Как смеется ваш малыш, так не смеется никто! Как он ест, говорит, бегает, шалит, шутит, так никто никогда этого не делал. Даже если он «как две капли воды» похож на папу, маму, прадедушку или кого–то из близких или далеких по крови. Ваш ребенок уникален. Он индивидуален во всем: в своих желаниях, мотивах, которые определяют его поведение, в том, как он любит своих родителей.

И вот вашему малышу исполнилось 3 года. Не так уж это и много, но за это время вы были свидетелями удивительных, временами бурных, стремительных изменений в психическом и физическом развитии ребенка. Кажется, что еще только вчера он произносил первые слова, теперь же речь стала связной и понятной. Он уже может в чем–то сдержать свои чувства, стал более терпеливым, уступчивым, но по–прежнему непосредствен в выражении желаний.

Главное же приобретение в предшествующие годы — это возникновение чувства «я» — начальный этап развития самосознания.

Мы уже знаем: для годовалого и двухлетнего малыша близкий взрослый — воплощение всяческих умений и знаний. Разрыв между уровнем знаний ребенка и взрослого столь велик, что взрослый в глазах малыша едва ли не всемогущ. Он не только кормит, одевает — он раскрывает перед ребенком мир предметов, дает им названия, учит действовать с ними. Что бы ни сделал взрослый, что бы ни сказал — всё важно, всё интересно, всё правильно. Как капли живительной влаги впитывает ребенок общепринятые нормы и образцы. В сущности, взрослый не учит — он создает, творит мир, в котором живет ребенок. Взрослый может всё — вот примерная формула эмоционального отношения двухлетнего малыша к близкому взрослому человеку. А к такому человеку понятие «ошибка» — неприменимо.

Но вот приходит время, и малыш вступает в дошкольный возраст. Теперь он уже не так наивен и беспомощен. Он уже многое знает, умеет, может. Он очень хочет быть самостоятельным (вспомним знаменитое «я сам»). А кое в чем хочет и «поучить» папу и маму. В играх, речевом общении, совместных трудовых действиях ребенка и взрослого появляются элементы равенства, а иногда и руководства со стороны малыша. Иными словами, меняется его социальная позиция, его роль в общении со взрослыми: теперь он не только копирует и подражает, но и руководит, контролирует взрослого. И это чрезвычайно важно! Если взрослый может быть «учеником», значит, он может и ошибаться! Значит, он не так уж «непогрешим». А может быть, именно это приводит к тому, что в эмоциональном отношении ребенка к взрослому как к образцу для подражания появляются, а затем крепнут элементы критичного отношения?

Все эти и многие другие изменения в психическом облике ребенка происходят вовсе не сами собой. Бурное развитие, раскрытие душевных задатков в дошкольном возрасте — процесс психологически сложный, подчас внутренне противоречивый. В данной главе родители подробно познакомятся с закономерностями психического развития детей от 3 до 6 лет. Узнают, каковы движущие силы развития ребенка, как строить отношения с «серьезным человеком дошкольником», как любить своего ребенка, как сделать, чтобы родительская любовь не превращалась в оковы, а, наоборот, высвобождала, раскрывала все лучшее, сильное, прекрасное, что есть в ребенке.

Психологическая консультация ответит на вопросы, которые наиболее часто задают специалистам родители. В заданных ими вопросах и данных нами ответах есть внутренняя закономерность, вытекающая из особенностей возраста ребенка, особенностей его психики.

Рождение личности

Личность — это человеческая «самость», исключительность, выражаемая как в способностях, так и в нравственном облике человека. Именно личность имеет сложившееся мировоззрение, которое она отстаивает во всех перипетиях жизни.

Когда малыш появляется на свет, мы хотим, чтобы он был здоров и хорошо развивался психически. И только значительно позже, задумавшись о том, каким человеком он станет, мы начинаем формировать личность.

Наш малыш постепенно овладевает общими, свойственными человеку формами поведения среди людей и развивается как индивидуальность. Сохранение положительных взаимоотношений со своими родителями и близкими — условие, при котором личность ребенка будет развиваться благополучно. Хорошее отношение со стороны близких, особенно мамы и папы, необходимо ребенку. Желание заслужить родительское одобрение, похвалу является одним из наиболее действенных рычагов воспитания. Оценка поведения со стороны родителей и близких — один из важнейших источников чувств малыша. Похвала вызывает чувство гордости, постепенно начинает появляться такое важное образование, как самоуважение. Это еще больше обращает ребенка к взрослым — он начинает притязать на их признание.

Притязание на признание — одна из самых значимых человеческих потребностей. Она основана на стремлении получить высокую оценку своих достижений, отвечающих общественным ожиданиям людей. Стремление к реализации притязаний развивает ребенка, делает его совершеннее. Ребенок стремится к самосовершенствованию: он учится лучше бегать, прыгать, кувыркаться, он стремится лучше рисовать, конструировать, он хочет вообще все делать лучше! Он стремится сделать лучше и самого себя: он хочет утвердиться в своих моральных качествах, он хочет быть хорошим, хочет, чтобы люди были ему благодарны, и он так старается!

Не будем же иронизировать над нашим малышом! Ведь и мы сами тоже стараемся (и очень!), чтобы нас признали хорошими, интересными и надежными. Мы не будем обрушивать на нашего ребенка реплики типа: «У тебя не выйдет, оставь это занятие…», «Помолчи, ты не знаешь…», «Оставь меня в покое, твое дело пустое…» и пр. Ведь за подобными словами стоит пренебрежение, обесценивание малыша. А ведь он уже личность. Правда, детская личность.

Когда же малыш стал личностью? Был в пеленках, мы его тормошили, как куклу, но он начал улыбаться… сел, встал, пошел, заговорил и, наконец заявил: «Я сам». Где же эта точка отсчета: не личность (еще не личность!)… личность (уже личность!)?

Точки–то и нет. Когда ребенок появился на свет, мы устанавливаем дату его рождения: год, месяц, день, час. Это родился человеческий индивид. Личность родится иначе — в развивающемся ребенке появляются такие образования, которые позволяют назвать его личностью.

К определяющим личность образованиям относятся: притязание на признание, осознание себя во времени (в прошлом, настоящем и будущем), осознание своей половой принадлежности, осознание себя в социальном пространстве (осознание своего долга перед другими и своих прав среди других). В самом деле малыш в 3 года уже имеет чувство собственного достоинства, он гордится своими достижениями и стремится в чем–то быть лучше. Это замечательная позиция — хотеть быть лучше.

После того как у ребенка возникло отношение к самому себе как «хорошему», у него появляется стремление к тому, чтобы соответствовать требованиям взрослых, быть признанным сейчас и в будущем. Поэтому важно, чтобы взрослый выражал уверенность в том, что малыш обязательно научится тому, чего еще пока не умеет; что он действительно хороший, честный, добросовестный, доброжелательный, замечательный ребенок.

Никогда не обесценивайте своего ребенка! Нельзя срывать на нем зло, нельзя в гневе (даже справедливом) заявлять своему ребенку: «Уйди, я тебя не люблю!» Во–первых, это неправда. Во–вторых, бесчестно по отношению к малышу, который вдруг испытывает чувство крушения и отчаянного ужаса только потому, что у его мамы не хватило терпения и он, несмотря на ее запреты, ослушался. Нельзя так же сообщать ребенку, что он тупица, лгун, воришка, безвольный, бесчестный, упрямый осел и пр., что должно разоблачить его, больно ударить и поставить на место. Не воображайте, пожалуйста, что унижение — действенное средство. Как бы ни был мал ребенок, он оскорбится и тут же займет негативную позицию. Унижение никогда не давало положительного результата. Не сообщайте ребенку о том, что из него «в будущем ничего не выйдет». «Из тебя ничего путного не получится» — ходовое оскорбление достоинства ребенка не только сейчас, но и в будущем.

Лишение ребенка перспективы, обесценивание его личности в настоящем и в будущем не укрепляют его веры в свои возможности и не вызывают желания стать лучше. Только родительская любовь и вера рождают оптимизм, желание быть хорошим. Это желание как бы подталкивает малыша к исполнению родительских ожиданий.

Ребенок всегда нуждается в эмоциональной поддержке, особенно родительской. И совсем маленький, и когда вырастет — тоже. Но сейчас родители эмоционально всегда с ним, всегда за него, даже когда он очень провинился.

«Не люблю!» — неправильно, противоестественно, опасно.

«Люблю, но так огорчен!» — правильно, естественно, перспективно.

В первом случае отплатит криком, негативизмом. Во втором он будет ужасно огорчен и у него появится ответственность за того, кто огорчается из–за его ошибок. Именно этот путь пробуждает и стыд, и совесть. Наш малыш уже личность. Но на пути к развитой взрослой личности его ждет столько испытаний!

Стараясь не снижать притязания ребенка на признание, надо придавать правильное направление развитию потребности в признании. Для этого необходимо искать пути к снятию негативных образований, сопутствующих притязаниям ребенка. Для каждого ребенка эти пути индивидуальны. Именно здесь следует обратиться к родительской интуиции и знанию того, что ребенок должен по собственной потребности, осознанно преодолевать свои недостатки. Так, ложь, например, у него появляется тогда, когда еще не сформирована потребность в правдивом отношении к другим людям, когда честность не стала качеством, повышающим значимость ребенка в глазах значимых для него родных и близких людей.

Но наш малыш живет не только с нами. Он психологически занят своими сверстниками. Это соседи по лестнице, это дети из группы в детском саду. Сверстники находятся в сложных отношениях, в которых переплетены симпатия, конкуренция, стремление взять реванш, возможность играть и, наконец, радость общения.

В играх потребность в признании каждого ребенка сталкивается с теми же потребностями остальных детей. Потребность в признании создает особенно острое внутреннее напряжение, когда наш малыш хочет быть лучше, чем другие. Например, ребенок стремится всеми силами к престижной роли в игре. Но он не так уж прост, этот малыш 5—6 лет! Его притязания не открыты стороннему наблюдателю. Только материнское сердце да отцовская проницательность помогает родителям рассмотреть свое чадо в его притязаниях и внутренней борьбе с самим собой.

Однако предоставим малыша самому себе. Его притязания на значимое место среди сверстников нормальны. Желание быть принятым, признанным, даже желание занять престижное место в игре нормально. Для того чтобы реализовать эти свои желания, ребенок должен научиться чувствовать и верно оценивать других детей, он должен научиться рефлексии.

Способность тонко рефлексировать — человеческая способность. Она дает возможность понять другого и в случае его неудач вчувствоваться в его состояние и суметь сопереживать, прочувствовать желания и стремления другого. Одним словом, рефлексия открывает внутренние эмоциональные состояния другого человека, дает возможность понять мотивы поведения другого человека. Развитие рефлексии определяет развитие личностных способностей человека.

Но для того чтобы занять престижное место, надо не только уметь понимать других людей, не только научиться предвидеть их поведение, не только уметь установить желаемые отношения и соорганизовать других, надо еще уметь многое делать действительно лучше, чем другие. Одним словом, стремление к успеху способствует развитию многих умений и способностей ребенка.

В то же время, когда дети начинают претендовать на значимую для всех роль в игре, на единственно возможную победу в соревновании или на первенство в своей группе, ожидания многих разбиваются об удачу какого–то одного. И тут–то нашего малыша поджидают вместе с разочарованиями и огорчениями тяжелые, черные чувства досады и глубокой неприязни к сверстнику. Это яд зависти. Зависть — это чувство досады, ненависти, вызванное благополучием, успехом другого. Зависть возникает спонтанно при неуспехе, когда притязания не удовлетворены, а другой в это время достиг желаемого успеха.

Мы так же не можем принять зависти ребенка, как не можем принять его лжи. Мы будем внушать ему, как постыдна зависть, и постараемся помочь ему избавиться от нее. Если увидим, что он стремится расправиться с более удачливым сверстником или злится и не желает играть с ним, попробуем пристыдить его, даже если наш малыш будет выдвигать мотивы, якобы не связанные с завистью («А он ударил меня еще вчера!», «А она не дает мне колясочку покатать. Она — жадина!» и пр.). Но важно быть уверенным, что мы правильно понимаем, что происходит.

Чтобы наш малыш развивался, как мы того хотим, чтобы он научился если не управлять своими негативными желаниями и чувствами, то стыдиться их и стремиться от них освободиться, необходима постоянная совместная с ним работа, искренность и последовательность самих родителей.

И хотя ребенок 5—6 лет уже может сознательно управлять своим поведением, своими действиями и помыслами, однако сфера применения этой способности весьма ограниченна.

Родители не должны пропускать победы ребенка над самим собой. Заметить его борьбу с самим собой, поддержать малыша — значит придать ему силы для самого трудного — строить самого себя, опираясь на свои внутренние стремления и поступки.

Наш ребенок уже хочет быть личностью. И он является ею в те мгновения, когда преодолевает в себе плохое, когда огорчается и стыдится за свое несовершенство, свои слабости и проступки, когда стремится быть хорошим, когда «надо» побеждает «хочу». И это нас, родителей, очень радует. Но все–таки самая большая радость родителей в том, что их ребенок не похож ни на кого на свете! Все дети отличаются друг от друга, даже если они дети одних и тех же родителей (даже если близнецы). Независимо от генотипа и условий воспитания в этом мире живут непохожие друг на друга малыши, которым предстоит стать непохожими взрослыми.

С самого начала дети различаются между собой природными особенностями. При этом одни природные особенности определяются наследственностью, другие возникают в результате тех или иных условий развития во внутриутробном периоде. Однако самые большие различия возникают в процессе самого развития.

Как смеется ваш малыш, так не смеется никто! Как он ест, говорит, бегает, шалит, шутит, так никто никогда этого не делал. Даже если он «как две капли воды» похож на папу, маму, прадедушку или кого–то из близких или далеких по крови. Ваш ребенок уникален. Он индивидуален во всем: в своих желаниях, мотивах, которые определяют его поведение, в том, как он любит своих родителей.

Со временем различия в индивидуально–психических качествах детей становятся все разительнее: черты характера, интересы, склонности и способности каждого ребенка развиваются совершенно особенным образом. Второго такого человека больше никогда не будет на свете!

