***
Тетрадь 1
20 июля/1 августа 1891. Суббота.
Из Токио.
После ранней обедни и сборов — в десять с тремя четвертями часа в Йокохаму и в два часа пополудни на Nagato— Maru в путь. Ничего замечательного на судне, кроме обычного неприятного морского (собственно каютного) запаха и вкуса, все прочее было приятно после берегового утомления однообразием. О. Сергий, иеромонах, — проводил до судна. На него оставлен стан Миссии в Токио, ибо о. Сергий — Глебов, старше его опытностью, в Сендае помогает о. Петру Сасагава поднять Церковь.
21 июля/2 августа 1891. Воскресенье.
На судне.
В три часа после полудня пришли в Огинохама, где и остановились до утра следующего дня. Пошел на берег прогуляться, но ослабел, ибо от чая с молоком расстроился желудок; вперед урок: избегать на судне сей поистине отвратительный микстуры. Читал о теософизме сочинения Блаватской о «brothers» — индийских аскетов, будто бы произвольно невидимками являющихся где им угодно. Вечером была музыка, ибо ехали в Саппоро военные музыканты. После музыки явилась на судно Васса Накая с теткой — католичкой. На берегу я искал ее отца и ее под этим именем — не нашел; оказывается, что она в школе была под именем материнской фамилии, а отец ее — Сато. Что сие? Уж не опасение ли в каком–либо смысле — поместить дочь в духовную школу под ее настоящей фамилией? Во всяком случае, следующую дочь (а предвижу, что будут просить) в школу не иначе принять, как на своем иждивении, ибо и состоятелен, как видно, этот Сато, и немалодушен.
22 июля/3 августа 1891. Понедельник.
На судне.
Весь день прекрасная погода. Путешествие морское — из лучших, какие только бывают. Продолжал читать о теософизме, снабженный механиком судна, как видно, человеком любознательным.
23 июля/4 августа 1891. Вторник.
Хакодате.
Было еще темно, когда раздалась на палубе музыка — это старик–капитан, природный швед, натурализованный голландец, с таким шиком проходил мимо стоящих на рейде шести английских военных судов; плохо как–то шик вышел, точно некстати сказанная лесть. Но на берегу ждало меня истинное удовольствие. О. Арсений с некоторыми встретил еще на судне, и с ним на шлюпе я поехал на берег. Каково же было мое изумление, когда увидел на берегу, должно быть, всех хакадатских христиан, собравшихся встречать, — и это в пять часов утра! Впереди же всех — дети, наперед девочки, потом мальчики, разодетые в лучшие платья, с букетами цветов в руках! Нечего делать, нужно было идти в процессе: вперед дети с цветами и дирижирующими им учителями, потом мы с о. Арсением, причем я в том же подряснике, в каком был на судне (если бы знать, надеть бы нужно рясу и панагию), за нами все множество христиан. В Церковь, где о. Петр Ямагаки ждал с крестом; я переоделся до входа в Церковь, в доме о. Арсения. После литии прочтены были два приветственных письма: одно от христиан, другое от школы. Я сказал небольшую речь, в которой главное было воспоминание, как началась Церковь в Хакодате. — После [?] с часу девяти, снимались все в фотографии, группой, на дворе Миссии. Посетил всех в стане Миссии, причем бросилось в глаза следующее: молодые миссионеры (сначала о. Сергий Глебов, потом ныне о. Арсений) слишком уж заботятся об удобствах служащих и прислуги: помещения для всех здесь (исключая разве начальника школы Матвея Като), можно сказать, роскошные; в Токио не имеют подобного служащие; здесь и для слуги Павла — «это вот его семейная, а это — большая — приемная комната». — Ремонт требуется большой только малярный, как–то: покрасить крышу Церкви, ограду (чтобы не сгнила), школы снаружи и прочее.
Перед вечером сходили на кладбище: наши русские все в тени от разросшихся дерев, которые я когда–то сажал прутиками; и как мелодично шумят здесь листья, какую добрую меланхолию навевают! Так бы и стоял все и слушал голос своего сердца, требующего упокоения — общей участи всех… Японское — наших русских христиан — кладбище неприветливо совершенным отсутствием тени: только могилы, почти все бедные могилы и трава.
Вечером было собрание попечителей — «севаниквай». Всех здесь двенадцать членов: девять мужчин, три женщины. Председатель о. Петр; главный же из членов — кванрися — Пантелеймон Хингасиура — подал ныне в отставку, и оная принята, ибо давно уже просится он вон. И на нынешнее собрание пришел с запахом водки. Больше всех говорил Алексей Иманага, говорил также Матфей Като; все прочие молчали; из женщин отказалась, по беременности, Текуса, дочь о. Сакая. О. Петр довольно деятельным явил себя и на собрании: он предлагал темы рассуждений, он собирал голоса и прочее. Но не совсем, однако, был приговорен к собранию — кое–что тут же рассчитывал и разыскивал, заставляя ждать всех. — Я предложил отныне ходить с тарелкой или кошельком в Церкви для сбора денег.
Говорил ныне с матерью о. Петра Ямагаки, преследующей его жену: звал ее в Токио, ибо, здесь живя, не перестанет, по–видимому, по сварливости и неуживчивости своей, расстраивать семейное счастье о. Петра и производить соблазн в Церкви: ни ласки, ни строгие слова не слушает, и отсюда, говорит, не уйдет.
На собрании попечительства предложил будущей весной всем христианинам и христианкам по деревцу посадить на кладбище — тем и замещена будет нынешняя пустота.
24 июля/5 августа 1891. Среда.
Хакодате.
Утром осмотрены здания для определения — что нужно ремонтировать, и сказал сделать вызов маляров, чтобы отдать по подряду работы.
Делал посещения севанинов и всех христиан по порядку дороги. Самый богатый — Захария Яманака: дом на иностранную ногу, но пустует, должно быть, наполовину, сей дом и отсутствуют в нем иностранные добрые приемы и обычаи: уселся сам на диван, а гостей — на стулья; «Знает ли приемная дочь (Вера, дочь брата Алексея, двойня к Сусанне) молитвы?» — куда он посылает ее, — «учат ли Закону Божию?» — «Священное Писание читают», — говорит, — «есть и уроки», — добавляет дочь. Плохое христианское воспитание и ни йоты заботы о православии! — Дочь Пантелеймона Хингасиура, Анна, воспитанница нашей Суругадайской школы и ныне — учительница в здешней Правительственной школе, рассказала, что какая–то Анисья, наша православная, сделалась наложницей англичанина здесь Hennon’а, — имеет от него двух детей, из коих старший уже ходит в школу; просил я Анну посоветовать Анисье ходить в Церковь и возобновить свое христианское сердце, пусть уже бросит стыдиться своего положения; вероятно, не собственною волению она отдалась в наложницы, — и ныне уже мать детей — только законного благословения не имеет, чтобы быть во всем как и другие честные женщины; получить же благословение не от нее, а от мужа зависит.
Но какие же бедные есть христиане, вроде отца ныне находящегося в Семинарии Алексея Нунокава! Советовал Церкви иметь попечение о таковых.
Павел Канеко с женой Текусой Като — хорошие, по–видимому, христиане. У них — у первых из японцев — видел на столе русский самовар, подаренный им о. Сергием Глебовым, и с удовольствием в три часа при посещении выпил чаю по–русски. Он, кажется, будет канрися в попечительстве; служит он ныне в каком–то банке.
Вечером было «симбокквай» христианок; собрались в доме Женской школы; было до шестидесяти христианок, больших и малых. Говорили сначала девочки, человек восемь; потом Василиса, вдова Лазаря, мать Герасима, плотника; уморила старуха; заставила долго ждать, пока снабдила себя очками из огромного ящика, потом преплохо читала из Деяний об Анании и Сапфире, пропустила строку, так что вышло непонятно; объяснения почти никакого не сделала, да и какого же ждать от нее! Почти усыпила.
Матрена, дочь о. Сакая, жена Кимура, — сказала очень дельно, только конец — приложение ко мне вышел лишний (о любви и людях, — и вот, мол, любовь); Марина, жена о. Петра — о звезде и волхвах, приноровив преуморительно первое ко мне, второе к себе. Угощение чаем и бисквитами; избрание на место Текусы в Попечительство; закрытыми билетиками избрана Матрена, сестра Текусы; прием и внос в книгу собранных денег (я дал одну ену). Собрание вышло вообще очень интересным, только было мало оживлено.
25 июля/6 августа 1891. Четверг.
