях, и другие.

Даже святой великий Дамаскин, с поста первого министра у арабского князя ушедший в скалистый суровый монастырь Саввы Освященного (недалеко от Иерусалима), — и он дал множество покаянного материала: разочарованный в суетности этого мира, он жил одной частью души на земле, а другой — и большею — в горнем мире. Отсюда его чудные стихиры на отпевании, его покаянные песнопения в Октоихе, особенно в понедельник и вторник, всех восьми гласов.

Да и невозможно было иначе: с упадком благодати Утешителя человеку труднее становилось радоваться, а отсюда тяжелее стало и благодарить; легче было каяться, плакать и просить.

То же самое можно сказать и про проповеди: у святителя Григория Богослова, отчасти у Златоуста, у святителя Прокла Константинопольского, у Дамаскина зрится такая высота и слава, что современному слушателю они покажутся скучным набором похвальных слов или неинтересным и малопригодным сухим «богословствованием». И только живущий отданною душою в Боге будет и понимать, и услаждаться их пламенными вдохновениями… А отец Иоанн Кронштадтский, пламень наших дней, говорил тем же языком и сейчас: «Дух Святой не истощится до века». «Златая цепь святых отцов, — говорил святитель Нифонт Цареградский, — не прервется до конца мира», ибо Христос вчера и днесь, Тойже и во веки (Евр. 13, 8).

Литургия более всего сохранила на себе характер древности, и это понятно: здесь все слишком свято и чрезвычайно значительно, и потому хранилось с исключительною бережностью.

И вот теперь, скоро уже 1600 лет после смерти Василия Великого и 1550 лет с кончины Златоуста[1], как мы неизменно повторяем обедню, и особенно в ее главной, Евхаристической части.

Поэтому можно утверждать, что сущность литургии была всегда одна и та же: Евхаристические каноны и благодарственные моления. По внутреннему содержанию они современны зарождению христианской Церкви, тем более что совпадают по духу с Евангелием и посланиями.

Это была «первая любовь», как осмелился сравнить христианский дух святой апостол любви (Апок. 2, 4).

Все прочее представляло уже второстепенный интерес и, следовательно, могло более или менее изменяться и в строе, и в количестве, и даже в характере духа. Здесь могла быть и была несравненно большая свобода творчеству церковному. И теперь мы видим: литургия везде почти неизменна, особенно с Херувимской, а вечерня, утреня, всенощная произвольно сокращаются, приспособляются, заменяются: где поют стихиры и седальны (у греков и сиров), но опускают почти весь канон (кроме 9–й песни), или, наоборот, опускают часть стихир и все седальны, но исполняют все 9 песней канона, хотя и сокращая тропари (у русских)… Составляются новые службы новым святым… Псалмы читаются сокращенно, а где и совсем опускаются, за исключением шестопсалмия, и то иногда читают вместо шести три псалма.

Что же было вначале?

Вот как это представляется нам. Судим мы по современному характеру богослужений, и притом не только православных, но и инославных[2]. Также исходим и из общих внутренних душевных источников человека, насколько мы знаем себя и других; ведь корень–то всегда один и тот же: сердце человека, воодушевляемое Духом Святым, потому, если в нас и теперь есть то, чем люди жили и прежде, нам легко понять то, что было когда–то. Наконец, и простая историческая обстановка, всем известная по Евангелию и истории, давала материал к созданию богослужения: это еврейская религия, влившаяся в христианство, Ветхий Завет, из коего родился Новый.

…Я начну с самого корня, с внутренних источников, с сердца, руководимого Святым Духом. Апостол Павел пишет римлянам: мы не знаем, о чем молиться как должно; но Сам Дух ходатайствует о нас воздыханиями неизглаголанными (Рим. 8, 26). А потом душа отыскивает и подходящие соответствующие мысли и слова. К тому же у одного и того же человека в разные моменты его духовной жизни, или даже под влиянием разных его переживаний и настроений, могут быть различные подходы к молитве: иногда он будет просить, в другой раз ему и это не под силу — недостоин, и он легче кается, иногда он готов хвалить Бога и обнимать весь мир.

Разны, наконец, и люди.