Развитие вашего ребенка во многом будет совпадать с установленными наукой общими закономерностями развития детей в современных условиях их воспитания. Однако ваш ребенок в своих проявлениях и особенностях развития во многом не будет соответствовать обобщенному «типичному» ребенку. Не торопитесь делать вывод, что ваш ребенок плох в сравнении с «типичным». Не торопитесь делать вывод, что ваш ребенок во многом превосходит «типичного». Во–первых, вы можете просто заблуждаться относительно реальных особенностей вашего малыша — это устанавливается при тщательной диагностической проверке психолога. Во–вторых, каждый ребенок развивается в разные возрастные периоды с разным «ускорением»: одни дети опережают сверстников, другие — отстают. Но это движение в развитии переменчиво: «ускорение», делающее из малыша вундеркинда, может вскоре угаснуть, а замедленно развивающийся ребенок вдруг как бы пробуждается и удивляет окружающих своими достижениями.

Сказанное об уникальности вашего ребенка не должно создать неправильного впечатления о том, что индивидуальность развивается за счет одних лишь врожденных особенностей. Малыш не может развивать свою уникальность сам. Ему нужны постоянное поощрение, доверительное общение и родительская любовь.

В. С. Мухина

Эмоциональный мир дошкольника

Дошкольник в 4—5 лет — это человек с богатым и разнообразным эмоциональным миром, он глубоко чувствует, его переживания прежде всего тесно связаны с отношениями в кругу близких. Поэтому именно от родителей требуется умение говорить с детьми, понимать язык их жестов и эмоций, терпеливо, доступно, но без сюсюканья объяснять суть происходящих явлений, значения слов и поступков, удовлетворяя как можно полнее жажду ребенка в прочувствовании и осознании сложного мира человеческих отношений.

Активно формируются у ребенка нравственно–этические или личностные категории. Различаются понятия «хороший — плохой», «добро — зло», «красивый — некрасивый», «правда — неправда (обман)». Развито чувство стыда, как и отвращения к чему–то гадкому и противному. Ребенок отказывается быть обнаженным среди незнакомых, стремится быть один при отправлении физиологических функций. Достаточно хорошо им понимаются правила поведения, запреты, но не всегда еще достаточен контроль чувств и желаний, что естественно в данном возрасте, так же как и предшествующая развитию чувства вины словесная игра в самообвинение: «я — бессовестный, я — плохой». Чувства и переживания теперь лучше выражаются словами (вербализируются): «я страдаю», «я обижен». Появляются чувства сопереживания, сочувствия «мне больно, и тебе больно», жалости и сострадания: «Мама, тебе будет больно за меня и ты будешь переживать».

Родителям необходимо быть искренними в отношениях с детьми, правдивыми в словах и чувствах, выполнять обещания. Все это укрепляет веру детей в искренность отношений. Отсутствие физических наказаний, угроз и жестоких моральных предписаний способно породить чувство доверия к взрослым и их нравственно–этическим ценностям. В этом случае ребенок не будет бояться быть откровенным, рассказывать о своих проступках и делиться своими переживаниями, заботами, неудачами. Другими словами, он будет испытывать чувства безопасности, уверенности и благодарности за отзывчивость взрослых, за умение понять его. Это в свою очередь формирует у него сочувствие, и здесь важны не столько слова и призывы, сколько реальное, повседневное соответствие взрослых своим требованиям и характеру обращения с детьми. А доверие и сочувствие как раз и являются начальными слагаемыми эмпатии — формирующейся способности сопереживания, сострадания, понимания эмоционального состояния другого человека, его мыслей и чувств. Тем самым создается гуманистическая, человеческая направленность в формировании личности, и основы ее, как мы видим, закладываются в дошкольные годы.

Нельзя забывать, что нравственно–этические понятия и чувства неразрывны с ярко выраженной в эти годы эмоциональностью. Дети непосредственно, активно выражают чувства, легко плачут и быстро успокаиваются, их настроение во многом зависит от обстоятельств, радость не знает границ, печаль безутешна, страх глубок, удивление безмерно, а смех заразителен. Преобладает жизнерадостность и спонтанность в выражении чувств и желаний. Ярко проявляется привязанность, симпатия, как и чувство неприязни, антипатии. Вместе с тем дети становятся заметно спокойнее, более уступчивыми и терпеливыми, что, однако, не исключает выраженных, всегда психологически мотивированных и кратковременных состояний раздражения, недовольства и гнева. Родители, которые стремятся любыми способами недопустить внешнего выражения отрицательных эмоций, в том числе раздражения и гнева, обиды и недовольства, огорчения и плача, без устали стыдят детей за это, осуждают, а то и наказывают, поступают далеко не лучшим образом. Суть не в том, чтобы одобрять эти эмоции, а в понимании их источников, причин. Если ребенок часто плачет, капризничает, раздражен — это сигнал неблагополучия в каких–то значимых для него сферах отношений со взрослыми. Значит, необходим вдумчивый анализ собственной линии поведения. Здесь не поможет приказной тон, окрик, угроза наказания или обман, попытки бездумно отвлечь, переключить внимание малыша. Действенно и, главное, положительно для дальнейшего развития будет сочувствие, сопереживание, доверительный контакт, разъяснение и при необходимости — наставление с выражением уверенности в способности самих детей справиться с возникающими трудностями. Тем самым столь чувствительное еще в этом возрасте чувство «я» будет укрепляться, развиваться, а не тормозиться и слабеть. Повышенная восприимчивость детей наблюдается и к эмоциональному состоянию взрослых, особенно к их возбужденному, раздраженному тону. При отсутствии страха наказания и доверительном контакте возможны замечания детей типа: «Не говори со мной таким голосом». Подобные фразы указывают на развитое чувство собственного достоинства, являющееся одним из самых ценных приобретений «я».

Высокого развития достигает в эти годы воображение как своего рода сплав эмоций и мышления. Фантазии — как проявление воображения — расширяют границы мышления, делают его гибким, способным в дальнейшем творчески решать жизненные задачи.

Привязанность к родителям — важнейший компонент эмоционального развития

Привязанность к родителям — это форма эмоциональной коммуникации, взаимодействия, общения с родителями, прежде всего с матерью как наиболее близким лицом. О начальных проявлениях привязанности можно говорить уже к середине первого года жизни, когда возникает беспокойство при временном отсутствии матери (отчетливо это выражается в 7 месяцев) и появлении посторонних (в 8 месяцев). На 2–м году жизни беспокойство в присутствии посторонних сходит на нет, частично выражаясь смущением и застенчивостью. Беспокойство же при разлуке с матерью сохраняется у девочек до 2,5 лет, у мальчиков — до 3,5 лет. В 3 года еще нередко можно услышать сакраментальный вопрос «Где моя мама?» и «Хочу к маме», несмотря на возросший интерес к общению с отцом и сверстниками. Да и мать еще лучше, чем кто–либо, способна успокоить и приласкать. Некоторые тревожные и властные по характеру матери непроизвольно привязывают к себе детей до такой степени, что создают у них искусственную или болезненно заостренную зависимость от себя и своего настроения. Эти матери, как правило, испытывают страх одиночества, изживая его чрезмерной заботой о ребенке. Нередко ему внушается, что чувствовать себя в безопасности он будет только в присутствии матери, а это блокирует нарастающую потребность общения с другими взрослыми и сверстниками. Подобная невротическая привязанность создает налет инфантильности, несамостоятельности, неуверенности в своих силах и возможностях, особенно в новых ситуациях общения, требующих принятия быстрых и связанных с риском решений. К невротической привязанности приводит и излишняя строгость отца, не воспитывающего, а дрессирующего, требующего беспрекословного подчинения своим непомерно высоким требованиям и наказывающего физически при малейшем непослушании. Эти отцы относятся к детям как к взрослым, забывая об их повышенной потребности в нежности и ласке. Почти всегда в таких семьях существует конфликт по поводу воспитания. Матери, в противовес отцу, стремятся восполнить недостаток эмоционального тепла, во всем уступая ребенку и окружая его избыточной заботой. Подобные крайности родительского отношения не проходят бесследно. В этих случаях дети невротически привязаны к матери, а также отличаются капризностью, неустойчивостью настроения и повышенной возбудимостью. Нередко такие родители согласны скорее давать детям различные успокаивающие лекарства, нежели перестраивать свое отношение друг к другу.

Другая крайность отношения родителей к детям состоит в недостатке эмоциональной заботы — их рано отдают в ясли или перепоручают уход за ними бабушкам, дедушкам или другим родственникам. Что же считать ранним помещением малыша в ясли?

Наблюдения специалистов показывают, что если возраст ребенка не превышает 6 месяцев, то адаптация к яслям проходит безболезненно, поскольку еще нет выраженной привязанности к матери. Но в последующем заметно отставание его в развитии, так как только в семье возможен необходимый уход, словесный, физический и эмоциональный контакт. Ясельные дети нередко обнаруживают эмоциональную заторможенность и полное отсутствие страхов в дальнейшем, что, впрочем, не является положительным моментом и указывает на снижение эмоциональной чувствительности, а также отзывчивости и сопереживания.

Начиная с 7 месяцев определение малыша в ясли действует на него как психически травмирующий фактор, поскольку ребенок начинает переживать отторжение от матери, к которой он привязан. В наибольшей степени угроза невротизации ребенка будет при отделении его от матери в возрасте от 7 месяцев до 1,5—2 лет, когда проявляется не только беспокойство при разрыве сложившегося стереотипа эмоционального контакта с матерью, но и страх при посторонних, незнакомых взрослых.

Таким образом, по крайней мере до 2 лет нарушение эмоционального контакта с матерью наносит травму чувству привязанности и является невротизирующим фактором в психическом развитии детей. Если же привязанность обеднена эмоционально, если ребенок безразличен к отсутствию матери, то это не признак «крепости» его нервной системы, а знак (симптом) эмоционального нездоровья или недостатка эмоциональной чувствительности в целом. Как правило, это указывает на неправильное отношение матери к ребенку.

После 2 лет привязанность к матери уже не носит такой зависимый характер, уменьшается беспокойство, когда она отсутствует, что обусловлено сформировавшимся чувством «я», а контакты со взрослыми не сопровождаются прежней настороженностью. Все это облегчает помещение ребенка в детский сад. Однако если мать имеет возможность уделять детям достаточно внимания и, главное, стремится к этому, если они не вызывают у нее раздражения и с ними нет противоборства из–за так называемого их упрямства, то целесообразно еще на полгода (у девочек), а то и на год (у мальчиков — из–за их большей привязанности к матери) отложить посещение детского сада. Домашнее воспитание при достаточном общении со сверстниками пока еще более благоприятно для их психического развития. Не следует спешить до 3 лет с детским садом при повышенной эмоциональной чувствительности и впечатлительности малышей, нервной ослабленности и частых соматических (простудных) заболеваниях.

Серьезным препятствием для эмоционального контакта и привязанности между матерью и ее ребенком является недостаточная эмоциональная отзывчивость матери. Чаще всего это проявляется по отношению ко второму ребенку того же пола, что и первый. Эмоционально «перегорая» на первенце, второму она уделяет меньше внимания. Как правило, мать уже физически вымотана и загружена работой. Эмоционально заторможенная из–за невротического состояния, недостаточно общительная и чрезмерно принципиальная по характеру, она воспитывает даже первенца по абстрактным схемам, без учета его реальных нужд и потребностей. Характерны бесконечные нравоучения, морализирование, отсутствие живого, непосредственного контакта с детьми, ласки и нежности. Это создает для него труднопреодолимый эмоциональный барьер в общении с матерью, которая хотя и испытывает чувство любви, но ничего не делает для развития двусторонних эмоциональных отношений.

Не способные быть безучастными, чувствительные дети восполняют недостаток эмоциональности и непосредственности тем, что часто приходят в возбужденное состояние, кричат, плачут и клянчат, словно опасаясь, что про них забудут, что их не выслушают, не поймут, не приласкают. Тем не менее подобное поведение расценивается как капризы, истерики, упрямство. Вместо изменения поведения родители только «закручивают гайки», продолжая не обращать внимания на ухудшающееся эмоциональное состояние детей. Привязанность последних в этих случаях носит болезненно заостренный характер, основанный на поиске, нередко любыми путями, внимания, нежности и любви. Опасность данной ситуации, если она продолжительна, — в компенсаторном развитии самолюбия детей, когда они односторонне начинают любить себя в противовес чувству любви к другим и не способны делиться с кем–либо своими радостями и печалями.

Все, что затрудняет развитие эмоционального контакта детей с родителями, в том числе привязанности, относится и к такой высшей человеческой эмоции, как любовь. Ее предпосылкой является ответное чувство ребенка на проявления нежности и любви матери. И здесь многое зависит от того, какой душевной щедростью и отзывчивостью обладает сама мать, как она способна беззаветно любить, не связывая это с какими–либо принципами и условиями, чувством долга. Если в начале 1–го года жизни при высокой привязанности к матери еще возможны фразы типа: «Я сам люблю себя», т. е. любовь носит эгоцентрический, обращенный на себя характер, то уже в 2,5 года следует признание матери: «Я люблю тебя» и в 3 года: «Ты милее всех на свете». Ярко проявляется осознанная потребность в нежности и ласке: «Сделай ласковое лицо, не сердись, пожалей меня, поцелуй». Ребенок чувствует любые отклонения в эмоциональном отношении матери: «Вот чудеса, только ты меня любила, а теперь не любишь». Постепенно любовь к матери переходит и на отца, что особенно заметно у девочек. Есть даже пословица: «Дочь в отца — счастлива будет». Счастлива она будет в том случае, если любовь дочери и отца взаимна. Это чувство создаст в дальнейшем более приемлемую модель эмоциональных отношений с представителями другого пола, включая отношения в супружестве. Подобную роль играет любовь сына и матери, если она не омрачена трениями и угрозами ее лишения.

Если ребенок не удовлетворен чувством любви, причину нужно искать прежде всего в родителях. Чаще всего это ребенок нежеланный, появления которого не ждали (второй из детей) или оно было преждевременным у молодых родителей.

Недостаток любви будут ощущать и те дети, пол которых не соответствует ожидаемому. Мальчик тогда любим (а хотели девочку), если оправдывает ожидания: тихий и незаметный в поведении. Когда же он своеволен и упрям, то встречает у родителей подчеркнутое чувство неприятия, раздражения и недовольства. В этом случае значительно больше и физических наказаний. При появлении вместо мальчика девочки недовольство родителей часто вызвано мягкостью характера девочки, ее повышенной эмоциональной чувствительностью, нежностью и ранимостью.

Иногда ребенок был бы и любим, но вызывает раздражение своей похожестью на одного из родителей, к кому есть пусть и скрытое, но неприязненное отношение. Мать может раздражать вихрастость, непослушный характер сына, напоминающий несговорчивый, с ее точки зрения, характер отца, которого она не может подчинить. Отец с таким же успехом может отвергать чрезмерную чувствительность и ранимость дочери, потому что мать такая же.