Хакодате и Арикава.
Из пяти поданных соображений (цумориогаки) на малярный ремонт самым дешевым оказалась цумориогаки в 159 ен; непредвиденный расход — но нечего делать! Не для вида и роскоши ремонтируется, а для того больше, чтобы предохранить дерево от гниения: оставить так еще на год, например, ограду, — наверное, наполовину сгниет, и ремонт потом будет стоить в трое–четверо дороже.
Продолжал делать посещения христиан; среди песков (Николай корови), в закоулках и трущобах…
В двенадцать часов обед в приспособленном для обедных угощений доме в публичном саду; кажется, двенадцать христиан сложились, чуть ли не по две с половиной ены с персоны, и сделали сей обед. Не отказался, потому что ропщут: «Спаситель, мол, принимал угощение»; но против всех моих симпатий все подобные демонстрации: расход сей мог бы быть употреблен с несравненно большею пользою для Церкви, притом же обидная тягота и потеря времени с двенадцати до трех продолжалась; всего двое прислуживали, а тут нужно ехать в Арикаву, где с двух часов, по предварительному сообщению, ожидали. Обед, впрочем, был хорош, кроме вин, из коих красное было смесь сандала с чем–то, а шампанское — яблочный квас.
Не дождавшись конца обеда, я бросил, наконец, угостителей, оставшихся доканчивать свое угощение, и отправился в Арикава уже в четвертом часу.
Христиане ждали и усердно встретили. Приехавши еще завидно (на телеге и паре лошадях), отслужили литию; проповедь о Боге — Творце и Отце; потом разговор о церковных делах. Предложено оставить у них Луку Хироока, уже давая ему (кроме пищи от них) три ены в месяц не от Миссии (чтобы не утвердилось уже его положение), а от о. Петра (которому я буду присылать лично от себя, а тоже не от Миссии). Оставлены христиане, чтобы наедине, без стеснения посоветовались. Но не пожелали они больше Луку — так он опротивел им своею леностью; вновь я и о. Петр уговаривали их взять на время для испытания Луку: если он в месяц или два не покажет, что исправился от лени и непостоянства, то тогда и прогнать его нетрудно будет. Но и на это не согласились, а обещали подумать и окончательно решить к тому времени, когда я вернусь из Саппоро в Хакодате.
Небыстро подвигается дело Церкви в Арикава. В 1882 году у них было четыре дома христианских; ныне всего девять. Но что и делать, если никогда не было здесь определенного проповедника; из Хакодате же далеко.
Было и «Симбокквай». Наготовили множество речей — дети и женщины — все с помощью Луки Хироока. Девочки премило сказали приготовленное ими, потом говорили женщины, из коих одна — Дарья — опрокинулась на атеистов, да с такоею силою и ловкостью, что хоть бы и проповедника под стать! «Если я», говорит, «не посею пшеницу или рис, так разве вырастет пшеница и рис?» «Как же», говорит, «что мир явился сам собой!» и так далее. Плоше всех говорили мужчины–мужички.
В десятом часу, в темную ночь, отправились в путь и в половине двенадцатого ночи вернулись.
25 июля/7 августа 1891. Пятница.
Фукуяма.
Утром окончили визиты христианам и десять часов были на маленьком пароходе Тамаура–мару, на пути в Фукуяма. Дорогой съеден на судне обед почти из одного риса, отчего я и ныне, на другой день, страдаю несварением желудка и головною болью. Остановились на полтора часа в Фукусима, чтобы сдать триста мешков риса, и в шесть часов вечера прибыли в Фукуяма. На шлюпке встретили катихизатор Симон Тоокайрин, христианин Иерофей Сасаки и мальчик Павел Хиранума (ныне, бедный, так разбивший себе грудь, перепрыгнувши через канаву с подсвечником и свечою в руках, когда шли на кладбище служить панихиду; упал и грудью ударился о стену канавы так, что долго не мог проговорить слово). На берегу ждали прочие христиане. Всего здесь три дома: 1. Иерофей Сасаки — одинокий, хороший христианин, достаточный человек и в городе уважаемый; 2. Стефан Хиранума, проповедывавший православие (хоть не бывший собственно проповедником, а помогавший), потом перешедший к протестантству, потом опять сделавшийся православным, опять затем протестантом, и ныне — православный — таков христианин! У него в доме: жена, четверо детей и старший брат Симеон, ныне лежащий в полупараличе; 3. Иаков, лет двадцати трех, Иоанн и Инна Нитта, бывшая дочь Короо, неофициального князя; христиане новые, неусердные; у них мать сначала слушавшая, потом оставившая слушать христианство. Итак, всех христиан здесь, в трех домах, с младенцем, одиннадцать душ. Симон Тоокайрин уже месяца четыре здесь и живет в гостинице, ничего не делает; только после посещения о. Арсения, с месяц тому назад, несколько принялся за дело: начал по праздникам совершать с христианами общественную молитву в доме Стефана Хиранума — бедном, но большом и удобном для того, для Богослужения, научил несколько петь двух девочек, Хиранума и Инну; есть еще, говорят, два новых слушателя.
Остановились мы с о. Арсением в гостинице Уено, очень чистой (здесь же и Тоокайрин живет); переоделись и отправились в дом Стефана, где собрались все христиане. Отслужили литию, сказано поучение, испытаны дети в знании молитв — знают хорошо только «Отче наш»; даны им иконки Божией Матери из Сергиевского монастыря. Совещались о Церкви. Я сказал, что завтра (или послезавтра), когда пароход будет отправляться в Есаси, принадлежащую также Симону, и если там больше найдется новых слушателей, то Симон останется жить там, а сюда будет только наведываться, как это обыкновенно делается катихизаторами, у которых не одно место проповеди, но что, если здесь Симон должен будет удержаться, то здешние христиане должны позаботиться снабдить его квартирой и найти ему слушателей. Убеждал прямо Иерофея приплачивать на квартиру то, что окажется недостающим к двум енам, идущим от Миссии. Иерофей и другие обещались находить слушателей, и Иерофей также позаботится о квартире. Говорят, здесь очень сильны еще бонзы буддизмом, поэтому нельзя найти квартиру для христианского проповедника. Что буддизм здесь еще не совсем упал и что христианству войти сюда довольно трудно — это верно: здесь город консервативный, не развивающийся, а падающий, затихающий; элемента будущего, хотя в то же время и развращающего, — элемента наплывного, какое всегда приливает и отливает в местах развивающихся, нет. Но зато здесь нравы мало испорчены, постоянство есть, если кто примет христианство, так будет прочно держать, как хоть бы тот же Иерофей.
Дал иконку Великомученика и Целителя Пантелеймона расслабленному Симеону и рассказал ему и всем бывшим о жизни Святого Пантелеймона.
27 июлa/8 августа 1891. Суббота.
Фукуяма.
Утром осматривали город мы с о. Арсением с сопровождении Симона Тоокайрина, причем он, однако, видимо, уклонился от лишних хождений, что вместе с длиннейшим когтем на его мизинце также служит показателем его обленелости. От крепости Мацмайского князя осталась башня, сад княжеский обращен в публичный. За княжеским местом храмы и кладбище, между прочем, княжеское, где мы видели старушку, приносящую цветы покойникам князьям или княгиням. На общем буддийском кладбище есть крест, хотя и одинокий, над могилой жены Иерофея Сасаки; другая христианка, подряд похороненная, — мать его. Здесь в девять часов сегодня отслужена была панихида, ибо завтра память жены Иерофея; служил, и очень хорошо, о. Арсений; пели тоже недурно. В первый раз в киокуо; нужно будет, наконец, и в Токио начать провозглашать это на панихидах. — После опять несколько походили по городу. Были в доме Якова и Иоанна Нитта: среди зелени фруктового сада, — премилое помещение, хотя запущенное — бывшее Бе оо Куароо. Болит голова от несварения желудка! И вот ныне кончаю сие в третьем часу дня.
С семи часов вечера служили вечерню в доме Стефана Хиранума.
О. Арсений очень хорошо служил; пели: Симон и две девушки в один голос хорошо; к сожалению, Яков, что с Симоном живет, портил бойким, но совсем не в лад пением. После службы Тоокайрин Симон рассказал житие Моисея Мурина, святого, празднуемого завтра, и рассказал дельно, ясно, живо и с применениями. После я рассказал историю Товита; так как много собралось детей — большие же были только наши христиане — то хотелось рассказать что–нибудь приятное детям и понятное им, вместе полезное и большим; оказалось — для детей — бесполезно: в течении рассказа все разошлись, — видимо, неинтересно было для них, а может, и непонятно — Прощаясь, дал Стефану Хиранума две ены устроить завтра всем после обедницы чай.