Но мы возьмем «нормальную» молитву, исходя из двух несомненных и постоянных источников: бытия Бога и падения человека. К этим источникам молитвы присоединяется всегда и третий — земные нужды наши: даже если дух и бодр, все же плоть немощна (см.: Мф. 26, 41). Так было всегда во всем человечестве, так, собственно, было в Ветхом Завете, так есть и теперь. В Новом же Завете присоединился четвертый чрезвычайный источник, это факт спасения, Искупление мира, примирение с Богом, возвращение благодати, надежда на блаженство Царства Славы в Пресвятой Троице: от этого тон молитвы должен был измениться необыкновенно. И тем не менее существенные элементы молитв дохристианского периода должны были остаться; только центр был перенесен в другое место; главное переживание по сравнению с неискупленным состоянием стало, конечно, иным. Но так как принесенное спасение у большинства было еще лишь «семенем» в каждом христианине, подлежащим развитию, «возгреванию», росту; дондеже вообразится в вас Христос (2 Тим. 1, 6; Гал. 4, 19), вообразится, то есть примет вид, как и в утробе матери зародыш постепенно принимает «образ», то нужно было, чтобы «ветхий человек» постепенно изживался в нас и возрастая «новый» (Еф. 4, 22 — 24). Таким образом, Ветхий Завет еще должен жить в человеке; он подлежит переходу в Новый. В сущности, как и говорит апостол Павел, дана была «закваска» лишь новая (Мф. 13, 33), но тесто оставалось еще прежнее; однако в этой закваске и есть вся сила Нового Завета. До нее было мертвое, не поднимающееся, безжизненное, «пресное» человечество; теперь брошена «закваска» благодати, и она все изменит в живое, действенное, творческое, сильное, новое… Будет «новая тварь»: во Христе бо Иисусе ни обрезание, ни необрезание ничего не значат, но новое творение (Гал. 6, 15). Но этот процесс «новотворения», обновления, возрождения дается борьбою: Царствие Божие нудится (Мф. 11, 12), то есть берется с понуждением, с принуждением, силою, борьбою. И борется против него царство, или «держава диавола» (Евр. 2, 14), и наш ветхий страстный человек. Поэтому ветхозаветные элементы неизбежны и в христианстве, и они или постепенно изживаются, как у святых, или, наоборот, увеличиваются у грешных. В зависимости от этого или увеличиваются и покаяние, сокрушение, прошения, умилостивление, как теперь; или молитвы восходят до постоянной хвалы и радости.

Так чувствовал себя преподобный Серафим Саровский, постоянно, а не на Пасху лишь, говоря «Христос воскресе».

Но это — исключения; постоянный, средний путь таков: наличие в человеке ветхого человека, постоянно, по вся дни, — говорит апостол Павел даже про себя (2 Кор. 4, 16), устремляющегося в новое состояние во Христе, — факт грешной жизни, преодолеваемой благодатию Божиею в святость, или во спасение.

Таким образом, христианская Церковь имеет дело с исконным состоянием человека, но она привнесла новые божественные силы в него, яже к животу и благочестию (2 Пет. 1, 3).

Поэтому молебный характер христианства должен был быть и старый, и иной; но в начале молитвенный материал необходимо должен был оставаться общечеловеческим — иудейским ли, религиозно–языческим ли, — все равно: и то, и другое было ветхое, и в нас живет еще ветхое. Но мы уже знаем, имеем то, чего не знали и не имели они: силу благодати и надежду на нее.

А земные печали и нужды всегда остаются одними и теми же, только и здесь христианство внесло величайшую поправку: царственное превосходство над миром ради Царства надмирного, Небесного. Нужды земные отошли на второй план, на третий, последний. «Хлеб нам» лишь «насущный даждь», и то лишь «днесь», на день. Главное же — в душе, в спасении, в вечной жизни.

Однако и здесь ступени различны: от ветхозаветного воззрения на благочестие — да благо ти будем, чего не отрицает апостол и у христиан (Еф. б, 2—3), до желания умереть за Христа, чем горели первые христиане, и более других — сам апостол: ничто меня не отлучит от любви Христовой… ни жизнь, ни смерть! (см.: Рим. 8, 38). А когда христиане узнали про него, что ему готовятся в Иерусалиме оковы и стали просить его не ходить туда, он сказал им огненные слова: Что плачете и сокрушаете сердце мое? Я не только хочу быть узником, но готов и умереть во Иерусалиме за имя Господа Иисуса Христа! И они покорно должны были отступить, сказавши только: да будет воля Господня! (Деян. 21, 14).

И последняя ступень девяти «блаженств» христианского совершенства и любви именно такова — страдания за Христа: блаженни есте, егда поносят вам Мене ради… Радуйтеся и веселитеся… Но начинается это с «нищеты» и плача (см: Мф. 5, 3, 4, 11).

Итак, Бог, падшая душа (или грех), земные нужды и спасение во Христе, — вот четыре конца, или четыре угла, создающих единую молитву христианина. Отчасти это можно сказать и про всякого человека, только у нехристиан спасение было больше лишь в желании и томлении, а у христиан — уже отчасти и стало фактом.

Бог, грех, земля, небо…