Как видим, чувства и установки родителей, семейные отношения и чувства детей могут быть очень тесно связаны. Нетрудно догадаться, что в самой неблагоприятной, драматической ситуации оказывается ребенок. В большинстве случаев родители не так категорично относятся к детям в дальнейшем, но время для их полноценного эмоционального развития уже может быть упущено.

Также неблагоприятна ситуация, когда ребенок желанный, но вызывает разочарование тем, что не оправдывает надежд: не так быстро развивается, не такой, как все.

Это создает условный характер любви — ребенок любим только тогда, когда оправдывает завышенные ожидания и требования, иначе он недостоин признания и любви и его необходимо «переделать» во что бы то ни стало и как можно скорее, не обращая внимания на индивидуальный темп развития и своеобразие формирующейся личности.

Препятствует выражению любви к ребенку и невротическое состояние матери. Сосредоточенность на своих ощущениях, душевный надлом, внутренний конфликт, заторможенность и пониженный тонус не дают ей возможность уделять ему достаточно внимания, выражать нежность и любовь. В большинстве случаев это временное явление, но есть опасность, что у малыша разовьются соответствующие эмоциональные расстройства.

Блокада эмоциональных потребностей детей, в том числе чувства любви, может быть обусловлена и характерологическими особенностями матери. Такие женщины чрезмерно принципиальны, у них гипертрофированное чувство долга, обязанности, ответственности, отсутствуют компромиссы. Эти матери излишне серьезны и рациональны, никогда не смеются, если не считать иронических улыбок, не переносят детского шума, крика и смеха. Пойти лишний раз навстречу ребенку, купить по его просьбе игрушку считается непростительной ошибкой, а баловство — прямым путем к правонарушениям в дальнейшем. Эти матери чрезмерно сдержанны, редко держат детей на руках, не ласкают, не хвалят, зато читают много нравоучений, притом не терпящим возражения голосом. При невыполнении детьми бесчисленных предписаний и требований может прорваться внутреннее напряжение, в котором мать пребывает постоянно. Тогда на малышей обрушивается поток обвинений, оскорблений и угроз, нередко физических наказаний. Но даже и это отрицательное, но непосредственное и эмоционально–искреннее отношение воспринимается ребенком иногда менее травматично, чем постоянно сдержанное, в чем–то равнодушное и недоступное чувствам ребенка состояние матери.

Все это осложняет отношения родителей с ребенком, обычно единственным. Не испытывая к нему нежных чувств и будучи недовольными возникшими препятствиями на пути личного самоутверждения, такие матери стремятся перепоручить воспитание няням, родственникам и знакомым, поместить детей в специализированные школы, нередко интернатного типа. Безусловно, не эти люди делают погоду в отношениях с детьми, но такая ситуация больше всего вредит эмоциональному психическому развитию ребенка.

Но возвратимся к нормальным особенностям развития детей, которые, как мы видели, во многом зависят от «нормальности» отношения родителей, отсутствия у них болезненного, невротического состояния и характерологических отклонений.

На фоне выраженной привязанности и любви к матери одновременно происходит и процесс отождествления себя с родителями того же пола, у мальчиков — с отцом, у девочек — с матерью, выражаемый фразой «Я буду папой (мамой)». Поскольку родители состоят друг с другом в ролевых отношениях мужа и жены, то понимание этого создает у ребенка потребность в подражании: «Ты моя жена», «Я твой муж» — у мальчиков к матери; «Когда вырасту, женюсь на папе» — у девочек. Это своего рода игра «в семью», когда мальчики представляют себя в роли отца, а девочки — матери, испытывая одновременно все более нарастающее чувство любви к родителю другого пола. Отец для мальчиков в данной психологической ситуации может на время даже оказаться «конкурентом» в своей мужской по отношению к матери роли, что способно вызвать преходящее чувство ревности. Ведь мальчик «как отец» хочет быть с любимой матерью, спать рядом с ней, пользоваться ее вниманием, нежностью и заботой. То же самое может быть и у девочек в отношении подражания матери, ее семейной роли. Однако в обеих ситуациях мать — преобладающий объект эмоционального предпочитания и любви. Для мальчиков это естественно, поскольку мать и раньше была в фокусе их эмоционального внимания. У девочек любовь к матери должна дополниться любовью к отцу, и здесь важно, чтобы мать не восприняла это событие как ослабление любви к ней и пренебрежение ее вниманием. Осложнения возникают, если родитель того же пола безраздельно доминирует в семье и сам с известной долей ревности относится к чувствам, испытываемым детьми к родителю другого пола, особенно если с ним у него нет теплых и уважительных отношений.

Непростой является и ситуация, когда родители так любят друг друга, что не замечают любви детей. Последние же испытывают сложные, противоречивые чувства подражания, любви, ревности и даже зависти, что отнюдь не способствует их нормальному самочувствию, и создаются определенные проблемы и в отношениях со сверстниками обоего пола.

Все рассмотренные ситуации нужно вовремя понять, чтобы, с одной стороны, не создавать лишних барьеров на пути эмоционального развития детей, которые отрабатывают на родителях модели общения со сверстниками, а с другой — всемерно развивать соответствующие полу навыки и умения любить и чувствовать себя счастливым.

Таким образом, дошкольный возраст представляет особую, уникальную фазу в эмоциональном развитии и формировании структуры семейных отношений. Случается и так, что родители часто ссорятся и испытывают неприязненные чувства друг к другу. Кому же тогда из них, при прочих равных условиях, будет отдано предпочтение, т. е. на чьей стороне окажется ребенок? У мальчиков это скорее будет мать, у девочек — отец. Даже разрыв семейных отношений в этом возрасте и уход отца из семьи более эмоционально ранимо воспринимается девочками из–за развитого у них чувства любви к отцу.

Любовь к родителям, к сожалению, не всегда сопровождается только положительными эмоциями. Возможны случаи, когда ребенок пытается излить на них свое раздражение и недовольство. Чаще всего таким объектом служит мать как наиболее эмоционально близкое, доступное лицо. Он может ее ударить, ущипнуть, укусить, угрожать игрушечным пистолетом. Обида же может выразиться криком, плачем и репликами вроде: «Не люблю, ты плохая». Все эти аффекты быстро проходят, не оставляя негативного впечатлений или отношения, если только родители сами не «застревают» на них, любят детей, добры и отзывчивы по характеру. Безусловно, высказывать определенное отношение, если родителей пытаются «бить», нужно. Но не следует излишне серьезно это воспринимать, драматизировать, тем более отвечать тем же или без конца ругать, огульно запрещать проявления всех отрицательных эмоций. Ведь они являются одним из показателей нормального, разностороннего эмоционального развития, как и формой утверждения «я», его волевых сторон.

Для этого возраста типичны «агрессивные фантазии», когда ребенок представляет себя на месте отрицательных персонажей или героем, отрубающим врагам голову. Он может заявить матери: «Ты меня обидела, ты плохая, я тебя убью». Спокойные объяснения в этих случаях — единственно возможное решение, так как в споре многие из проявлений отрицательных эмоций пройдут сами по себе, будучи позитивно переработаны развивающимся сознанием ребенка. Постепенно он будет лучше управлять своими чувствами, станет более терпеливым и терпимым, доброжелательным, сострадательным и жалостливым. Упрочится вера в себя и близких людей. Ребенок научится доверять им свои чувства и переживания, даже проступки, зная, что его выслушают, поймут, помогут, но не накажут и не унизят.

Если родители нетерпимы к непосредственности ребенка, аффекту и спонтанному выражению отрицательных эмоций, наказывают его за малейшее их проявление, окружают частоколом нравоучений и угроз — картина развития ребенка будет иной. Подобное блокирование отрицательных эмоций создаст состояние хронического психического напряжения, возникнет скрытое чувство раздражения, обиды и недовольства. Обычно тихий дома и вежливый на людях, ребенок будет пытаться разрядить чувство напряжения на сверстниках, проявляя агрессивность и недружелюбие или делая все исподтишка, оставаясь вне подозрений для взрослых.

Таким образом, истина лежит где–то посредине, и следует избегать как репрессий, так и вседозволенности.

Итак, подведем некоторые итоги. К концу дошкольного возраста, в 6—7 лет, чувства и переживания детей усложняются, дифференцируются. При сохранении эмоциональности и впечатлительности нет уже прежней наивности и доверчивости. Повышается самоконтроль, критичность, обязательность, появляется чувство вины («я понимаю, я просто так»), справедливости, красивого (возвышенного) и некрасивого (грязного, уродливого, постыдного), склонность к глубоким переживаниям — все то, что станет категорией совести в младшем школьном возрасте. Дети этого возраста повышенно самолюбивы, чувствительны к словам и их оттенкам, отношению окружающих. У них развито чувство собственного достоинства, они не переносят несправедливого, предвзятого отношения, оскорблений и обид, насмешек: «Мне так обидно, когда ты на меня кричишь», «Я переживаю», «Я плачу не от боли, а от обиды». Проявляется остроумие, ирония, юмор, понимание условностей, скрытого смысла пословиц, подоплеки происходящих событий. По–прежнему выражена потребность в признании, одобрении, понимании, поддержке и любви. Причем все в большей степени эти чувства начинают обращаться на сверстников, образуя сложную канву групповых отношений, включая увлеченность сверстником другого пола, чувство любви к нему. Развита эмоциональная память — помнится ряд эпизодов, происшедших несколько лет назад. Развивается умение ставить себя на место другого человека, в известной мере представлять и ощущать его чувства и переживания. Это наполняет более глубоким содержанием чувство сострадания, сопереживания, являющееся вместе с совестливостью мерилом человеческой отзывчивости и благодарности. Умение предвидеть, прогнозировать и чувствовать себя на месте других людей создает основу для принятия и проигрывания межличностных ролей. Общение со сверстниками, к которому так стремятся в этом возрасте, становится более гибким, ситуативным и устойчивым. Мальчики при этом в первую очередь ориентируются на отца, а девочки — на мать, которые являются надежным источником авторитета и соответствующего полу поведения. Вместе с тем идет постоянное сравнение поведения родителей и сверстников, соответствия между ними. Особую чувствительность дети 6—7 лет обнаруживают к конфликтным отношениям в семье.

К 6 годам завершается для современных детей период дошкольного детства. Будем надеяться, что одна из основных задач родителей вами выполнена — заложено помимо необходимых знаний и умений гуманное, человеческое начало в формирующейся личности ребенка. Это означает, что дети 6 лет:

1) естественно (безболезненно) проходят фазы своего развития и решают закономерные возрастные проблемы; 2) испытывают чувство привязанности, нежности и любви в ответ на аналогичные чувства родителей; 3) реализуют свою потребность в авторитете и уважении, понимании со стороны близких и значимых для них лиц; 4) обладают устойчивым чувством «я», уверенностью и активностью, адекватной самооценкой, в том числе уровнем притязаний и возможностей; 5) способны к сопереживанию; 6) не проявляют выраженных чувств ревности и зависти при наличии ведущего чувства доброжелательности к людям; 7) контактны и общительны, стремятся к взаимодействию со сверстниками на равных.

Все эти приобретения личности, как мы видели, — результат нашего разумного воспитания и любви к детям.

А. И. Захаров

Половая дифференциация детей–дошкольников

К 3—4 годам ребенок усваивает свою половую принадлежность. Он знает, кто он: мальчик или девочка. Но он еще не знает, каким содержанием должны быть наполнены слова «мальчик» и «девочка».

Мы, взрослые, сознательно или бессознательно обучаем ребенка его половой роли. В соответствии с общепринятыми традициями ориентируем его в том, что значит быть мальчиком или девочкой. Мальчикам чаще, чем девочкам, прощаем проявления агрессивности и поощряем их активность, инициативность. От девочек ждем душевности, чувствительности и эмоциональности. Под руководством взрослых, через подражание ребенок начинает учиться быть мальчиком или девочкой. Его позиция как мальчика (или девочки) обусловливает его ориентации в выборе игр, интересов, мечтаний.

Ориентация ребенка на ценности своего пола прежде всего происходит в семье. Здесь многое определяют традиции. Так, мальчику, даже самому маленькому, обычно заявляют: «Не плачь, ты не девочка. Ты — мужчина». И тот учится сдерживать свои слезы. С ним солидаризируется отец, старший брат: «Мы — мужчины!» И тот учится сдерживать свои слезы, гордится, что он принадлежит к когорте мужчин. Девочку наставляют: «Не дерись. Не лазай по заборам и деревьям. Ты — девочка». И шалунье приходится обуздывать себя, ведь она — девочка.

В семье дети преимущественно подражают тем родным, которые являются представителями того же пола, что и сам ребенок.

В малой полной семье ребенок ориентируется на родителей, причем, как правило, мальчики — на отца, а девочки — на мать. Мальчик свой выбор отца аргументирует тем, что он тоже мужчина и должен быть похож на мужчин. При этом он выражает восхищение именно мужскими достоинствами отца. Девочка свой выбор матери аргументирует тем, что она тоже женщина и должна быть похожа на женщин, и выражает восхищение именно женскими достоинствами матери.

В многодетных семьях дети выбирают для подражания также старших братьев или сестер (выбор опять определяет в большей мере пол самого ребенка).

В неполной семье отсутствие отца может повлиять на характер мальчика. Могут развиться черты покорности, беспечности, изнеженность. Аналогичные, но не столь крайние формы проявляются в семьях, где отец хоть и есть, но его роль второстепенна. Поэтому одинокой маме нужно позаботиться о том, чтобы мальчик имел возможность общения со взрослыми мужчинами: дедушкой, друзьями.

Образцы мужского и женского поведения входят в структуру самосознания ребенка прежде всего через непосредственные проявления старшего поколения мужчин и женщин. Ребенок хочет ориентироваться на ценности своего пола. В первую очередь, однако, наш малыш обнаруживает различия мужчин и женщин в их одежде и манере себя вести. Из дневниковых записей родителей это отчетливо видно.

«Алику (4.4.1) сшили брюки. Алик почувствовал большую гордость: «Как у папы!» Очень быстро освоился со всеми премудростями новой одежды». (Из дневника А. Д. Павловой.)

«Кирилл (4.4.30) на вопрос матери, чем же отличаются мужчины от женщин, отвечает: «У женщин есть платьица, а у мужчин — брюки. Вот этим они и отличаются». (Из дневника В. С. Мухиной.)