28 июня/9 августа 1891. Воскресенье.
Фукуяма.
С семи часов утра были часы, тоже в доме Стефана Хиранума: прочитали Третий час и отслужена обедница. После Симон Тоокайрин сказал поучение на чтение из Апостола, я — на Евангелие. Был из чужих только один протестант — кажется, единственный в Фукуяма (методист, католики тоже здесь только случайные — проповедников их нет). После был чай с печеньем. Предложил я Стефану в помощь его бедности взять его дочь, двенадцати лет, Веру, в нашу Женскую школу в Токио; но ответа он еще не дал. Дал потом жене его пять ен на платья детям, ибо больно уж бедны они — между тем общественная молитва в их доме стоит некоторого вознаграждения и эта услуга их Церкви; дано певшим по пятьдесят сен, да и прочим детям Стефана несколько. Ныне ждем парохода, который должен быть в четыре часа, и тотчас же отсюда направиться в Есаси. Вот неудобство путешествия по глухим местам: можно застрять надолго на одном месте по невозможности выехать, между тем как нужно торопиться; так и здесь вот два дня потеряно почти даром, но для церковных дел достаточно было вечера пятницы. Приход и уход здесь пароходов совсем неопределенный, ибо они занимаются грузом, а не людьми.
В четвертом часу с сопровождении всей Церкви, поместившей нас на небольшой лодке, отправились на пароходике «Ицимару». Классов здесь нет, а помещаются все пассажиры наверх — на палубе, и внизу где–то, есть, стало быть, один третий класс; мы заплатили по 90 сен все трое: о. Арсений, Симон Тоокайрин и я, и поместились на циновках, недалеко от трубы. Долго ждали капитана с берега; потом, когда пошли, оказалась порча в машине, так что нужно было опять вернуться к берегу, стать на якорь и поправиться. Капитан оказался очень добрый — все звал в свою каюту, в которой, впрочем, по малости ее, поместиться оказалось весьма неудобным, и потому мы предпочли остаться на палубе; вечер был теплый, качка малая, тент закрывал от сажи из трубы, и потому мы порядочно отдохнули. В двенадцать часов ночи бросили якорь в Есаси; на берегу встретили двое христиан: портной Тихон Аояма и старьевщик Фома Оомори, и провели в гостиницу, где мы после небольшого разговора с братьями отпустили их и заснули.
Стефан Хиранума в Фукуяма, пред прощанием пришедши, вместо одной дочери просил двух принять в школу — среднюю еще, Надежду, кроме Веры, о которой я говорил ему; несколько затруднил сей просьбой, и я сказал, что могу сделать это не иначе, как если он будет вносить за Надежду две ены в месяц, кроме платья, конечно, о котором он и сам сказал, что будет доставлять.
29 июля/10 августа 1891. Понедельник.
Есаси.
Христиане здесь следующие: 1) портной Тихон Аояма из Хакодате с женой и четырьмя детьми, из коих старший учится портняжеству в Хакодате, и Михаил Номура; живет небедно; христиане он и жена — довольно хорошие; 2) Иоанн Оомори — фотограф, из Кеманай, когда–то служивший немного Церкви в качестве катихизаторского помощника, по рекомендации Иоанна Сакая; у него жена Марина и четверо детей, из коих старший — шестнадцатилетний, убежал в Хакодате учиться чему–то; живет, по–видимому, не бедно, но христианства в душе мало являет; ссорится с Тихоном, — по–видимому, просто из гордости, врожденной ему яко самураю; 3) брат сего Иоанна, Фома Оомори — одинокий — когда–то бывший несколько времени в Катихизаторской школе, старьем торгует; 4) полицейский Иоанн Уеда, с женой и двумя детьми; ныне лежит больной, ибо сломал руку, упав с лошади; христиане плохие, маленькая иконка едва лепится на стене среди всякого безобразия; дочь Юлия, одиннадцати лет, молитв не знает; 5) Кирилл Мидзумаки, ученик младшего класса нашей Семинарии; отец его — учитель еще язычник, мать тоже; родом они из Фукуяма; 6) полицейский Павел Иноуе, служит в Томари, в одном ри от Есаси, — усердный христианин; жена его и дети еще не крещеные, и первая враждует против христианства; отец хотел крестить ребенка, а мать его увела и не дала крестить. Вот и все. Один только Иноуе — плод катихизаторства здешнего: от Моисея Минато слушал учение и крестился; все прочие — приходные, из разных мест.
Вчера мы просили Тихона и Фому собрать братьев к семи часам, или не позже восьми, в доме Тихона, чтобы вместе помолиться и поговорить о церковных делах; куда! Едва к одиннадцати часам собрались, да и то, кроме семьи Тихона, только Фома и Кирилл. Видимо, Иоанн Оомори в большом разладе с Тихоном, если даже и сегодня не хотел прийти к нему вместе молиться. Отслужили обедницу, сказано поучение; слушателями были еще один протестант и один язычник, расположенный к христианству чтением Сейкёо— Симпо. После пошел я к Иоанну Оомори: «В дом Тихона молиться не пойду», — говорит. — «Отчего?» — «Любви братской у него нет». — Оказалось потом, что когда Тихон однажды по делам поехал в Хакодате, то не дал знать о том Иоанну, а у сего были поручения; он, Тихон, как объяснилось потом, не дал знать потому, что отправлялся внезапно — времени не имел дать знать; и все–таки «любви нет».
В два часа собрались у меня в гостинице братия, чтобы поговорить о церковных делах. Были, кроме нас троих, Тихон, Иоанн Оомори, Павел Иноуе и Кирилл. Рассуждено и определено два правила: 1. Говорить катихизатору Симону учение уже собранным шести–семи слушателям в Фукуяма, пока раз [?] протолковано все Осиено Кангами, и стало быть слушатели, имеющие уверовать, будут приготовлены к крещению. Потом Симону перейти в Есаси, чтобы сделать тоже для слушателей здесь, к тому же времени здешние братья постараются найти ему слушателей. Таким образом, Церковь в обоих местах с помощью Божией будет расширяться (а не так, как прежде я думал) — жить в месте, где больше слушателей — в другие же наведываться в месяц или два месяца раз — только для христиан; Павел Иноуе предложил вышеозначенную лучшую меру. 2. В то же время, когда катихизатора нет в Есаси здесь тоже должны совершаться общественные молитвы по субботам и воскресеньям — поочередно в домах христиан, чтецом же молитв будет Иоанн Оомори. Смотри Правила, написанные в четырех экземплярах: один для меня, другой для о. Арсения, который наблюдает за их исполнением, третий для катихизатора Симона, четвертый оставить здесь для братьев; ко всем приложены печати, — По окончании сего дня помирены были Иоанн Оомори и Тихон Аояма — дай Бог, чтобы навсегда. — После мы с Павлом Иноуе отнесли составленные правила к полицейскому Иоанну Уеда — он, прочитавший, тоже приложил свою печать. Формы все время почему–то не было видно. Вечером в семь часов отслужена вечерня в доме Иоанна Оомори; были, кроме его семейства, Кирилл, Тихон и девочка — дочь Уеда; могли бы быть жена Уеда (два раза за ней посылали, не пришла), Фома, дети Тихона. Как раки — ползут врозь, как не собирай! По окончании службы сказал небольшое поучение — вместе катихизатору и христианам, что служба в подражание служению 70–ти Апостолам, последние же должны подражать Акиле и Прискилле, которые помогали распространять Церковь Христову.
Погода весь день была дождливая; осмотреть Есаси в свободные часы не было никакой возможности.
Все более и более нахожу о. Арсения способным к миссионерству: во все входит, думая; не тяготится трудом; радуется и болеет о Церкви; в японском языке удивительно успел — все может высказать, и все его понимают, несмотря на то, что еще далеко года нет, как приехал.
Симон же Тоокайрин — сомнительный катихизатор; способность и знание есть, но ленив и безучастен; теперь несколько одушевился, но надолго ли, Бог весть!
30 июля/11 августа 1891. Вторник.
Есаси. На дороге в Суцу.
Обещали в пять часов утра судно в Суцу, а теперь восемь часов, о судне же и слухов нет. — Фома заявлялся донести, что у него был вчера понос; впрочем, цвет лица здоровый — значит, за состояние его здоровья Церковь может быть спокойною, — ура! А судна все нет; ах, беда! Время–то не терпит.