Малыш пристально всматривается в представителя своего пола, однако нередко индивидуальные особенности человека он принимает за признаки, присущие своему полу. Пятилетний Никита стал подражать своему другу — молодому мужчине, который, видя обожание в глазах мальчишки, шутя сказал ему: «Настоящий мужчина, Никита, должен делать так» — и ловко быстрым, еле уловимым движением головы закинул волосы назад. Очарованный этим достоинством «настоящего мужчины», Никита начал беспрерывно встряхивать головой и пытаться забросить назад свои пушистые кудри.

Постепенно типичное поведение мужчин и женщин все–таки запечатлевается ребенком. Ребенок подражает всему: как полезным формам поведения, которые представляют человека с лучшей стороны, так и негативному стереотипному поведению взрослых, являющемуся вредной социальной привычкой (брань, курение и др.). Наш малыш хотя еще не использует подобные «символы мужественности» в своей практике, но уже с интересом начинает вносить их в сюжеты игры. Он весело хохочет со своими сверстниками, когда изображает курение, пьяного или когда произносит бранные слова. В семье не должны забывать, что ребенок копирует своих родных, особенно стараясь во всем походить на родителя своего пола.

«Юра (3.0.0) взял палочку и начал водить ею по лицу: «Я, мама, бреюсь». Потом помешал другой палочкой в чашке: «Это мыло». Сделал вид, что намыливается и продолжает бриться. В то же время у мальчика стал отчетливо проявляться акающий говор, хотя кроме отца–москвича никто из окружающих ребенка не акает». (Из дневника Э. И. Стачинской.)

В дошкольном возрасте начинается дифференциация в предпочитании игр, игрушек и связанная с этим отработка игровых и орудийных действий. В игре проявляются психологические особенности детей как представителей того или иного пола. Девочки лучше приспосабливаются к создавшейся ситуации, быстрее и легче входят в новые условия, устанавливают контакты. Мальчики взрывнее, создают больше шума. Выбранные игровые роли отражают социальные стремления детей разного пола. В игре в своеобразной форме реализуется интерес к деятельности, связанной с мужскими и женскими социальными ролями. Интересы мальчиков сосредоточены на технике, на соревновательных играх, в которых можно реализовать свои притязания на победу, на лидерство. Мальчики признают сильных, смелых и инициативных сверстников. Если ваш малыш отстает от других, скорее помогите ему стать, как все. Научите его притязать на успех. Интересы девочек в большей мере сосредоточены на межличностных отношениях. Девочки любят сверстниц с мягким нравом, веселых и уступчивых. Если малышка агрессивна, не умеет быть терпеливой, научите ее уступать и быть веселой.

Как мы уже говорили, все дети ищут признания у взрослых и среди сверстников. Если мы научим их проявлять себя соответственно своему полу, то тем самым мы снимем многие трудности, которые могут возникнуть у них в будущем.

В дошкольном возрасте происходит не только эмоциональная дифференциация интересов, но и действенное проникновение в специфику мужской и женской деятельности. Мальчики уже больше знают и умеют в сфере техники, а девочки — в сфере домашнего быта. Конечно, это происходит лучше, если сами взрослые помогают ребенку увидеть, что есть «мужчина», а что — «женщина».

Осознание ребенком своей половой принадлежности имеет определяющее значение для развития его личности. У ребенка формируется чувство тождественности с другими представителями своего пола и стремление поддержать «престиж» своего пола, подчеркивание мужской или женской своей сущности. Это чувство в ребенке надо непременно поддерживать, так как оно определяет полноценность развития его личности.

Пристально наблюдая за ребенком, мы видим, что малыш очень рано (еще до 3 лет) начинает брать на себя роли своего пола. Это сказывается на его отношении с представителями противоположного пола. Интересно в этом плане поведение ребенка со старшими. Мальчики стараются вести себя «как мужчины» со своими мамами, тетями, старшими сестрами. Девочки, в свою очередь, со взрослыми мужчинами ведут себя несколько иначе, чем с женщинами: ' нередко они более застенчивы и кокетливы в присутствии мужчин, которые им нравятся. Не будем иронизировать по поводу наивного детского стремления — представить себя как мужчину или женщину. Лучше одобрить малыша — ведь он так старается! Так, Кирюша с большой охотой берет на себя роль мужчины–рыцаря, его поощряют в этом направлении.

«Кирюша (3.2.2) частенько подает мне руку, если на пути маленькая ямка или ветка: «Не упади. Я мужчина!»

Кирюша (4.7.8): «Мама, я буду твой рыцарь!», «Я же мужчина, проходи, мамочка, проходи, мамочка. Ну, теперь я пойду».

В лесу. Кирюша (6.7.18) приволок сухое бревно: «Это тебе! Сиди! Ты наша женщина, и мы за тобой ухаживаем». (Из дневника В. С. Мухиной).

В дошкольном возрасте дети окрашивают спецификой своей половой роли отношения со взрослыми. Реакции взрослого к этим проявлениям утверждают ребенка в правильности стиля его поведения, вносят коррекции или пресекают то или иное поведение ребенка. В разных культурах традиционно существует свой стиль мужского и женского поведения. Ребенок, принадлежащий к определенной культуре, присваивает стиль своего пола в том возрасте, когда он еще не отдает себе отчета в том, что же означает этот стиль. Так, маленький Измаил, когда ему еще не было и четырех лет, начал проявлять себя по отношению к девушкам, как взрослые парни. Малыш усаживается на скамейку у дома и всем проходящим мимо девушкам говорит: «Ай, ай, какие милые девушки!» Девушки, конечно же, ему с радостью улыбались. Поощренный улыбками, мальчик предлагал: «Возьмите меня с собой! Я парень что надо!» Ему, смеясь, протягивали руки, и мальчишка, довольный, провожал девушек до поворота, откуда его возвращали к дому. Усевшись на свою скамейку, он ждал нового приключения.

В другой традиционной культуре мальчика приучают дарить цветы, а девочку быть милой и внимательной. Так или иначе мы учим ребенка быть мужчиной или женщиной. Конечно, хорошо бы суметь встать над традициями и по-< смотреть, кого же мы хотим сформировать в конечном счете.

В дошкольном возрасте зарождаются и развиваются различия в направленности интересов к общению у мальчиков и девочек, обнаруживается так называемая доброжелательная пристрастность к детям своего пола: мальчик чаще выбирает мальчиков, а девочка — девочек. Развивается самосознание и — как важная его составная часть —осознание себя как мальчика, мужчины или как девочки, женщины.

Позиция ребенка, связанная с его ориентацией на роли своего пола, определяет его мотивы и поведение. Так, некоторые мальчики категорически отказываются от ролей в сюжетной игре «в семью». Они при этом с возмущением заявляют о том, что это не мужское дело («Что я, девчонка что ли?», «Я не играю «в семью». Ха–ха–ха. Это девочки только играют в дочки–матери!»). Такое категорическое неприятие игры «в семью» относится к мальчикам из малодетных семей. Там, где в семье много разнополых детей, они охотно объединяются для игры. Сделаем из этого выводы.

Особая тема для родительских раздумий — случаи так называемой детской влюбленности. Ребенок начинает много говорить о предмете своих переживаний, ожидает с волнением встречи, а при встрече может быть смущенным и растерянным. Одна мать пишет о влюбленности своего сынишки.

«Юра (5.8) полюбил девочку Фанни. Часто рассказывает сны об этой девочке. Глазки при этом блестят. Позднее (6.7) Юра подружился с другой девочкой —Лидой. Однажды плохо спал, сказал матери, что не спит, потому что думает о Лиде. Однажды заявил: «Я люблю Лиду больше тебя, мамочка, но ты не обижайся». (Из дневника Э. И Стачинской.)

Девочка Наташа, которую мы наблюдали с малых лет, в 5–летнем возрасте начала переживать чувство влюбленности к мальчикам. Один раз это случилось в детском саду. Наташа остановила свое внимание на голубоглазом блондине по имени Саша. Мальчик действительно был достоин внимания: хорошо развит, в играх выступал как лидер. Саша обычно играл с мальчиками и, следовательно, на Наташу внимания обращал мало. Наташа в детском саду посматривала на Сашу украдкой, подходить робела. Зато дома помногу очень эмоционально обсуждала замеченные только ею нюансы поведения Саши по отношению к ней.

В другой раз, уже 6–летняя, Наташа пережила влюбленность к своему десятилетнему двоюродному брату. Все началось с девчоночьего кокетства. Когда мальчик впервые пришел к Наташе домой, она закрылась на кухне с подружкой. Там девочки то громко смеялись, то тихо шептались. Выйти и поздороваться с гостем долго отказывались. Познакомившись с братом, Наташа много думала о нем. Стала уходить от всех в поле, в лес. Гуляя одна, Наташа распевала песенки, придуманные ею самой. С бабушкой она говорила о своей любви. В том, что она действительно влюблена, Наташа не сомневалась: «Я хочу сочинить стихи. Ведь только влюбленные сочиняют стихи».

Взрослые, особенно родители, должны правильно, уважительно относиться к трепетным чувствам ребенка. Здесь не может возникать иронии или снисходительного высокомерия. При этом нельзя подогревать детскую влюбленность, а, наоборот, нужно стараться переключить ребенка на что–либо другое, что может захватить его чувства и воображение с новой силой. От детской влюбленности надо отличать детские интеллектуальные разговоры о любви, о женитьбе и деторождении. В детских суждениях на эту тему отражается познавательный интерес к обыденной жизни людей и межличностным отношениям мужчин и женщин.

Особое место в психологии половой идентификации занимает формирование образа тела, который возникает в связи с общими познавательными интересами ребенка, когда он вдруг начинает активно интересоваться телесной организацией людей и своей собственной. Осознание своей половой принадлежности включается в структуру образа своего «я». Ребенок, слыша от взрослых: «Ты — мальчик» или «Ты — девочка», переосмысливает эти наименования и в связи со своими половыми особенностями. Маленький ребенок непосредствен в своем любопытстве к своему телу и половым органам. По мере взросления ребенок начинает испытывать неловкость, когда приходится обнажаться перед другими людьми. Стыдливость — результат воспитательного воздействия цивилизации. Эту развивающуюся потребность в защите своего тела от посторонних глаз взрослый должен уважать и по возможности щадить стыдливость ребенка.

Несколько слов следует сказать и о поведении родителей в отношении сексуального развития детей. Как таковое, оно тесно связано у ребенка с развитием телесного образа, или чувства тела. Повышенная чувствительность рецепторов кожи и слизистых, как и стремление к нежности, ласке, поцелуям, прижиманиям, общеизвестна. За всем этим не кроется никаких отклонений, скорее, наоборот, отсутствие подобных проявлений может указывать на недостаточно активно развивающееся чувство тела, что в свою очередь нередко обусловлено заторможенным эмоциональным развитием. Данная ситуация типична у чрезмерно серьезных, принципиально–строгих и морализирующих родителей, которые часто стыдят и соблюдают эмоциональную дистанцию в отношениях с детьми. Тогда появляется напряженность, скованность, опасения выразить непосредственно свои чувства, нежность и ласку без того, чтобы не быть отвергнутыми и осужденными. Такое поведение родителей приводит к тому, что у ребенка не развиваются естественные положительные ощущения со стороны кожи и слизистых, без чего невозможно полноценное развитие чувства тела и полнота сексуальных чувств в дальнейшем. Разумеется, бывают и другие крайности, но рассмотренный вариант встречается чаще. Некоторые родители панически боятся онанизма у детей и потому очень строги к ним. Но как раз тогда он чаще и случается, поскольку восполняет недостаток нежности и ласки. К тому же ребенок, лишенный непосредственного выражения эмоций, склонен компенсировать их в своеобразной игре с гениталиями (половыми органами) перед сном. Усиление в этом случае строгости, чрезмерного контроля и наказаний только способствует нарастанию возбудимости и вместе с ней потребности в разрядке, отреагировании, проявлением которой и будет онанизм. Как ни странно, на первый взгляд, но существует связь между онанизмом, особенно у девочек, и принуждением к еде, уговорами, угрозами, кормлением с ложечки «за маму, за папу» и т. д. Обычно пониженный аппетит встречается при невропатии — общей нервной ослабленности, часто сочетающейся с пониженным весом, нежной, чувствительной кожей и слизистыми, а также невысокой пока ферментативной активностью пищеварительных соков. У таких детей легко возникают спазмы, тошноты, рвоты, что требует особого терпения во время еды со стороны родителей. Если же практикуется принуждение, насильное и избыточное вталкивание пищи, которую не может усвоить организм, то легко возникает отвращение к акту еды, отсутствие удовольствия от самой пищи, «каша во рту», «комок» в горле, тошнота, нередко рвота и… опережающая возраст активизация возбудимости генитальной (половой) сферы, связанной нервными путями с полостью рта. Возрастающая возбудимость в области гениталий, одним из выражений которой является онанизм, уменьшается снятием принудительного кормления, расширением общей двигательной и эмоциональной активности.

Неправильное половое воспитание приводит и к тому, что дети дошкольного возраста даже не подозревают о различиях в физическом облике людей и не видят этих различий, когда смотрят на голеньких детишек. Так, один 6–летний мальчик, получив предложение нарисовать с натуры две обнаженные куклы — мальчика и девочку (физический облик которых соответствовал конституции мальчика и девочки), не смог увидеть отличительных признаков пола: кукла–мальчик и кукла–девочка ничем не отличаются в его рисунке. Этот мальчик рассуждает по поводу своих рисунков: «Мы недавно лепили девушку. Но одетую. Голенькие, — значит, маленькие, да? Они похожи — мальчик и девочка. Кудрявые и улыбаются лукаво. Надо сравнить мальчика с девочкой? Темные глаза у мальчиков бывают, а у девочек — светлые. Характеры разные: настоящий мужчина не плачет. Больше я отличий не нахожу». Нередко дети настолько «защищены» семейным бесполым воспитанием, что не видят различий у обнаженных людей.

Другая часть детей рано начинает фиксировать свое внимание и испытывать сильнейшее чувство стыда при виде обнаженного тела человека. Эти дети хихикают, демонстративно отворачиваются и закрывают глаза руками или, напротив, с любопытством взирают на обнаженного человека.

Проведенное специальное исследование показало, что в подавляющем большинстве случаев современные дети довольно рано (около 3—4 лет) усваивают характерные признаки тела мальчика и девочки. При этом многие дети усваивают и отношение взрослых к обнаженному телу, которое они демонстрируют ребенку как что–то постыдное, чего нельзя обсуждать и следует избегать в разговорах.