Двенадцатый час дня, а судна все нет. Осмотрели город: довольно хороший вид на город, море и дальний берег с горы, где Сёоконся; там же памятники погибших империалистов в сражении, в семи ри отсюда, по дороге в Хакодате; между прочим, и памятник Оя<…>ду, ученика Кирилла Мидзумаки, — полковнику (тайчё), убитому в сражении. Если бы ясная погода, то живописны были бы два маленькие островка у берега с маяком на одном. Заморосил дождь, и мы должны были по липкой грязи вернуться домой. От скуки пошел в ванну, здесь же в гостинице — общественную; ванна чистая, людей еще никого не было в ней, — и что за прелесть! Просторная, хоть плавай в теплой воде; в первый раз за тридцать лет в Японии вчера и сегодня мылся в общественной ванне (без человека, впрочем, посторонних, по раннему часу); Есаси будет помниться в этом отношении — нигде не был в такой ванне, даже дома нет такой; ванная легкими перилами разделена на две части — мужскую и женскую, обе части совершенно открытые одна для другой, чего в Токио уже нет, кажется.
Кроме Фукуяма и Есаси, Симону Тоокайрину еще подлежат следующие христиане:
1. в Омонай, четыре ри от Есаси, торговец Иосиф Нозаки с женою и тремя детьми.
2. в Кудо, пятнадцать ри от Есаси, но по морю (значит, два–три часа), Яков Ямамото (из Вакуя) с женой и племянником.
Итак, в ведомстве Симона Тоокайрина ныне: в Фукуяма четырнадцать христиан, в Есаси пятнадцать, в Омонай и Кудо восемь, — всего тридцать семь, с детьми.
А могло бы быть гораздо больше, если бы трудился, — давно уж здесь, но перст об перст не ударил. Посмотрим, что будет дальше, обещает трудиться и стяжать новых христиан в Фукуяма и Есаси, с теми же, что в Омонай и Кудо, письменно сноситься и ободрять их. На надзор о. Арсения большая надежда.
В шестом часу вечера сели на пароходик Ситокумару — прескверный, с грубейшим капитаном; взяли билеты первого класса по 1,80 ен до Суцу, но в первый класс нельзя было войти, ибо вход завален рисом, поместились на крыше, но стало порядочно качать, опасно было, что сбросит в море, притом становилось холодно и пошел дождь, я обратился к капитану с просьбой дать помещение под крышей: «Дай 1 1/2 ены с человека — будет помещение», — говорит; настоящий разбой! Мы предпочли поместиться под тентом на грязной палубе, у входа в рубку, ибо больше не было места; дождем мочило, из грязных циновок налезло блох, так что заснуть невозможно было; чемодан подмочило, — словом, дряннейшая была ночь.
31 июля/12 августа 1891. Среда.
Суцу.
В семь часов утра пришли в Суцу. Христиане с катихизатором Петром Юмура во главе, на большой лодке и с флагами в руках: японским солнцем и красным крестом, встретили их у парохода. Больше всех, по–видимому, обрадовались маленький Тит Косияма и его мать Софья. Другие христиане ждали на берегу. Зашли мы с о. Арсением в гостиницу помыться и переодеться, и сейчас же — в Церковь; отслужена лития, сказано поучение, отобраны сведения и состоянии Церкви, испытаны дети в знании молитв. Церковь приятно поразила меня своею устроенностью. Здание крестообразное с алтарем на восток и помещением для катихизатора на запад; поместиться могут молящихся человек сто пятьдесят. Построил ее Ефрем Оотака, старый торговец, своими средствами. Иконы: за престолом — Воскресения, большая хромолитография, что о. Владимир привез; по стенам — священные изображения: крещения, воскресения и прочее, всего восемь во всей Церкви. Престол, аналои стоят все в японских парчевых облачениях, хотя уже состарившихся. Снаружи только церковка непредставительна, особенно стоя подряд, только чрез дорогу, с великолепным зданием японской школы, смотрит она уж слишком легким и простым зданьицем, с крышей дощечками и без цветка или какого–либо украшения кругом.
Тетрадь 2
Христиан в Суцу, в шестнадцати домах, сорок один человек; новых слушателей четыре–пять надежных; ослабевших в вере два: один сделался гадальщиком, другой, Евфимий Сато, бывший когда–то даже в Семинарии некоторое время, актером; в Церковь не ходят, стыдятся, но на стороне, в споре с язычниками не перестают стоять за христианство, проповеди, во всяком случае, не мешают. Христиане здесь: доктор Димитрий Иото (приемный сын Якова Иото, что в Хакодате) с женой — усердные христиане (прочем, побоявшиеся крестить зимою своего первенца, «де — простудится», и первенец некрещеный помер); Николай Ямабе, брат бывшего катихизатором Родиона, делающий метеорологические наблюдения на правительственной метеорологической станции здесь, тоже женатый — жена учительницей в школе, еще несколько чиновников и торговцы. Живут между собою мирно; только Матфей Такахаси, бывший здешний кочёо, ныне взявший отставку и предполагающий заняться частными делами, и Марья — старуха, жена Акима, из Синано, — зовущая себя Магдалиной, нарушают иногда мир заносчивостью, сплетнями и прочими другими. Матфея Такахаси я здесь не видал, он ныне в Саппоро, а Магдалина, старуха — властная, сразу же являющая себя матушкой игуменьей; всюду меня сопровождала и прежде всех все выкладывавшая; к счастью, она с мужем скоро уезжают в Синано.
Катихизатор Петр Юмура оказывается несравненно лучшим, чем я о нем думал — думал я плохо о нем, потому что он почти никогда не пишет ко мне. Человек он, прежде всего, глубоко верующий, как видно; потом и вместе потому — усердный к своей службе; оттого у него на счету все христиане, находящиеся в его приходе, хотя рассеянные на очень большом пространстве. — При совершении литии меня также поразила правильность пения здешнего хора: человек восемь детей и девушек с Марией — женой Юмура, в один голос так правильно пропели «Царю Небесный» и «Отче наш», что лучше нигде не пропоют; впрочем, «Достойно» пели совсем неправильно и некрасиво. Звал сюда когда–то о. Тит учителя пения из Хакодате, который несколько и направил пение, но жаль, что не научил большему. — Дети по испытании оказались знающими «Отче наш»; даны им иконки Божией Матери и сказано, чтобы выучили «Богородице Верую» и «Десять заповедей».
Юмура заранее приготовил маленькую статистическую ведомость о своем приходе. В ней значится:
| Христ. домов | Христиан | От Суцу | |
| Суцу–маци | 16 | 41 | |
| Тарукиси–мура | 2 | 5 | 25 чё |
| Куромацунай–мура | 6 | 31 | 4 1/2 ри |
| (50 домов всего) | |||
| Саккай–мура | 2 | 6 | 2 ри |
| Утасима–мура | 2 | 9 | 3 ри |
| Симамаки–коори | |||
| Нагатоё–мура | 1 | 3 | 6 1/2 ри |
| Сикотан | 1 | 1 | 5 ри Исоя–коори |
| Иван ай | 6 | 12 ри | |
| Всего | 102 |
В десять часов отправились посетить братьев, к полудню посетили всех; последним был дом Николая Ямабе, где с метеорологической башенки был отличный вид на Суцу и окрестности; залив Тарукиси был бы отличным рейдом для судов, если бы не был открыт северным ветрам. На противоположном берегу тянется нить рыбачьих домов по берегу мили на четыре; там живет из христиан Павел Нономура, старший брат катихизатора Иоанна.
После обеда (рис с картофелем и фасолевыми стручками) отправились в деревню Тарукиси посетить два дома христиан; один — не дом, а шалаш, — Матфея Сато из Санума, родственника Петра Сато; жена и ребенок христиане, отец и мать еще не веруют; другой дом Елисея — рыбака, сам крещен, жена не верует. Дорогой Петр Юмура рассказал о внутреннем состоянии Церкви, также об имущественном состоянии ее. У Церкви есть земли огородной один чё шесть тан; куплена года четыре назад за тридцать ен, собранных со всех христиан, но дохода с этой земли христиане доселе не видели, а есть ены четыре; Матфей Такахаси, которому поручено было заведывание землей, не давал отчета о ней. Есть двадцать ен, ныне собранных, по предложению о. Тита — это собирали на орган для обучения хора. Ныне — на расходы по Церкви: освещение и тому подобное собирается ежемесячно по десять сен с десяти человек, всего одну ену. Вот и все. На пищу или на что другое христиане не доставляют Петру Юмура ничего, он с женой довольствуется только тем, что получает от Миссии.
Вечером предложено было: отслужить вечерню, сказать поучение и сделать симбокквай, на котором здесь христиане и христианки говорят приготовленные речи совместно, первые прежде, вторые после. Но окрестные язычники заявили желание слушать проповедь, поэтому сказано было прежде всего слово к язычникам, которых собралось почти полная Церковь; сначала говорил Юмура на тему «Начало Премудрости — страх Божий», и говорил очень порядочно, потом я — начальное слово язычникам. По окончании проповеди отслужена вечерня, но делать собрание уже оказалось поздним — было десять часов, все были утомлены, ибо встали для встречи еще до свету. Поэтому положили сделать симбокквай завтра вечером.
1/13 августа 1891. Четверг.
В Суцу и Куромацунай и на дороге в Иванай.
Утром отслужил о. Арсений панихиду для одного христианина, пришедшего с дочерью издалека повидаться с нами; панихида была по его шестнадцатилетнем сыне, погибшем на пароходе, где утонуло больше двухсот человек разом; молодой человек бежал из родительского дома в Хакодате, чтобы учиться чему–то, и на дороге так несчастно погиб. Потом поехали мы в Куромацунай: о. Арсений, Петр Юмура, его жена Марья и я.
Дорога шоссейная, сделанная до Хакодате, куда ходят отсюда дилижансы. Приехали около полудня; христиане еще не собрались; ожидая, покупались в речке, пообедали картофелем и рисом. Когда собрались христиане, отслужена лития, сказано небольшое поучение, под крик и рев ребят, и посещены христианские дома. Крестьяне живут безбедно, хоть и богатства не видно. В каждом доме есть аналой пред иконами, прилично поставленными, ибо христиане, по наставлении Юмура, собираются для воскресных общественных молитв поочередно во всех домах. Дух благочестия в христианах заметен, хотят уже и молитвенный дом строить; в прошлом году заготовлен был для того ясень, но в разлив реки унесен водой. Дома деревни разбросаны вдоль дороги на малом пространстве — и всех их домов пятьдесят.
Отправясь в три часа обратно, заехали в Саккаи–мура и Давиду Куриягава, учителю здешней школы с бойкой маленькой женой и тремя ребятишками; этот Давид был когда–то в Катихизаторской школе, но вышел но болезни глаз; ныне христианство соблюдает и даже распространяет; под его влиянием обращен один бывший тоже учителем, ныне зажиточный житель здесь. Жена Давида угостила в школьной зале кофеем и яблоками.
Вернулись домой усталые, ибо лошади были такие трясучки и такие ленивые, что можно было измучиться от погонянья и от сиденья.
Стали угощать христиане ужином — и опять картофель и еще картофель; насилу уже Варнава догадался дать кусочек рыбки; картофель, правда, в сих местах хорош и вкусен, но Демьянова уха тоже была вкусна.
В семь часов открылось братское собрание: говорили сначала мальчики — из Священной истории, потом большие свои нехитрые речи, затем девочки читали по книжке из Священной истории; но по книжкам читать не следовало бы, а нужно готовить свое собственное, хотя и при помощи книжки. На половине речи Веры Косияма (невесты Моисея Сато, аптекаря, младшего брата жены о. Тита) пришли сказать, что нужно ехать на пароход, идущий в Иванай немедленно. Собрание было было прервано, и христиане всех обществ отправились провожать нас с о. Арсением и Юмура на судно; мальчики — Тит Косияма и Николай Такахаси — несли флаги с фонарями наверху, и для них это было больше чем для всех занимательным событием; «Омосирой», — говорил Николай Такахаси.
Пароход «Гунгёомару» оказался с каютой для первого класса и вежливым капитаном; в каюте можно было отдохнуть от дневной усталости, хоть и набраться вместе с гем, как после оказалось, самых дрянных насекомых. В двенадцать часов ночи бросили якорь в Иванае, и рады были, что нашли комнатку в постоялом доме, хоть и с говорливыми соседями.
2/14 августа 1891. Пятница.
Иванай и Отару.
В Иванае рано Петр Юмура привел к нам Стефана Ваинай (одноглазого, бывшего некогда катихизатором, теперь здешнего чиновника), с женой Меланией, и Лию — мать Иоанна Нономура, катихизатора; из остальных христиан — полицейский, какой–то под влиянием протестантства, ослабевший в вере на службе, — другие два тоже не могли явиться. Приятно было увидеться с Ваинаем, но оставаться долго здесь незачем было, и мы, простившись с христианами и еще с одной женщиной с ребенком, готовящейся к крещению и подоспевшей к прощанью, отправились дальше на том же пароходике — «Гунгёомару» — в восьмом часу утра. — Город Иванай меньше Суду, тоже новый, и по заливу от него налево, также, как и там, виднеются большие рыбацкие селения. Если бы был катихизатор, и здесь бы было дело; Юмура же, имея больше в Суду и Куромацунае, может разве изредка посещать Иванай.
По дороге в Отару хорошая погода дала возможность любоваться гористым и скалистым берегом Эзо. В шестом часу бросили якорь в Отару. Отару — новый, но уже большой город, должно быть, третий после Саппоро и Хакодате. Здесь склад угля, за которым приходят пароходы; отсюда железная дорога в Саппоро. По большой улице много движения, постоянный грохот телег и дилижансов — с упряжью по–русски — с дугой; телеги тоже, кажется, из России заимствованы.
Мы с о. Арсением поместились в японской гостинице, поужинали по–японски, и он пошел найти кого–либо из христиан, чтобы сказать завтра собраться у кого–либо для молитвы и свидания; но вернулся скоро с катихизатором Петром Мацумото, доктором Марком Сибуя и Матфеем Такахаси, бывшим чиновником из Суду. Так как ныне поздно собираться, то условились — завтра в семь часов утра в доме Иоанна Танобе собраться для молитвы и собеседования. Вечером я долго говорил с Павлом Мацумото: совсем опустился человек; лень, упадок духа сказываются в каждой фразе; еще деньги везде тычатся; из–за недостатка денег, мол, ничего не мог сделать; и это при содержании в двенадцать ен и квартире в пять! Не знаю, можно ли его поднять и направить.
3/15 августа 1891. Суббота.
Отару и Саппоро.
В семь часов была назначена молитва, но едва к девяти часам собрались, и то не все. Сидя без дела и ожидая, пока приплетутся братья, как тут можно сохранить ровное и спокойное состояние духа, столь нужное миссионеру! Отслужена была лития, после которой я снял омофор и епитрахиль, ибо не на чем было сесть. Усевшись на полу, я пытался сказать приличное поучение братьям, но потеряно было спокойствие духа; похвалил я братьев за то, что они, будучи доселе рассеяны и не видя священника, не слушая учения и лишенные в Святых Таинствах, тем не менее сохранили христианство в душе, так что при первом зове пастыря (о. Арсения в прошлую поездку) собрались вместе и составили одно стадо, хоть и очень маленькое. Затем очень укорил катихизатора Павла Мацумото, что он не заботился ни на волос доселе о христианах в Отару, и сказал, что отселе этого не будет: катихизатор должен или служить и заботиться обо всех в его приходе, или бросить службу; пусть христиане знают, что, если катихизатор ничего не делает, то не с одобрения Миссии. Слушателей здесь христиане обещают человек десять, поэтому сказано им, что если в Саппоро будет меньше, то Мацумото перейдет сюда приготовить слушателей к крещению, потому, если в Саппоро соберутся слушатели, проповедывать там и так далее, что катихизатор, одним словом, должен неусыпно заботиться не только о христианах, но и о распространении Церкви, только пусть сами христиане помогают ему в этом, как помогали Акила и Прискилла первоначальным проповедникам.