Сокрытие от малыша человеческого природного естества, а также стыдливое молчание в ответ на его естественную любознательность, связанную с половыми особенностями животных и человека, формирует в нем с малых лет нездоровые ориентации, нездоровый дух.

Однако нельзя бросаться и в противоположную крайность: фиксировать внимание ребенка на половых органах людей и животных и развивать чрезмерный интерес к половой сфере.

Отношение к обнаженному человеческому телу — результат влияния тех стереотипов поведения, которые существуют в семье ребенка и ближайшем его окружении. При грамотном и умном нравственном руководстве со стороны взрослых у ребенка будет формироваться здоровое отношение к половым различиям.

Французский писатель Габриэль Шевалье в своей веселой книге о веселой шалунье Пом пишет: «В мое время, еще не столь далекое, строение человеческого тела было покрыто тайной. По одну сторону были девочки, по другую — мальчики; их никогда не путали и тщательно прикрывали штанишками их наготу. Нам внушали, что тело человека состоит из двух частей. Одна — духовная — расположена выше талии, и в ней–το размещаются все благородные органы. Другая — дьявольская и плотская — находится ниже, и порядочному человеку не следует на нее глядеть. К этому добавляли, что у девочек площадь сатанинской части постепенно разрастается и к тому времени, как они становятся взрослыми, доходит до шеи. Лицо — вот единственное, на что можно смотреть, не нарушая приличий.

Пом росла в окружении мальчуганов, которые показывали свою наготу с той же безмятежной невинностью, что и младенцы Иисусы на картинах итальянских художников. Я думаю, что те невинные мальчишеские атрибуты, которые красуются у младенцев Иисусов на полотнах знаменитых живописцев и которые кроткая дева Мария являет человеческому взору со спокойной гордостью матери, никогда и никого не шокировали…

Будучи еще малышкой, Пом как–то заявила матери:

— Мама, мне хотелось бы стать мальчиком.

— Это еще почему?

— А чтобы у меня был крантик, как у Бербера.

— Какой крантик, Пом?

— Чтобы делать пи–пи.

Было бы бесполезно доказывать, что она плохо разглядела… Это маленькое чудовище Бербер охотно играл на террасе в поливку, орошая траву и букашек падающими струями своей ниагары, и от Пом, конечно, не могло ускользнуть, каким образом он это делает. И она огорчалась, что не может доставить себе подобного удовольствия.

В отличие от многих родителей папа и мама не стали бранить Пом и уверять ее, что грешно рассматривать некоторые части тела и даже называть их. Они полагали, что подобные разговоры насторожили бы девочку и лишь приковали бы ее внимание к тому, о чем ей следовало бы забыть. Ей попросту сказали, что мальчики и девочки устроены по–разному и что позднее, когда она станет взрослой, у нее будут свои преимущества».

Дети задают родителям вопросы о различии полов, происхождении детей и т. д. Многие дети обсуждают эти вопросы между собой. Такое естественное любопытство к вопросам пола должно правильно удовлетворяться взрослыми. Поэтому полезно заранее формулировать ответы на возможные вопросы детей, отвечать спокойно, без эмоционального напряжения и чувства неловкости.

Половое воспитание является одной из наиболее сложных сторон общего нравственного воспитания ребенка. Современные родители должны бороться с бытующими предрассудками полового воспитания детей. Стереотипы предрассудков, связанных с половым воспитанием, берут свои корни в христианской морали, в которой телесный «низ» является источником греха и порока. Взрослый должен серьезно относиться к этой проблеме нравственного воспитания личности. Родителям надо освободиться от чувства неловкости, понять, что, стыдясь и страшась этой темы, они воспитывают такой же стыд, такой же страх у детей.

«Рискованные» вопросы, особенно на первых порах, такое же проявление любознательности, как и вопросы, не относящиеся к полу. Если родители будут иметь это в виду, то они смогут отвечать ребенку спокойно и ровно, без смущения и раздражения. Отрицательные эмоции взрослых в ответ на вопросы, связанные с полом, отталкивают ребенка и лишают его достоверных сведений, заставляют избегать вопросов вообще и кладут начало раннему отчуждению от родителей. Обсуждение с ребенком вопросов пола должно носить доверительный характер, но это не значит, что малышу тут же нужно выложить весь свой запас сведений.

В. С. Мухина

Подражание и независимое поведение дошкольников

С первых минут жизни ребенок попадает в мир, созданный для него взрослыми людьми, — мир искусственных вещей и предметов. Его окутывают в ткань, кладут на весы, купают в ванне. С возрастом мир искусственных предметов, вовлеченных в жизнь малыша, расширяется. Постепенно и сам ребенок начинает активно осваивать этот мир: младенец раскачивает кроватку, трясет погремушку, 2–летний малыш увлеченно исследует содержание папиного стола… Интересы дошкольника посложнее: важно понять не только то, как работают весы, газовая плита или пишущая машинка, но и то, как общаются между собой люди, как используют все эти увлекательные предметы, понять бытовые, семейные, нравственные, — словом, социальные взаимоотношения людей.

Но начинается все с искусственных предметов… Попробуем на минуту увидеть их глазами годовалого малыша: огромная, как здания, мебель, под которой можно ползать и даже ходить, неприятно урчащее создание — пылесос, гладкие и вкусные бутылочки с молоком. И среди всего этого — главный, самый увлекательный объект, источник разнообразнейших ощущений — мама и другие взрослые. Время от времени бутылочка, ложка и другие предметы «прилипают» к рукам взрослых и начинают осуществлять странные и неожиданные движения: так и кажется, что предметы являются какими–то придатками, продолжением маминых рук… Но нет, очень быстро малыш понимает, что это не так, предметы — сами по себе, но все же они имеют какое–то, пока неясное, но очень важное отношение к взрослым. Вот предмет оказался в руках малыша: конечно, он немедленно попадает в рот (самый надежный и достоверный способ познания), обследуется на вкус, фактуру, форму, затем снова в руках… и малыш вспоминает движения, которые этот предмет совершал в руках взрослых. Он пытается, сначала неумело, потом успешнее, воспроизвести эти движения.

Так работает один из самых важных механизмов присвоения ребенком человеческого опыта — подражание. Он возникает с первых месяцев жизни и в той или иной форме «работает» всегда. Действия с предметами, речь, мимика и интонации голоса, взаимоотношения людей — это и многое другое малыш усваивает путем подражания. Конечно, главной моделью, бесконечным источником разнообразного материала для подражания является для ребенка взрослый. Но не только. Уже на 2–м, 3–ем году жизни дети охотно подражают друг другу. Однажды мы провели с малышами–двухлетками опыт:, дали им в руки незнакомые предметы с непонятным способом использования (игрушечные механические «божьи коровки» с инерционными моторчиками, туго обтянутые матерчатыми мешочками). Малыши некоторое время крутили их в руках, но очень быстро, не видя ничего интересного, бросили. Но стоило среди детей появиться одному, догадавшемуся снять мешочек и пустить тарахтящий объект по полу, и через 5 минут все остальные овладели секретом игрушки. Подобно цепной реакции, пример, поданный одним из детей, начинает «гулять» среди малышей.

Итак, подражание — особый вид обучения. Когда мы целенаправленно учим — мы контролируем ситуацию, учим тому, что, с нашей точки зрения, нужно ребенку. И порой, закончив очередной «семейный урок», забываем, что глаз ребенка продолжает с любопытством следить за нами, малыш продолжает учиться: с удивлением мы обнаруживаем в его поведении, игре, разговорах то, чему, может быть, и не хотели бы научить.

Психологи задумались: почему ребенок подражает? Мотив обычного обучения ясен: выполнить задание взрослого, получить похвалу, одобрение — это так важно для ребенка! А подражание? Ведь тут малыш не получает никакого задания. Может быть, все–таки он подражает потому, что хочет продемонстрировать свои умения маме и папе? Конечно, бывает и так, но всегда ли? Психологи решили установить это. Для того чтобы выводы и наблюдения экспериментов стали убедительными, мы решили ввести вас в круг интересов и проблем ученых.

В одном из опытов ребенка приглашали в комнату с разными игровыми предметами и демонстрировали фильм. На экране — та же самая комната, в нее входит взрослый («модель») и начинает «играть»: в одних ситуациях — мирно, спокойно, в других — ломая игрушки. Во время просмотра экспериментатор незаметно выходит из комнаты. Внезапно фильм прерывается, и ребенок обнаруживает, что он в комнате один. Что он будет делать? Оказалось: даже в одиночестве дошкольник начинает подражать увиденному, копировать действия «модели», как позитивные, так и негативные, разрушительные. Значит, ребенок подражает не потому, что стремится к одобрению взрослого; подражание само по себе доставляет ему удовольствие. Как и игра, оно может быть для дошкольника самоцелью. Такое внешне немотивированное подражание назвали социальным научением.

В дальнейшем исследования социального научения посыпались как из рога изобилия: в качестве «модели» детям демонстрировали взрослых и сверстников, авторитетных и неавторитетных для ребенка людей, совершавших хорошие и плохие поступки и т. д. Выяснилось: дошкольники способны подражать почти всему, хорошему и плохому, способны играть даже с малоинтересной игрушкой, если видели, как с нею занималась «модель».

И тут перед психологами, педагогами встала большая проблема: как преодолеть «всеядность» подражания, как сделать так, чтобы ребенок, копируя хорошее, воздерживался от подражания дурному? А негативных примеров и дошкольнику, увы, встречается немало: на улице, на экране, иногда даже в семье… Как же сделать подражание избирательным, и притом таким, чтобы малыш умел отделить в поведении сверстников и взрослых правильные, социально одобряемые поступки от поступков, вызванных гневом, несдержанностью, дурным воспитанием?

Ясно одно: никакими директивными методами этого сделать нельзя. Управлять мы можем процессом прямого обучения, а подражание — процесс стихийный, свободный, неконтролируемый. Конечно, родители постараются не давать своему ребенку дурных примеров, но где гарантия, что он не встретит их за пределами семьи? Надо, чтобы он сам умел и хотел отличить нужные образцы от ненужных, воздерживался от воспроизведения последних. Иными словами, у ребенка должно сформироваться особое качество личности — независимость в поведении.

Что такое независимость? Отметим сразу: это не «урезанное» подражание (подражание только хорошему). Это — умение и желание действовать в жизни так, как подсказывает малышу его собственный, личный опыт, воплотивший в себе социально ценные, одобряемые и усвоенные ребенком программы и нормы поведения. В отличие от каприза, упрямства — желания настоять на своей прихоти во что бы то ни стало — независимый поступок опирается не на прихоть, а на объективную, социально ценную и признанную норму. Проявляя независимость, малыш настаивает на своем не потому, что ему «так хочется», а потому, что он считает этот поступок социально, общественно ценным. Независимость и проявляется в критических, конфликтных ситуациях, в которых дошкольник видит, что взрослый или авторитетный сверстник делает что–то не так, как подсказывает ему его собственный опыт и знания. А ведь взрослый для дошкольника — эталон, носитель общественных норм и образцов поведения. Не так–то просто для 3—4–летнего малыша воздержаться от подражания ошибкам авторитета, да еще противопоставить им свое, правильное, действие.

Проведем простой опыт. Дадим ребенку чашку, тарелку и кубик из набора игрушек, возьмем такие же предметы себе и научим его выполнять несложную программу: пусть кладет кубик в тарелку всякий раз, когда мы положим свой кубик в чашку, и наоборот. Мы видим: даже 3–летние малыши быстро схватывают суть задачи и обучаются делать «все наоборот». А теперь пригласим «партнера» — взрослого или сверстника. Посадим его за столик напротив нашего «испытуемого», дадим такой же набор предметов, а сами сядем сбоку. Напомним ребенку и его партнеру инструкцию: делать все наоборот тому, что будем делать мы. А теперь начнем опыт… Первые два действия партнер делает верно, затем начинает время от времени ошибаться, копировать наши действия (втайне от малыша мы заранее договорились с партнером, чтобы он в случайном порядке чередовал правильные и неправильные поступки). Вот тут наш испытуемый и попадает в конфликтную ситуацию: либо скопировать действие партнера, но нарушить усвоенную им инструкцию, либо придерживаться инструкции, но противопоставить свои действия поступкам партнера. В недоумении малыш переносит свой кубик из чашки в тарелку и обратно, не будучи в состоянии сразу сделать этот нелегкий выбор…

Оказалось: большинство 3–леток не смогли проявить независимость; они копируют все ошибочные действия партнера — сверстника или взрослого. Некоторые, видя, что партнер ошибается, начинают все действия совершать по–другому, даже тогда, когда партнер делает верно. Это — тоже подражание, но только с обратным знаком, подражание наоборот. И все же даже среди младших дошкольников нашлись малыши, способные противостоять влиянию ошибок партнера; увидев первые ошибки, они тоже колеблются, но выполняют программу верно; затем, осмелев, начинают высказывать критические замечания в адрес партнера и исправлять его действия.

Интересно и другое. Если у детей, проявивших глобальную подражательность, забрать игровые предметы и попросить их словесно контролировать действия партнера, многие из них успешно справляются с этой задачей, четко отличают правильные действия партнера от неверных; но, стоит им взять игрушки и включиться в выполнение задания, подражание появляется вновь. Итак, как и в сфере мышления, слово и дело у этих детей расходятся: они знают, понимают, что партнер делает ошибку, но руки «сами тянутся» повторить ее.

Опыты показали: в дошкольном возрасте способность детей к независимому поведению быстро растет. Вначале оно появляется по отношению к действиям сверстников, затем — по отношению к ошибкам взрослых. Если в 5–летнем возрасте почти все дети способны проявить независимость к сверстнику, то подражание ошибкам авторитетного взрослого остается у многих 6–летних.

Раньше всего дошкольники начинают действовать независимо в сфере суждений, словесной оценки действий партнера; в области же практических действий независимость появляется значительно позже.

От чего же зависит появление у ребенка этого нового качества — зачатков независимости? Попробуем разобраться. Возьмем три группы детей, первоначально копирующих все действия взрослого партнера. А теперь проверим разные способы «воспитания» независимости: какой подействует? Может быть, дети подражают ошибкам взрослого потому, что слабо, нестойко усвоили программу? Ведь, в самом деле, независимость возможна лишь при условии наличия у ребенка определенного багажа знаний и умений: без такого багажа ребенку нечего противопоставить другому человеку, остается только подражать. Не случайно элементы независимости возникают у малыша не в раннем (1—2 года), а именно в дошкольном возрасте, к которому ребенок приходит с определенным запасом прочно усвоенных им программ и норм поведения.

Что ж, будем тренировать детей одной из наших групп в умении точно, четко, без запинки выполнять разные программы вроде той, которую мы назвали «Делай наоборот». Предложим ребенку повторить ее наедине с нами 40—50 раз. Наконец нам становится ясно: малыш может выполнить ее хоть с закрытыми глазами. А теперь пригласим взрослого партнера, вновь повторим опыт на определение способности проявить независимость. И что же? Сдвигов — никаких. Почти все дети немедленно возобновляют подражание ошибочным действиям партнера. Значит, твердое знание программы —еще не все. Это необходимое, но недостаточное условие. Ребенку нужно что–то еще. Но что?

Может быть, не все дети четко осознают, понимают факт ошибочных действий партнера? Может быть, уверенность малышей в непогрешимости партнера столь велика, что у них просто закрыты глаза на его ошибки? Ребенок и смотрит, и видит, а не замечает, считает даже ошибочные действия взрослого правильными? Стоит указать ему на эти ошибки — и пелена спадет с его глаз, а вслед за ней исчезнет и глобальная подражательность? Попробуем проверить эту гипотезу с детьми второй из наших групп. Предложим каждому ребенку не выполнять программу вместе с партнером, а устно, словесно контролировать его действия.

Оказалось: и в самом деле, некоторые не замечают ошибок взрослого, считают все его действия правильными. Такова сила авторитета в глазах малыша: может делать невидимым очевидное. Приступим к разъяснению. Научим детей медленно, поэтапно осуществлять сознательный контроль за действиями партнера. Вот наступает время, когда наши маленькие испытуемые готовы к проверочным опытам: четко, без запинки они контролируют действия взрослого, безошибочно отличают правильные действия от неверных. Выясним теперь, смогут ли они применить полученные знания на практике: дадим ребенку игровые предметы и включим его в процесс реального выполнения программ.

Результаты неутешительны. Лишь 20% всех испытуемых смогли перейти от глобального подражания к независимому выполнению; остальные по–прежнему копируют все действия партнера. В чем же дело? Видимо, недостаточен и этот способ «воспитания независимости». Мало просто «довести до сознания» малыша факт ошибочности действий партнера: ум говорит ребенку одно, рука же делает другое.

А что если до сих пор мы искали причины не там? Что если дело вовсе не в «знаниях и умениях», а в личности, в переживаниях ребенка, в его эмоциональном отношении к партнеру? Может быть, именно такое отношение ребенка к взрослому — как к «непререкаемому авторитету» — и лежит в основе глобальной подражательности? Но вот вопрос: откуда же оно возникает? Как складывается? Опять обратимся к опыту. Попробуем организовать общение ребенка с партнером так, чтобы малыш мог выполнять функции «учителя и контролера». «Послушай, — скажем мы нашему маленькому испытуемому, — сейчас сюда придет воспитатель. Он не умеет играть с кубиками, ты должен его научить. Согласен?» Вопрос риторический. Еще бы: предлагают научить взрослого — кто же не согласится? Малыш с гордостью берет инициативу в свои руки и учит; взрослый (конечно, подыгрывая) старательно учится, время от времени делает «ошибки», исправляемые «учителем»…

«Ну вот, наверное, Марья Ивановна уже научилась, теперь поиграем вместе». Малыш, конечно, не подозревает, что участвует в контрольном испытании; партнер же, как и положено, иногда делает ошибки… Удивительно: ни один из бывших «учителей» не подражает ошибкам взрослого, напротив, очень активно исправляет их.

Итак, в основе независимости — целый комплекс психологических изменений. Это и усвоение ребенком программ и норм поведения, и развитие умения сравнивать действия партнера с программой, но главное — развитие личности. Главное — смена социальной позиции малыша–дошкольника в его отношениях с нами, взрослыми; смена, которую мы часто просто не замечаем. Медленно, постепенно в этих отношениях возникают и растут элементы равенства ребенка со взрослыми, у малыша появляется возможность и право осуществлять отдельные функции контроля и руководства в общении.

Но социальная позиция — понятие абстрактно–научное. А что же стоит за ним в жизни? Какова та реальность, в лице которой позиция входит в жизнь и сознание дошкольника? Эта реальность — общение, наше общение с нашими детьми. Вернее, не общение вообще, а тот способ, тот стиль общения, который мы, осознанно или неосознанно, осуществляем в отношениях с другими людьми. Каким же он бывает?

Вот начальник вызывает подчиненного в кабинет, дает указания, может похвалить или наказать. А подчиненный не может: не положено по инструкции.

Это особый стиль общения — авторитарный. Иной стиль в отношениях между равными по статусу: тут никто не обладает преимущественным правом контроля, каждый может сделать замечание другому или получить замечание от него. Корректность, вежливость, взаимность — лучшие формы такого (демократического) стиля. А вот любить друг друга, идти на жертвы «ради ближнего» тут вовсе не обязательно, да и не нужно: невозможно ведь всех любить. Иное дело — семья: жена, дети, родители. Тут мало вежливости и взаимности в обмене услугами. Ребенок требует от нас именно любви, именно жертвенности — определенного отречения от себя. В чужих, пусть вежливых, но нелюбящих руках дошкольник чувствует себя неуютно. И мы готовы отдать ему тепло, ласку, время и силы — ведь это наш ребенок; пусть мы устали после рабочего дня, пусть впереди масса дел — разве можно отказать малышу в его просьбе поиграть с ним, почитать книжку, сходить в зоопарк?.. Родительские чувства помогают нам преодолеть усталость, выкроить время, делают наши «жертвы» приятными. И заметим — бескорыстными. Ведь нам ничего не нужно «взамен» от ребенка: лишь бы он был весел, счастлив, здоров. Такой стиль общения назовем бескорыстным.

Сразу отметим: не существует «хорошего» и «плохого» стиля общения. Каждый из них хорош по–своему, уместен и нужен в определенных обстоятельствах, решает свои задачи. Но ведь нас как раз и интересует одна из таких задач — задача воспитания у ребенка–дошкольника элементов критичности, независимости от неправильных действий других людей. Какой же стиль общения тут избрать?

А что если перестроить обычный, авторитарный стиль общения между воспитателем и детьми на занятиях в детском саду? Пусть в каждом занятии участвует не один, а двое взрослых: воспитатель и ассистент. Воспитатель, как и положено, показывает, рассказывает, учит, а ассистент сидит за одним из столиков вместе с детьми и «учится»: рисует, лепит… Время от времени воспитатель предлагает одному из детей или ассистенту показать свою работу, а других детей — сказать, правильно она сделана или нет. Ассистент «оказался» не очень умелым: как и малыши, он делает ошибки. Конечно, дети охотно и с удовольствием исправляют ошибки сверстников, но ошибки ассистента вызывают целую «бурю»: «А вы не так нарисовали машину», «Трава синяя не бывает», «У коровы только один хвост». Иногда воспитатель и ассистент меняются ролями, чтобы отношения равенства (ассистент) и руководства (воспитатель) не закреплялись только за одним взрослым.

Оказалось: через 5 месяцев такого обучения способность детей 3—4 лет проявить независимость по отношению к ошибкам взрослого значительно возросла. В других же группах, в которых общение между взрослыми и детьми осуществлялось в обычном, авторитарном стиле, такого не произошло. И вот что интересно: в группах с демократическим стилем общения резко повысилась собственная активность детей на занятиях; так, на уроках лепки и рисования дети этих групп вносят в свои произведения больше собственных, творческих вариаций, чем дети обычных групп.

Итак, мы видим: в основе появления у детей–дошкольников элементов независимости лежит демократический стиль общения ребенка со взрослым. И если в преддошкольном возрасте малыш склонен к глобальному подражанию, то это потому, что демократическое общение с ребенком «на равных» там почти не встречается. Конечно, наше общение с двухлетним малышом вполне бескорыстно, часто бывает авторитарным, но очень редко общением «на равных»: для этого просто нет предпосылок.

Но вот приходит дошкольный период — и структура нашего общения с ребенком меняется: все большее место занимают в нем отношения равенства, партнерства (в игре, беседе, конструировании). И вот глобальное подражание, до сих пор безраздельно владевшее личностью ребенка, начинает уступать свои позиции. Появляется противовес — элементы критичного отношения к действиям сверстников и взрослых, первые формы независимого поведения. Усвоение социального опыта становится избирательным.

Но все эти сложные процессы не происходят сами собой. Очень многое тут зависит от нас, взрослых: родителей, воспитателей. Ведь стиль общения — это то, что исходит прежде всего от нас. Теперь мы знаем, сколь это важно: уметь общаться с дошкольником на равных. Вот папа никак «не может» поймать воздушный шарик, и 3–летний малыш с радостью помогает ему; вот мама неудачно пытается построить домик из кубиков — и обращается за помощью к 4–летней дочке; вот 6–летний ребенок выигрывает у знакомого взрослого шуточное соревнование… Казалось бы, мелочи. Но из сотен таких мелочей и складывается стиль общения. Важно, очень важно, чтобы дошкольник перестал чувствовать себя в общении с родителями только учеником, чтобы он мог не когда–нибудь, в необозримо далеком будущем, а уже теперь, сейчас в чем–то сравняться со взрослыми. Это не только поможет ему правильнее, адекватнее оценивать и присваивать социальные образцы поведения, но и даст уверенность в своих силах. Даст ощущение того, что он уже что–то знает, что–то умеет, на что–то может повлиять. А значит, ощущение причастности к основному призванию человека: освоению и преобразованию мира.

Е. В. Субботский

Особое мышление дошкольника

«Почему дует ветер?», «Откуда берутся реки?», «Что в радиоприемнике?»… Десятки и сотни вопросов обрушивает на головы взрослых 4—5–летний малыш. Как правило, в спешке, в суете мы просто отмахиваемся от них, иногда, занятые своими мыслями, что–то отвечаем, иногда они заставляют нас задуматься. В самом деле, как объяснить ребенку, откуда появляются дети, почему трава зеленая? Пройдут годы, прежде чем ребенок будет готов к восприятию научной картины мира, узнает и поймет те «внутренние механизмы», которые лежат в основе озадачивающих его явлений. Но малыш не может и не хочет ждать: ответить ему надо сейчас, не откладывая.

Процесс активного познания, освоения мира, мышления начинается задолго до того, как наш ребенок станет дошкольником. Вот годовалый малыш, подобрав какой–то острый предмет, с увлечением царапает им мебель, обои, вот 2–летний ребенок внимательно разбирает на части игрушку: а что же внутри?

«Что внутри?» — это и есть основная задача человеческого мышления. Понять внутренние связи явлений, заглянуть за поверхность внешне видимого, осязаемого — с этим не может справиться восприятие, тут нужна пытливая, сравнивающая, измеряющая, всюду проникающая человеческая мысль. Вначале, в первые годы жизни ребенка, мысль еще не может обойтись без руки: 2–летний малыш «мыслит руками», разбирая, царапая, ломая, — словом, в доступной ему форме преобразуя предметы. Мышление ребенка пока лишь наглядно–действенно — погружено в непосредственное и активное действие, изменение вещей. В этом — его сила и в этом же — ограниченность. Мышление годовалого и 2–летнего занято лишь тем, что рядом, что можно потрогать, пощупать, попробовать на вкус, развинтить или разобрать.

Но уже в это время, незаметно и постепенно, в мышлении ребенка готовится «великий переворот»: у малыша формируются средства, с помощью которых он может называть, обозначать, а значит, воображать и представлять явления и их связи. И самое мощное из этих средств — речь. К 3 годам ребенок активно усваивает несколько тысяч слов, умеет грамматически преобразовывать их, связывать в предложения. Мир, в котором живет ребенок, как бы удваивается: теперь это не только внешний, видимый, слышимый, осязаемый мир, но и мир, отраженный в словах, представлениях, понятиях. Мир, как бы перешедший внутрь человеческого сознания. Возможности мышления невиданно возрастают. Теперь оно может охватить всю «вселенную»: не только окружающие предметы, но и явления природы, космоса, и сферу социальных отношений людей, и сферу психики. Звезды и планеты не потрогаешь руками, нельзя разобрать свою голову и посмотреть, где же там находится сон. Но спросить об этом — можно. И дошкольник спрашивает, спрашивает, спрашивает без конца…

Но для того чтобы умело, понятно ответить, надо знать, каких же ответов ждет от нас дошкольник. Знать тот «язык», на котором «говорит» мышление ребенка. Иными словами, знать особенности, закономерности детского мышления.

А что если попробовать задать вопросы, интересующие дошкольника, ему самому? Мысль на первый взгляд неожиданная, но только на первый взгляд. Ведь, для того чтобы ответить ребенку, надо выяснить, что он уже знает, а что — еще нет. И не только что, но и как. Как мыслит ребенок? Жан Пиаже поставил этот вопрос еще в 20–е гг. нашего столетия: он просил детей разных возрастов дать объяснение явлениям природы и космоса, явлениям психики, рассказать об устройстве и причинах действия простейших приборов и машин… И обнаружил удивительную вещь. Оказалось, что дети, отвечая на эти вопросы, часто одухотворяют природу, приписывают неодушевленным вещам способность мыслить, чувствовать, желать. Солнце светит для того, чтобы людям было тепло и светло; ветер дует, чтобы подгонять парус ники; ночь наступает, чтобы люди ложились спать. Явления природы как бы знают о нуждах и потребностях человека, хотят сделать так, чтобы ему жилось хорошо и удобно. Эту особенность детского мышления Жан Пиаже назвал анимизмом (от лат. animus — душа). Первоначально дети одухотворяют все, даже неживые предметы (если по камню ударить, ему будет больно), чуть позже — только те, которые движутся, затем — только предметы и явления, способные к самостоятельному движению (вода, ветер), наконец, приписывают способность думать и чувствовать только животным и человеку.