Дома христианские здесь, в Отару, следующие: 1. Иоанна Танабе, который был когда–то в причетнической школе, потом чиновником в Токио и Хокайдо; у него в семье: жена и сын — протестанты, но которых он просит присоединить к православию, жена — тоже просит об том; мать — протестантка; 2. врач Марк Сибуя, когда–то (двадцать лет назад) бежавший из дома в Хакодате учиться вере, но отосланный мною домой: «Приди–де честно, а не беглецом», что он доселе помнит и, по–видимому, ценит; у него жена и две маленьких дочери — христианки; 3. Борис Абе, учившийся в Семинарии, потом служивший военным; ныне здесь полицейским, с женою и дочерью — христианками; 4. Илья, служащий на чугунке слугой и также содержащий лавочку, с дочерью христианкой; 5. Елисей — тоже слуга на железной дороге; 6. Василий Ямада, когда–то на Суругадае, в школе, бывший слугой; 7. фотограф Миура, приживший ребенка со свояченицей (беременная — где–то теперь готовится родить); к сожалению, о. Арсений, по неопытности, разрешил и приобщил его, — между тем, как такими христианами хулится здесь имя Божие — и их нужно бы отлучать на значительное время; жена Миура не хочет слушать учения именно из–за подозрения, что она согрешила с Моисеем Минато, бывшим здешним катихизатором; 9. когда мы посещали христиан, то на дороге нашелся еще один — Иоанн из Оосака. Да, вероятно, найдутся и еще здесь наши христиане.
По окончании собеседования с христианами посещены были их дома (только не Миура, кстати, не пришедший на собрание, а также и Андрей, тоже не бывший). Пошел дождь; улицы Отару растворяло грязью; невозможно было воспользоваться остатком времени, чтобы обозреть город с какой–нибудь возвышенности.
В четыре часа отправились на телегах на станцию чугунки, чтобы отправиться в Саппоро. Целый час пришлось ждать, пока поезд отправится, то есть вместо четырех с половиною часов по расписанию поезд отошел в пять с половиною с лишком. В темень и дождь прибыли в Саппоро, где на станции, однако, ждали собранные братья и сестры. По приезде в дом катихизатора Павла Мацумото, уже в половине девятого часа, отсужена была вечерня, сказано слово на текст: «Мир вам» — слова Спасителя, — о мире с Богом, людьми и своею совестью, данной нам от Спасителя. В половине одиннадцатого браться отпущены, и мы с о. Арсением остались ночевать в церковном доме вместо где–то предназначенной квартиры в гостинице на иностранный лад, где по три ены нужно за день платить.
4/16 августа 1891. Воскресенье.
Саппоро.
Воскресное Богослужение совершается здесь в десять часов утра. Десятка полтора собралось. Отслужили обедницу; пели Мацумото и трое с ним в один голос стройно. Проповедь Мацумото сказал на Евангелие преплохую. Евангелие об умножении хлебов, а он свернул на чудеса вообще, что–де «смеются» язычники над чудесами в Евангелии, и размазывал это широко, и три раза принимался размазывать, а в опровержение язычников не сказал ничего; утверждал, будто Адам мог творить чудеса. Плох он — катихизатор, бездарен, совсем недостаточен, особенно в Саппоро, где много школ и развитой молодежи; один из сей здесь же сидел с нехорошим лицом, совсем сомневающийся, говорят, — а Павел Мацумото ни на волос не способен вывести из религиозных сомнений. Кстати, и жена, у него Марья совсем вялая, прямо видно, нерасчетливая (дал я две ены купить всем нам четверым, мне с о. Арсением и им двоим, обед, сказав что тут же и на ужин, а она на все две ены купила обед только) и не идущая к положению катихизатора; красивая — барыней бы ей быть, дочь Кото, Мацумайского князя, но управляет маленьким хозяйством так, чтобы все выходило хорошо дома и поучительно другим неспособная; ребятишки их — две плаксивые девочки, тоже не красят дом, где молитва и проповедь. Вывести бы его куда в простое место, где он простым, неученым людям мог бы объяснять вероучение — только куда? И кого на его место?
Я сказал о необходимости христианского усердия (нессин). Затем было долго говорено о делах Церкви — уяснено, что назначение катихизатора не только хранить сущих христиан, но и приобретать новых, стало быть, Павлу Мацумото ныне нужно перейти на время в Отару, где уже есть ныне же десять слушателей, если в Саппоро ныне оных совсем нет, как заявлял сам Мацумото. Христиане не нашлись против этого возразить, ибо говорят и сами, что ныне прямо действительно нет новых слушателей, «хотя, если постараться, найти–то оные найдутся». На это говорено было христианам, что они должны заботиться об отыскании новых слушателей, что везде, где Церковь начинается, все христиане заботятся о распространении Церкви и так далее. И обещано было, что если христиане соберут двенадцать новых слушателей, то в Саппоро прислан будет другой катихизатор, хотя оного ныне и не имеется в виду — «Христос поможет найти нового катихизатора, несомненно, если поможет отыскать новых слушателей»; предложено было христианам даже написать это условие на бумаге — что они охотно и приняли. Далее, так как доселе в Саппоро не учрежден еще приходской совет («гиюу»), то предложено христианам в исполнении 15 и 16 Правил для катихизатора избрать четыре–пять человек «гиюу»; христиане охотно согласились и на это, и положили собраться сегодня же с пяти часов для избрания членов совета и определения их обязанностей.
После обеда посещены были дома христиан; Марк Абе живет зажиточно; Василий Тамура, содержатель номеров для служащих на железной дороге, — тоже. Обилие яблочных садов в Саппоро приятно удивляет; множество домов с окнами напоминает американский молодой город.
Вместо пяти христиане собрались в семь, и то немногие, тем не менее избраны были пять членов совета из мужчин, трое из женщин. Для избрания председателя, казначея и прочих положено собраться завтра в семь часов вечера, ибо сегодня уже было поздно за множеством словоизлияний при избрании членов.
5/17 августа 1891. Понедельник.
Саппоро и Отару.
С утренним поездом мы с о. Арсением и Павлом Мацумото отправились в Отару, чтобы сказать, что Саппоровская Церковь согласна на временный переход Мацумото в Отару и чтобы утвердить его положение там.
Остановясь в доме врача Марка Сибуя, оо. Арсений и Мацумото пошли собрать к часу пополудни на заседание христиан, я же — взглянуть на город с одного из пригорков. В двенадцать часов мы пообедали у Сибуя рисом с угрями; с часу началось собрание. Христиане с радостью приняли заявление, что Мацумото переходит к ним, обещались немедленно представить ему обещанных десять слушателей, а также позаботиться о квартире; я обещал от Миссии, если потребуется, помощь здесь катихизатору на квартиру до двух ен; в этом смысле составлены были условия и подписаны здесь же христианами. Чрез день–два Мацумото должен совсем перейти в Отару, оставив семью по–прежнему в церковном доме в Саппоро; в продолжении четырех–пяти дней затем должно быть найдено помещение для него в Отару, о чем обещался особенно позаботиться Иван Танобе (бывший когда–то в катихизаторской школе), и немедленно же должна быть открыта проповедь. В половине пятого мы отправились по железной дороге обратно в Саппоро.
По приезде в церковный дом в Саппоро в половине седьмого часа отслужили вечерню, и в семь часов члены совета открыли свое заседание; председателем избран был Георгий Абе, учитель в здешней учительской Семинарии, зять о. Якова Такая; избраны и другие члены; назначено время заседаний Собора: первое и третье воскресенье каждого месяца с двух часов, что даст возможность быть на заседаниях катихизатору Павлу Мацумото, ибо он будет приезжать на богослужение в воскресенье из Отару сюда.
Здесь же составлено и подписано было условие, что если христиане найдут двенадцать слушателей, то из Миссии немедленно дан будет сюда новый катихизатор.
В […] христиан у Павла Мацумото:
В Саппоро 51, Отару 17, Сироси 1, Асирубецу 6, Исикари 1, Ивамизава 6, Утасинай 4, Икусимъецу 1, Хоронай 1, Кобато 1, Маске 3, Мороран 4; всего 96, и 23 в отсутствии.
Я написал и оставил Саппоровскому церковному совету записку, что в Миссии хранятся 100 (сто) ен, собранных на построение храма в Саппоро, и что сии деньги будут высланы сюда по известию, что в местной Церкви сумма собрана достаточная для построения храма, или, по крайней мере, для покупки земли, приличной для сего — Деньги эти следующие: сорок семь ен, порученные мне на хранение о. Титом Комацу после Собора 1889 года, сорок ен тогда же обещанные мною на саппоровский храм, и остальные, дополненные мною для округления суммы. По возвращении в Токио нужно будут сии сто ен положить в банк на проценты.
6/18 августа 1891. Вторник.
Праздник Преображения.
На дороге из Саппоро, чрез Мороран, в Хакодате.
Утром в шесть часов, простившись с братьями в Саппоро, отправились мы с о. Арсением в обратный путь в Хакодате на телеге чрез Мороран. В двух с половиной ри от Саппоро в Асирубецу зашли немного в сторону, в дом Иосифа Ямамото, плотника, и вместе фермера, из Кодзима и Циукоку; в доме шесть человек христиан: отец, мать и четверо детей. Потом целый день по скверной дороге в непрерывающийся дождь тащились в Тамкомаи, в семнадцати ри от Саппоро, где ныне и ночуем.
7/19 августа 1891. Среда.
На дороге от Томакомаи до Морорана и Мороран.
После дурно проспанной (от блох и ребячьего крика в соседней комнате) ночи настало дождливое и ветреное утро, тем не менее отправились в шесть часов дальше. К полудню небо прояснилось, а после и совсем разгулялась погода, что дало возможность вдоволь любоваться прекрасными видами этой части острова. По дороге видели много айнов и аинок; здесь же и деревни их. Всех айнов на острове Эзо ныне до семнадцати тысяч, но, говорят, число их все уменьшается и, вероятно, в близком будущем их совсем не станет, а жаль, что за красивый народ! Мужчины даже средних нет — смотрят просто Патриархами при своих великолепных бородах и со своими важными движениями; как грациозен образ их приветствия: поднятье обеих рук выше головы и опусканье их вниз по бороде. Женщины также красивы, только синяя окраска губ и места над губами и ниже портит их вид их лица. Японцы не притесняют их, однако же, не вступают с ними в брачные связи. Во втором часу мы остановились в Хоробецу для кормки лошадей и для обеда; но плох был сей последний, кроме риса и тофу ничего не дали, а вода кругом — и море, и река, — рыбы же никакой. В седьмом часу прибыли в Мороран. От Саппоро до Морорана ведется железная дорога, мы много раз переезжали полотно ее; вероятно, в будущем году будет готова. Теперь же дорога в иных местах очень хороша, в иных — невообразимо дурна, как в песчаных низинах, и особенно там, где Тонден, у самого Морорана (два с половиной ри). Казаков сих здесь до двухсот домов; но поселены они на болоте, и едва ли будет процветать сия колония; у каждого домик и сарай. И христианство у них заводится, ходит проповедывать к ним Бачехёрд, англиканский миссионер в Хакодате, проповедующий также и айнам; в Тонден, говорят, уже двести–триста протестантов. Железная дорога не может доходить до самого Морорана по слишком большой извистости берега и залива; начинаться она будет в одном ри от города, или через рейд — гораздо меньше. Мороран ныне небольшой город, но в нем лучшая из гостиниц, доселе виденных мною. Но это почти совсем по–европейски устроенная; видно, что Мороран питает светская надежда на будущее. Близ города, в лесу, на кирпичном заводе живет Павел Таира, доставляющий кирпич для железнодорожной постройки и разбогатевший сим. — Из Морорана до Мори каждый день ходит пароходик, места на котором мы и заказали взять для нас на завтрашний рейс.
8/20 августа 1891. Четверг.
Дорога от Морорана чрез Мори до Хакодате.
В семь часов утра снялся пароходик, на котором есть и каюта первого класса, весьма грязно содержимая; чтобы не набраться насекомых, мы предпочли все время пробыть на палубе; ходу всего четыре часа. В одиннадцать мы были в Мори, небольшом городке, а в двенадцать выехали на телеге, нанятой за три ены, в Хакодате. Путь лежал сначала по прелестной, усеянной цветами долине, потом стали подниматься в гору, мимо Комагатаке, от озера, лежащего у подножия ее, на котором тридцать лет тому назад пришлось несколько бедствовать. Подъем в гору и спуск длинный, дорога — хуже какой быть не может. Потом путь опять пошел по долине чрез селение Оно, в котором в старину так приятно было иногда провести летний день у мирного бонзы. За Оно началась хорошая дорога, по которой благополучно и доехали до Хакодате, не ранее, однако, девятого часа вечера; живущие в стане встретили приветливо, о. Петр рассказал о благополучном окончании дела по избранию нового Канрися (председателя) в Попечительстве, а также о том, что Луку Хироока ни за что не хотят иметь у себя для проповеди христиане Аригава, и после ванны приятно было отдохнуть от утомления.
9/21 августа 1891. Пятница.
Хакодате.
Осмотрены были работы по малярному ремонту, вновь определен ремонт циновок, оклейки и прочего. Весь ремонт по всем частям будет стоить двести пятьдесят три ены; дороже всех — малярный: сто семьдесят семь ен, в предложение от гниения красятся вновь: ограда и почти все дома снаружи, также крыша Церкви.
Вновь осмотрены в подробности церковные облачения; оказывается, здесь полное довольство во всех родах облачений, исключая разве стихарей, которые несколько плохи (но которых и в Токио мало); священнических четыре ризы здесь — дорогих, из поношенных, драгоценной парчи, — парные к находящимся в Токио.
Иконы двенадцати праздников академической работы, присланные Гошкевичем, почти все попортились: потрескались и во многих местах слой краски слупился с цинковой доски, оттого что доска обратной стороной прилегала на стене к штукатурке; только икона Воскресения, всегда лежащая на аналое, цела. Я взял пять самых дурных икон в Токио, чтобы поскорее снять копию; прочие пришлются для того же.
В разговорах о делах церковных и разных распоряжениях проведен был день. О. Петр Ямагаки оказывается очень хорошим священником и очень годным для сей службы: распорядителен, спокоен, внимателен к своим делам; дело избрания Канрися и членов Попечительства на место выбывших стоило ему больших хлопот, и при малейшем раздражении или неловкости с его стороны могло бы расстроиться, но он сумел все устроить. При мне, в прошлом заседании, все члены поголовно отказались от председательства и самым категорическим образом заявили, что между ними нет лица, способного на сие, по недостатку времени и по разным другим причинам; когда же о. Петр обратился к Павлу Канеко, прося его быть Канрися, то все члены обиделись, зачем он стал искать Канрися помимо их! Извольте улаживать дела с такими людьми! Но о. Петр с своим спокойным характером уладил. Если он не заленится, то будет добрым пастырем.
О. Арсений в высшей степени симпатичный человек и весьма способен к миссионерскому служению: любвеобилен, душою готов обнять всех, ревностен к проповеди — у него с японцами и другого разговора нет, как о христианском учении, и всех, кого бы ни встретил, зовет к себе, или к катихизатору слушать учение; труда не боится: лишь только объехал Церкви, как вновь со мной отправился по ним и ни тени недовольства, или утомления; к изучению языка замечательно способен: приехавши в октябре прошлого года, он уже говорит без всякого затруднения и о чем угодно по–японски; особенная черта в нем — необыкновенная любовь к детям — всех готов нянчить и ласкать. Словом, это до сих пор первый человек, которого я вижу здесь — с истинно миссионерскими наклонностями и способностями. При всем том, едва ли он долго прослужит здесь. Во–первых, здоровье его сомнительно; мать его в тридцать семь лет умерла от чахотки, сестра ныне умирает от той же болезни; едва ли в его организме не гнездится зародыш этого злого врага. Во–вторых, нервозен он очень: иной день без всякого внешнего повода в отличнейшем расположении духа, иной же — тоже, по–видимому, без всякой причины дуется как мышь на крупу; расположенность же к нервным болезням в здешнем климате убийственная. В-третьих, странного духа он: ни похвалит, ни заметит, — не знаешь, как и говорить с ним; в Саппоро как–то стал выражать ему свою радость, что вот, наконец, в нем, дай Бог, видят человека истинно способного для миссионерства; о. Арсений: «Нет, я не могу быть здесь, я хочу уединения, — я уже хотел писать к вам о том, мне долго жить в Японии», и пошел, и пошел. Здесь сегодня заметил, что нельзя Феклу, бывшую нехорошего поведения женщину, помещать в миссионерском доме, среди молодых людей — что, если она покаялась, так нужно беречь ее от новых искушений; тут же еще, проходя по коридору, заметил, что следует ему держать свое обиталище в более опрятном виде, ибо он пример для других; о. Арсений, спустя минут десять, ни с того, ни с сего начинает: «Не могу я быть таким многосторонним — в отставку нужно подавать» и так далее. Уж я ли не ласково обращался с ним все время, и на самое ласковое замечание — вот ответ! Я сказал ему, что служить ему здесь, или уехать, все на то — воля Божия и его собственная; но после, вечером, откровенно поговорил с ним, указав неудобства его характера — что в нем «бочка меду и ложка дегтю», что он будет ответственен пред Промыслом, приведшим его сюда, если, не исполнив назначения, уедет, и прочее.