Откуда же возникает эта удивительная особенность мышления дошкольника — видеть жизнь, душу, психику там, где, с точки зрения взрослого человека, нелепо? Многие видели причину детского анимизма в том уникальном видении мира, которое складывается у ребенка к началу дошкольного возраста. Для нас, взрослых, весь мир упорядочен, разложен по полочкам. В сознании взрослого существует четкая грань между живыми и неживыми, активными и пассивными объектами, в большинстве случаев мы безошибочно различаем события внешние, объективные и события, происходящие в нашем собственном психическом мире. Для малыша же таких строгих границ просто нет, явления и предметы внешнего и внутреннего мира еще не разделены непроходимой гранью; не только неодушевленные, на наш взгляд, предметы для ребенка могут обладать психическими свойствами, но и внутренние, психические явления обладают свойствами внешних, материальных вещей: так, сновидение, по мнению малыша, приходит к нему извне, может войти в глаза, в голову, выйти из нее и перейти к другому человеку. Подобно материальному предмету, оно перемещается в пространстве и занимает в нем определенное место. Именно эта зыбкость, неустойчивость, размытость границ между внешним и внутренним, физическим и психическим и лежит в основе «анимистического» мышления дошкольника.

Казалось бы, вполне понятное объяснение. И все же… «Откуда же берется эта размытость границ? — спросит читатель. — Возникает ли она самостоятельно, с неизбежностью стихийного явления, либо она — следствие обучения, воспитания?» Вопросы верные. И в самом деле: дошкольник не новорожденный, за 3—4 года он прошел длительный и сложный путь психического развития. Его мышление — наследник богатств, накопленных в период младенчества и раннего детства. Не там ли кроется источник детского анимизма?

Вспомним наши первые игры с годовалым и 2–летним малышом, обратим внимание на формы речевого общения: «Кукла хочет кушать», «Мишка пошел спать», «Кашка просит, чтобы ее съели»… Вся наша речь, обращенная к малышу, буквально насыщена «анимистическими» конструкциями. Конечно, мы отнюдь не вкладываем в них такого смысла, вовсе не хотим сознательно привить ребенку склонность к одухотворению неодушевленных вещей; просто говорить так — легче, проще, понятнее. К тому же эффективнее. Двухлетка гораздо охотнее подчиняется просьбе надетого на пальцы Буратино, чем прямому приказу взрослого.

Да только ли в общении с ребенком мы насыщаем свою речь анимизмами? «Дождь идет», «Солнце взошло», «Вода пролилась» — говорим мы друг другу так, как будто бы и в самом деле дождь, солнце, вода могут проявлять активность и волю. Для нас это условность; мы–то понимаем, что за этими речевыми оборотами отнюдь не подразумевается одухотворенность предметов. А 2–летний малыш? Он понимает слова буквально. Метафорический контекст нашей речи скрыт от него. Если кукла «хочет спать», — значит она действительно хочет; если пугающий малыша пылесос, по словам мамы, «хороший и добрый», — значит, он действительно волен совершать хорошие и плохие поступки. Вот и выходит: анимизму мышления дошкольника нечего удивляться. Напротив, удивляться следовало бы, если бы его не было.

Хорошо это или плохо? Практика нашего общения с ребенком–дошкольником давно ответила на этот вопрос. Мы читаем малышу сказки? Смотрим мультфильмы? Играем с ним в ролевые игры? Но ведь мир сказки, мультфильма, игры полон «живых предметов», необычных явлений. Животные говорят и действуют, как люди, неживые предметы обладают психикой и «душой», самые удивительные события, необычные превращения обычны в сказке или игре. В этом особом, одушевленном мире дошкольник легко и просто осваивает связи явлений, овладевает большим запасом знаний, научное, «взрослое» понимание которых ему еще недоступно. В самом деле, как научно объяснить 4—5–летнему малышу происхождение ветра, как ответить, почему звезды не падают на землю, как ввести его в мир борьбы между добром и злом? А в сказке, в игре это легко и просто.

Иными словами, сказка, игра — это особый способ освоения мира, способ, позволяющий дошкольнику в специфической форме присвоить, понять и по–своему систематизировать тот поток событий, который обрушивается на него со всех сторон и который не хочет ждать, пока мышление ребенка станет «научным». А такая, пусть ненаучная, пусть временная, систематизация ребенку необходима: она снижает «напряженность непонимания», гармонизирует сознание малыша, делает мир понятным, а значит, приятным и удобным. Делает его миром, в котором интересно жить, который хочется лучше исследовать и глубже понять.

Но посмотрим на вещи с другой стороны. Ведь мысль дошкольника далеко не всегда интересуют глобальные вопросы. Как и ребенок младшего возраста, он продолжает активно осваивать предметы окружающей его обстановки, часами готов копаться в новой сложной игрушке, возиться в песке, пускать кораблики по воде. Экспериментируя с доступными ему предметами, малыш не только задает вопросы, но и сам пытается объяснить причины действия механизмов, свойства магнита, плавающих или тонущих в воде тел. Один из психологов провел опыт: показал детям 4—7 лет маленькие фокусы и попросил объяснить их. Вот монета, опущенная в рукав, появляется в руке экспериментатора; вот листок бумаги, приложенный к открытому концу наполовину заполненной водой пробирки, упорно не желает падать, хотя пробирку перевернули отверстием вниз… Оказалось: дети объясняют эти явления, не обнаруживая никаких следов анимизма. Конечно, они неверно указывают причины: монета оказалась в руке, потому что «в рукаве была дырка», листик не падает, потому что «приклеился». Но эти неверные объяснения вполне в духе современной науки: ни к каким «желаниям», «хотениям» неодушевленных предметов как к объяснительному принципу дети не обращались. Советские психологи А. В. Запорожец и Г. Д. Луков провели сходные опыты: на глазах у ребенка в воду бросали различные предметы и просили объяснить, почему одни из них плавают, а другие тонут. И тут малыши дошкольники мыслили вполне «наукообразно»: если предмет тонет, то потому, что он «большой» или «железный», если плавает, то потому, что «маленький» или «деревянный». Объяснения могли быть самые причудливые, и лишь старшие дошкольники давали ответы, близкие к истине, но интересно другое: дети не обращались к идее анимизма.

Вывод напрашивается сам: те явления и предметы, которые близки и доступны ребенку, которые он может исследовать, потрогать, воспроизвести, очень быстро теряют в его глазах статус одушевленности, превращаются в обычные явления и предметы. Пусть малыш еще не знает их истинных причин, их внутреннего устройства (ведь и мы с вами не всегда можем верно указать причину неизвестного события), но он ищет эти причины там, где ищет их и сознание взрослого человека — в непрерывной и законосообразной цепи причин и следствий природы. Напротив, те явления и процессы, которые далеки от его непосредственного опыта (течение рек, движение небесных тел и т. д.), которые он может наблюдать, но ничего не может с ними делать, естественные причины которых ускользают от мысленного взора ребенка и выходят за пределы его маленькой «наукообразной» вселенной, — они наделяются малышом человеческими свойствами, обладают «психикой и душой».

Но значит ли это, что анимизм дошкольника — явление чисто словесного, «вербального» мышления ребенка? Что он существует только на словах? Если это так, то большого значения в развитии детского мышления он не имеет: ведь мышление — это прежде всего действие, активное преобразование и освоение вещей. А разница между словом и делом очень велика. Может быть, на словах малыш выражает веру в одушевленность неживых вещей, на деле же, в реальной практике общения и обращения с ними, отнюдь не верит в то, что они могут «думать», принимать «решения» или подвергаться волшебным превращениям. А может быть, наоборот: на словах 4—5–летний малыш объясняет явления вполне наукообразно, на деле же верит в возможность «волшебного», необычного, сверхъестественного?

Попробуем проверить. Наш опыт легко провести в домашних условиях. Сделаем так, чтобы сначала ребенок встретился с необычным, волшебным явлением в сфере словесного описания, а затем — в реальной жизненной ситуации. Расскажем ребенку сказку «Волшебная шкатулка». Суть ее вкратце такова: один из папиных знакомых дарит девочке Маше шкатулку, которая может превращать картинки с нарисованными на них предметами в сами предметы; стоит заложить картинку в шкатулочку и громко (иначе шкатулочка не услышит) сказать «волшебные» слова: «Альфа, бета, гамма», и в шкатулочке вместо рисунка появится настоящий предмет. Знакомый снабдил Машу маленькими картинками с нарисованными на них предметами (золотое колечко5 красивая брошь, авторучка, зажигалка, паук и оса). Вначале девочка не поверила в возможность такого «волшебства», но однажды, попробовав, убедилась в волшебных свойствах шкатулки.

А теперь спросим малыша: почему шкатулка превращает картинки в предметы? Может ли такое быть в жизни? Может ли, например, портрет человека превратиться в самого человека? Обычные дошкольники 4—7 лет дают похожие ответы: шкатулка превращает предметы, потому что она «волшебная», но в жизни такого быть не может. В сказке, мультфильме, игре — пожалуйста, в реальной жизни — нет. Почему? Да потому, что в жизни волшебства не бывает, никакая шкатулка не может «слышать» обращенную к ней речь и «подчиняться» одной лишь мысли и желанию человека.

Продолжим наш опыт. Через 2—3 дня предложим малышу красивую шкатулку, приложим к ней рисунки с упомянутыми предметами и как бы невзначай выскажем предположение: «Может быть, это и есть та самая шкатулка из сказки?» Покажем ребенку и настоящие предметы: колечко, брошь, зажигалку: «Смотри, может быть, все это мне сделала волшебная шкатулка?» Конечно, ребенок нам не поверит, скептически улыбнется… но не будем спешить. Оставим его наедине с картинками и шкатулкой, а сами под благовидным предлогом выйдем из комнаты. Что будет делать ребенок? Специальные опыты показали: большинство дошкольников в такой ситуации немедленно начинают «волшебные» манипуляции; они быстро закладывают в шкатулку один рисунок за другим (кроме, конечно, паука и осы), произносят магические слова, да еще делают пассы руками — как заправские волшебники. Не увидев эффекта, ребенок удивлен: «Не превратилось?» «Опять картинка!» — с досадой восклицает он. Лишь немногие дети 4— 6 лет осваивали незнакомый предмет «рациональным» способом, так, как это делал бы взрослый человек: крутили его, смотрели картинки, раскладывали из них «пасьянс», но не пробовали «превращать».

Итак, слово и дело у наших детей действительно разошлись: на словах большинство детей отрицают возможность волшебных превращений в сфере реальной жизни, на деле же — верят и надеются, что шкатулка превратит предмет. На словах шкатулка — вещь неодушевленная, на деле же ребенок стремится воздействовать на нее как на живое существо, способное услышать его и подчиниться его желаниям. Выходит, нельзя говорить о том, что по отношению к знакомым, доступным для практики и манипуляции вещам дошкольник преодолел анимизм. Необходимо спросить себя: о каком виде мышления мы говорим? О словесной мысли, о «мысли в рассуждении» или о «мысли–действии», «мысли–поступке»? Ведь словесное мышление абстрактно, отвлеченно: на словах можно верить или не верить в возможность волшебства — от этого в жизни мало что изменится. Иное дело — мысль в действии. Воздействуя на предметы, преобразуя их, ребенок вносит изменения в реальный мир. Изменения, которые могут иметь необратимый характер и влиять на собственную жизнь малыша, удовлетворять или ограничивать его потребности, интересы. В плане словесной мысли уже младший дошкольник теряет веру в одухотворенность хорошо знакомых ему предметов; на деле же, в определенных условиях, по–прежнему пытается «уговорить» предмет.

А это значит, что в отношении познания причин явлений младший школьник находится как бы на перепутье. С одной стороны, приписывая предметам и явлениям способность самим определять свои действия, дошкольник может принимать и осваивать огромное количество самой разнородной и противоречивой информации, не заботясь о ее строгой систематизации и естественнонаучной «увязке»; не имея этой способности, ребенок просто был бы не в состоянии справиться с этой лавиной разнообразных сведений, чувствовал бы себя растерянным и подавленным.

С другой стороны, в его словесном, а постепенно и в действенном мышлении все сильнее сказывается влияние научной, «рациональной» картины мира, имеющей свою опору в понятии о естественной причинности. Это готовит мышление ребенка к новому этапу развития — этапу школьного обучения, этапу, на котором научная картина мира постепенно и сознательно осваивается им.

Такую сложность, противоречивость мышления дошкольника хорошо чувствуют и понимают многие родители и педагоги. Они не отмахнутся от «слишком сложного» вопроса ребенка и не станут давать на него «научных» ответов. Они сумеют дать ответ в остроумной и сказочной форме. Тем и хороши «Айболит» или «Алиса в стране чудес», что в сказочной, близкой и понятной ребенку форме они говорят ему о сложных вопросах: о добре и зле, характерах и взаимоотношениях людей. Сказка, волшебное событие, «перевертыш» нужны ребенку. Там же, где ребенок может и хочет самостоятельно исследовать объект, узнать его структуру и функции, по возможности не станем ему препятствовать. Ведь такое исследование — пусть с некоторыми «потерями» для взрослых — основа пока еще только складывающегося, но столь важного и нужного в будущем естественнонаучного мышления.

До сих пор мы говорили лишь об одном из аспектов мышления дошкольника — особенностях познания им причинных связей явлений. Теперь обратимся к другому. Попробуем понять, как приходит ребенок к осознанию факта целостности и устойчивости объектов внешнего мира.

В самом деле, мыслить, устанавливать причинные связи, исследовать объект можно лишь тогда, когда этот объект предстает перед нами как нечто целостное и единое, как то, что отличается от других объектов и устойчиво во времени. Стоит представить себе, что это условие нарушено, — и мир превратится в хаос непрерывно меняющихся, текущих и превращающихся друг в друга форм.

«Но разве можно сомневаться в том, что дошкольник воспринимает предметы устойчивыми, ведь он видит те же объекты, что и мы, взрослые: мебель, дома, машины, явления природы?» — спросит читатель.

В этом, конечно, вряд ли. Мы не знаем того, какими видит предметы 4—5–летний малыш, ведь у него свое, особое видение мира. Но вероятнее всего он видит их устойчивыми, ведь они действительно просты, неизменны, как бы застыли на время в тех «панцирях», которые приготовили для них природа и человек. А как быть с теми объектами, которые постоянно меняют форму, сохраняя неизменными лишь отдельные свойства? Вода, перелитая из сосуда в сосуд, меняет форму, но количество ее остается прежним; кусок пластилина, превращенный в скульптуру, сохраняет в себе тот же вес, объем, то же количество вещества. Понимает ли это дошкольник?