В шесть часов началась всенощная. Звонить и трезвонить здесь, как должно, и понятия не имеют. Нужно будет прислать Феодора Корнилова поучить. Поют на четыре голоса, и, сверх чаяния, очень сносно, несколько похоже на пение в Коодзимаци. Федор Миното самоучкой дошел до регентства — вероятно, очень способен к сему; жаль, не кем его заместить здесь; ему в Токио поучиться бы регентству следовало. Весьма прискорбно, что миссионеры вольничают в церковном богослужении: вводят разные местные обычаи, тогда как нам нужно здесь вводить только вселенские, те, что в уставах церковных; например, пред пением «Выбранный» при окончании всенощной священник обращается и иконе Спасителя и к ней произносит молитву, потом начинает кланяться сначала одной иконе, потом другой, — и все эти диверсии его на амвоне так странны, ято я не мог не обратиться к нему потом с вопросом: «Да откуда ты взял это? Ведь ты, когда учился богослужению в Токио, этого там не заимствовал?» — «О. Арсений научил». — «А вы, о. Арсений, откуда взяли?» — «Там–то делается так», — «Ну пусть там и делается, это местный обычай, у нас же должен быть общецерковный». После всенощной сказал проповедь о христианском усердии; объясняя, как проявлять это усердие, не мог не пристыдить христиан за их неусердное жертвование для храма: Церковь была почти совсем темная, мерцавшие две лампадки не могли осветить ее, прочие же не были зажжены из экономии, ибо пред богослужением о. Петр приходил говорить мне, что христиане желают сократить освещение Церкви, так как не в состоянии жертвовать на сие столько, сколько доселе жертвовали.
Тетрадь 3
После службы приходил слепец Иоанн Сайто просить взять опять сына его Александра на церковную службу здесь учителем в миссийское училище. (Итак, этот Александр солгал, говоря что отец его требовал, чтобы он оставил церковную службу, и что он рассорился с отцом из–за этого); сын–де нужен ему здесь как слепцу для помощи, а также и для нроповеди тем, кому он, ходя по домам, как [?]ама успеет внушить желание слушать христианское учение. Я убеждал Иоанна отпустить сына в Тоокейскую катихизаторское училище, куда он так хочет, и обещался ему, когда Александр кончит курс, прислать его на катихизаторство в Хакодате и никуда больше не назначать его; слепец охотно согласился.
Потом было собрание Попечительства, на котором просили позволение вносить в Миссию жалованье священника (вместо высылаемого от Миссии прямо священнику) не в начале месяца, как доселе было, а в конце, когда здесь собирается плата за квартиры в церковных домах, а также делать уплаты за церковные свечи не тогда, когда они берутся из Миссии, а два раза в год; позволено.
Отныне в Хакодатской Церкви при богослужениях заведен кошельковый сбор, а также продажа свечей христианам для ставления пред иконами. Ходит староста (Матфей Кото) с тарелкой во время чтения 33–го псалма при окончании литургии.
10/22 августа 1891. Суббота.
Хакодате и обратный путь в Токио на пароходе «Сацума–мару».
С шести часов утра была обедня, на которой, равно как и на последовавшей затем панихиде, певчие опять почти все пели весьма порядочно четвероголосным пением. На литургии я сказал «о поминовении умерших», причем объяснил (по предварительной просьбе о. Тита), почему и как оно совершается, что если устрояется поминальная трапеза, то она бывает скромная, из блюд скороприготовляемых и безыскусных, как кутья, кисель, блины, что раздается милостыня и так далее.
По окончании Богослужения, уже в десятом часу, ибо поют весьма медленно, христиане собрались проститься и проводить. Между прочим, отыскалась здесь Пинна, девочка из нашей Женской школы в Токио, которую родители сначала просили учить и крестить, а потом совсем неожиданно взяли из школы; я думал, что она так и заглохнет в языческой среде, и каялся, что крестил ее; но жена священника о. Петра неожиданно встретила ее, и ныне она, вероятно, получит дальнейшее христианское научение.
В час дня о. Арсений с христианами проводил меня на судно, в два часа судно снялось. Погода дрянная; вечером почти укачало.
Между немногими пассажирами на судне есть профессор Милне, возвращающийся из двухмесячного путешествия по острову Эзо; две недели он проходил с двумя айнами–провожатыми по таким дебрям в северной части острова, где ни дорог, ни жилья, — питался чем мог, между прочим, растением «фукуи», спал, где пришлось, под наскоро устроенным шалашом. Рассказывает он о необыкновенном богатстве острова серой; говорит, что это едва ли не самая богатая серой местность во всем свете; многие угасшие или дымящиеся вулканы целиком покрыты серой или состоят из серных накоплений; только отсутствие средств сообщения мешает эксплуатировать эти источники богатств, но это ненадолго.
11/23 августа 1891. Воскресенье.
На Сацума–мару и в Огинохама.
В два часа остановились на рейде в Огинохама, чтобы простоять по поводу нагрузки до утра. Капитан любезно предложил свезти на берег; там я нашел, что Васса Накая с отцом Сато и матерью ушли за чем–то в С[?];
но вышла встретить тетка ее, католичка; в их доме я видел красиво убранную языческую божницу, и внизу пятеро детей; два мальчика и две девочки Сато и девочка тетки, также старика — отца Сато. Итак, в доме три веры: православная, католическая и буддийская, что почти значит: в доме никакой веры, ибо если бы Васса была хорошая христианка, то языческой божницы, вероятно, уже не было бы и так далее. Нашел еще христианку Феодору Такахаси, молодую женщину замужем за язычником, так же, как и Сато, служащим в компании «Юсен»; она училась шитью в школе Софии Накагава и там сделалась христианкой. Был еще здесь христианин, старик, работавший у продавца тушниц (которые здесь — с искусственно вкрапленными ракушками), но ныне ушел домой в другое селение. Феодора и католичка проводили меня на судно.
Вечером на судне совершенно неожиданно нашлась старая знакомая; красивая японская дама в европейском платье, жена профессора Милне, как сказали мне прежде, останавливает меня и спрашивает: «Не был ли я в Хакодате лет двадцать семь тому назад?» — «Был». — «Так это вы давали мне конфекты, когда я была маленькая; я дочь бонзы из Гван–дзёодзи, в Хакодате». Действительно, я припомнил, что у того бонзы, моего хорошего знакомого, к которому я приходил знакомиться с сектой мактосиу, была маленькая красивая дочка. Она мне рассказала печальную участь семейства: отец отдал свою землю 2000 цубо кумирне Нисихонгвандзи — с тем, чтобы ежегодно получать пенсию и чтобы для его семейства выстроен был дом; но ничего этого не сделано, и семейство нищенствовало; между тем отец помер, два старшие брата тоже, и один из них три года страдал сумасшествием, прежде чем помереть; теперь у нее осталось два брата, из коих старший начал тяжбу с Нисихонгвандзи и вернул обратно семейству хоть 1000 цубо, на которых теперь и думает строить свою самостоятельную кумирню. Жена она Милне, видимо, незаконная, ибо смутилась при упоминании о муже. Бедная, до какого положения иногда доводит преимущество красоты!
12/24 августа 1891. Понедельник.
На Суцумару, на пути в Токио.
Профессор Милне показывал карту своих путешествий по Эзо. Между прочим, он рассказал, что видел множество землянок на Эзо, таких, какие видел на всем протяжении Курильских островов и в каких жили наши курильцы, ныне поселенные на острове Сикотане; он видел этих наших курильцев лет десять тому назад еще на прежнем их месте, на острове у самой Камчатки; они были совершенно довольны своим положением; питались рыбой, мясом и овощами, и на рис, привезенный им, тогда взглянули как на нечто ненужное им, как на предмет […]. Но замечательно, что все землянки, виденные Милном как на Эзо, так и на Курильских островах, ныне необитаемые. Положим, с Курильских островов обитатели переселились в русские владения при передаче сих островов японцам, в общем, на Сахалин; но курильцы, значит, обитали прежде и на Эзо и вытеснены оттуда айнами, которых поместили на север японцы. Значит, айны и курильцы, если и одного племени, то далеко разошедшихся друг от друга родов. — На Сикотан переселены курильцы, кажется, из двух мест, в которых остались под японским благодеть покровом.
Завтра утром в шесть часов Сацума мару обещает быть в Йокохаме. Итак, 1В (25) августа 1891 года путешествие мое на север кончается.