Проверим это: «предложим ребенку сравнить количество жидкости в двух одинаковых, узких и высоких стаканах с одинаковым количеством воды. Рядом поставим еще один, широкий и низкий, пустой стакан. «В этих стаканах воды одинаково или в одном больше, в другом меньше?» — спросим мы малыша. Обычно ответ стереотипен: воды одинаково. А теперь перельем воду из одного узкого стакана в широкий и низкий. Уровень воды понизится. Повторим наш вопрос. Вот тут–то и раскрывается еще одна интересная особенность детской мысли: большинство дошкольников полагают, что в широком стакане количество жидкости изменилось. Высота столбика уменьшилась, значит, и воды стало меньше — рассуждают они. Перельем воду из широкого стакана в узкий — и дети опять скажут, что воды стало поровну. Конечно, дети видят, что в ходе переливания мы ничего к воде не добавляли и не убавляли и все же ее стало меньше. В чем же дело?

Дело в том, что малыш почему–то убежден: количество воды можно оценить по высоте столба жидкости. Тот факт, что стаканы могут иметь разный диаметр, ускользает от мысленного взора ребенка. Лишь к концу дошкольного возраста многие начинают понимать: сокращение высоты столбика компенсируется увеличением его ширины (точнее, площади основания сосуда). Подобный тип рассуждений дети обнаруживают и в отношении других качеств изменяющихся объектов: если один из двух одинаковых пластилиновых шариков скатать в колбаску, дошкольники полагают, что пластилина в нем стало больше: изменилось не только количество вещества, но и объем, и вес. Если рядом — Друг против друга — поставить по нескольку черных и белых фишек, малыши полагают, что число черных и белых одинаково. Если же на глазах у ребенка фишки одного из рядов раздвинуть, сделав ряд длиннее, ребенок станет думать, что в длинном ряду фишек стало больше, и т. д.

Вот мы и встретились еще с одной важной особенностью мышления дошкольника — его «глобальностью». Мысль взрослого видит не просто объект: воду, песок, пластилин… Мы видим, выделяем в объекте разные свойства и качества: форму, объем, вес, площадь, длину, высоту и т. д. Одни из этих свойств могут меняться, другие остаются неизменными. Не то для дошкольника. И он, конечно, может выделять в объекте форму, цвет, объем, но все это еще слито для него в один сложный, сплошной конгломерат, точная связь между разными свойствами объекта малышу еще непонятна. Об объеме столба жидкости он может судить по его высоте, о количестве пластилина — по длине колбаски, о числе фишек — по длине ряда — в общем, судит по самому яркому, бросающемуся в глаза свойству, независимо от его действительной связи с объемом, массой, числом.

Конечно, неумение дошкольника правильно выделять связь между разными свойствами изменяющихся объектов можно попытаться преодолеть. В ряде исследований психологи предлагали детям использовать специальные мерки: для объема — стандартную чашечку, для длины — палочку, для площади — кусочек бумаги. После таких занятий даже 4–летние малыши начинали понимать, что, в какой бы сосуд мы ни переливали жидкость, «количество чашек» в ней остается неизменным; объем в сознании ребенка приобретал устойчивость и независимость от формы сосуда. Тот же эффект достигался и по отношению к другим свойствам объектов: массе, площади, например. Если на глазах у ребенка много раз произвести преобразование изменяющегося объекта (воды, пластилина и др.), постоянно напоминая малышу о том, что масса или объем не изменились (потому что ничего не убавили и ничего не прибавили), то через некоторое время 4—5–летние дети и сами начнут давать правильные ответы, причем многие из них смогут самостоятельно перенести полученный навык на новые изменяющиеся объекты.

Итак, учить можно. Но изменится ли при этом мышление дошкольника как таковое? Перестанет ли быть «глобальным»? Пока этот вопрос остается открытым. Некоторые исследования показывают, например, что чрезмерная директивность в общении взрослого с ребенком, стремление жестко управлять его действиями не способствуют исчезновению «глобальности», напротив, отрицательно сказывается на развитии у ребенка способности к выделению отдельных свойств и связей между ними. Быстрее эта способность появляется у тех дошкольников, которым позволяют самостоятельно «экспериментировать» с вещами, водой, песком, пластилином… Задача взрослого тут не в том, чтобы «вкладывать» в мышление ребенка готовые способы решения задач, а скорее в умении поставить перед малышом эти задачи, помочь ему задуматься, удивиться и захотеть решить их самостоятельно.

А теперь представим себе 5–летнего дошкольника, который так или иначе, самостоятельно или с помощью взрослого, сумел преодолеть «глобальность» своего понимания отношений: четко и ясно, как школьник на уроке, он отчеканивает ответы о физических свойствах газов и жидкостей, пространства и времени… Значит ли это, что и в своем практическом, «действенном» мышлении он будет использовать эти знания? Значит ли это, что, получив взамен неправильного, иллюзорного понимания отношений между свойствами вещей понимание истинное, он немедленно начнет руководствоваться этим новым пониманием в своей практической жизни?

Казалось бы, да. Но будем осторожны. Не станем забывать, что перед нами — дошкольник. Попросим ребенка сравнить две одинаковые линейки, которые укреплены на доске так, что одна из них кажется длиннее другой (есть у психологов способ создать подобную иллюзию неравенства). Разумеется, все дети признают, что линейки не равны, одна из них длиннее. Снимем линейки, дадим малышу самому убедиться в их равенстве, а затем снова повесим на доску и повторим наш вопрос. Теперь, проведя сравнение, он убежденно отвечает: линейки равны. Отвлечем ребенка беседой на 2—3 минуты, а затем попросим достать лежащую на полу красивую марку, не вставая со стульчика: «дотянешься — будет твоя». Расстояние между максимально протянутой рукой и маркой примерно равно длине линейки. «Если хочешь — можешь воспользоваться линейкой» — советуем мы ребенку. Какую он возьмет? С точки зрения полученного ребенком знания о длине (линейки равны) — все равно какую. Но нет. Абсолютное большинство дошкольников берут именно ту линейку, которая кажется длиннее.

Вот и ответ на наш вопрос. Ребенок–дошкольник отнюдь не всегда спешит перестроить свои практические действия на «научной основе», даже если такую основу ему удалось получить. Знание — знанием, а вернее все–таки полагаться на то, что кажется моему зрению (слуху, вкусу, осязанию). Это свойство детского практического мышления — склонность опираться не на знание об истинных отношениях вещей, а на их кажущиеся отношения — назовем «феноменальностью». С этим свойством мы уже встречались: вспомним детский анимизм. На словах 4—6–летние дети убеждены, что «волшебства» в жизни не бывает, а на деле?

Итак, анимизм, глобальность, феноменальность… Перечисление свойств мышления дошкольника можно было бы и продолжить. Но дело не в их количестве. Вопрос в том, для чего они нужны дошкольнику и нужны ли вообще. Как посмотреть. С точки зрения взрослого это всего лишь «промежуточные этапы», иллюзии, недостатки. Со временем они будут преодолены. Но у ребенка свой мир. А в этом мире и анимизм, и глобальность, и феноменальность не только недостатки, но и достоинства. Способность «соединить несоединимое», умение выделять в объектах самые яркие свойства, доверие к своему личному опыту — это и многое другое дают малышу–дошкольнику «недостатки» его мышления. А способности эти понадобятся ему и в будущем, даже тогда, когда «детские» свойства его мышления, сыграв свою роль, окончательно сойдут со сцены психического развития.

Е. В. Субботский

Нравственное поведение дошкольников

Весело играют дети на зеленой лужайке детского сада. Кто–то копается в песочнице, четверо затеяли веселую «морскую игру» на врытом в землю деревянном «баркасе», другие просто бегают друг за другом. Но вот раздается крик обиды: один из детей, рассердившись на сверстника, разрушил старательно построенный им песчаный «дворец». Не все ладно и у «матросов»: не поделили старый бинокль. Маленькие конфликты легко разрешаются, ведь есть «судья» — воспитатель. Он–το и скажет, кто прав, рассудит по справедливости. Но все же, каким бы ни был «суд», конфликт оставит в душе детей след, легкое облачко обиды: разрушенный дворец не вернуть, бинокль не разделить пополам.

Правда, добро, справедливость — уместны ли тут столь высокие понятия? Применимы ли они к тем мелким житейским проблемам, с которыми встречаются 6–летние малыши? Как посмотреть. Конечно, пожертвовать ради сверстника любимой игрушкой, сдержать данное взрослому слово — это не подвиг. Но дело ведь не в величине «нравственной жертвы». Дело в том, способен ли человек на нее вообще. Может ли пусть в малом, но отказать самому себе ради блага другого человека? А если может, то почему? В этом — суть проблемы нравственного развития.

Мы смотрим на годовалого малыша и думаем: каким он будет? Конечно, здоровье, ум, красота — все это важно. Но каким станет он в отношениях с людьми? Сможет ли противостоять мощной, иногда непреодолимой, власти себялюбия? Не оставить в беде товарища, не обидеть, не солгать?

Но не будем тревожиться о будущем. Пока что наш малыш далек от этих проблем, его гораздо больше интересуют мамин фартук или папин галстук: это что–то реальное, это можно потрогать, а если повезет, то попробовать и на вкус. Быстро, незаметно бежит время… и вот уже наш юный исследователь уверенно стоит на ногах, крепкие ручки тянутся к стеклу, острым предметам, бумагам и клею на мамином рабочем столе. Наступает трудное время: прячьте посуду, запирайте ящики стола, затыкайте розетки, иначе… Много хлопот доставляет 2–летний малыш, достается и мебели, и обоям… Но мы не рассердимся на него, не накажем. А почему?

Опросы, проведенные среди родителей, показывают, что большинство из них не считают причинившего ущерб малыша виноватым, если тому еще нет 2— 2,5 лет. «О какой вине тут можно говорить? Ведь он не понимает, не может сдержать себя, а раз не может — не виноват» — такова обычная логика рассуждений. Но как проверить: может сдержать или нет? Как уловить ту невидимую грань, до которой ребенок не может, а после которой может сдержать себя, подавить желание овладеть влекущим предметом, иначе: поступить сознательно, произвольно?

Поставим ребенка в определенную ситуацию. Попросим его не смотреть на новую игрушку, которую будем распаковывать у него за спиной. Сколько выдержит? Вот принесли коробку, зашуршала бумага… нет, не выдержал: любо-: пытство одержало верх. Но так поступают не все, значительное число 3–летних, тем более 4–летних смогли выдержать испытание. А это значит: они уже могут контролировать свое поведение, могут вести себя произвольно. Следовательно, способны выполнять и простейшие нравственные нормы.

Произвольность — важная, но не единственная предпосылка нравственного поступка. Мы знаем: к началу дошкольного возраста у ребенка формируется речь, развиваются мышление, восприятие, память. Возникают первые представления о простейших нравственных нормах, о добре и зле. Большинство из них ребенок узнает от нас, взрослых. Конечно, не в ходе специальных уроков. Общение, конкретные жизненные ситуации — вот обычный контекст «нравственной педагогики». «Не лги», «не отбирай игрушки у младших», «не обижай слабого», «умей поделиться подарком» — десятки и сотни раз слышит это дошкольник в семье, в детском саду, на улице, в транспорте… Помогают и сказки, книжки, кино: тут люди и звери, растения и предметы воплощают в себе добро и зло, сердечность и жестокость, радушие и эгоизм. Немало значит и «социальное научение»: малыш внимательно наблюдает за поведением и отношениями взрослых. Сочувствие, взаимопомощь родителей по отношению друг к другу, так же как и неучтивость и эгоизм, — все вызывает резонанс, все оставляет след в сознании ребенка.

Итак, к началу дошкольного возраста ребенок входит в сферу нравственных отношений людей. Он знает многие нормы и способен их соблюдать. А значит, несет личную ответственность и за их нарушение. Но именно теперь перед нами в полный рост встает главная задача: как сделать так, чтобы ребенок не только мог, но и хотел соблюдать моральные нормы? Как воспитать у него нравственные мотивы?

Проще всего — заставить. Будь честным — получишь награду, обманешь — жди наказания. А ведь награды и наказания бесконечно разнообразны. Подарок, улыбка, слово одобрения, выразительный взгляд, интонации голоса, ласка или ее отсутствие — все может служить средством награды и наказания. Можно одобрить или наказать прямо, а можно — косвенно, например, сравнив поступок ребенка с поведением знакомого ему сказочного героя — доброго или злого. Дошкольник ждет одобрения близких взрослых, страшится наказания и поэтому старается соблюдать нормы и требования. Так возникает и работает один из главных нравственных мотивов дошкольника — стремление сохранить и упрочить позитивное отношение к нему близких, значимых взрослых. Назовем этот мотив мотивом, ориентированным на внешний, социальный контроль.

Часто спрашивают: можно ли наказывать малыша? Ну а можно ли обойтись без наказаний? Увы! В реальной жизни не так уж редко встречаются ситуации, когда мы не можем и не должны быть равнодушны, когда надо решительно и быстро сказать ребенку «нет». И мы прибегаем к наказанию. Каким оно может быть? Тут нет готовых рецептов. Конечно, физическая боль, грубое слово недопустимы. Они травмируют психику ребенка, нарушают его «базовое доверие» к нам. Дозировка и форма наказания всегда индивидуальны, умение пользоваться ими — особое мастерство. Важно лишь одно: каким бы ни было наказание, оно не должно коснуться духовной нити доверия и любви, связывающей нас с малышом. Не должно унизить его человеческое достоинство.

И все же мы видим: нравственное поведение, построенное лишь на внешнем контроле, на поощрениях — наказаниях, прагматично. Малыш выполняет нормы не потому, что он «добр», «честен», «справедлив», а потому, что ему выгодно их соблюдать. Нарушать же — невыгодно: можно «нарваться» на наказание. Такое нравственное поведение нуждается во внешней опоре — социальном контроле. А что если этот контроль ослабнет? Если он исчезнет совсем?

Конечно, в жизни дошкольника это случается редко. Он почти всегда на глазах у взрослых: родителей, воспитателей, посторонних… Постоянное присутствие взрослых, их «всепроникающий» взгляд могут создать у ребенка иллюзию: даже если взрослого рядом нет, он все равно, рано или поздно, узнает о нарушении, догадается, «увидит по глазам». Так происходит «вращивание» внешнего контроля: теперь уже не сам взрослый, а лишь образ его в сознании ребенка становится носителем контроля, постоянно бодрствующим «стражем нравственности».

Но увы! Проходит время, и неустанный «страж» засыпает. Школьник, подросток все чаще «выпадает» из поля зрения взрослых, все меньше его страх перед внешним контролем. Придет час — и бывший дошкольник станет юношей, взрослым, создаст семью. Каким он будет там — в отношениях с женой и детьми? В отношениях, скрытых от внешнего контроля, от чужого глаза? Устоят нравственные мотивы или, лишившись своей внешней опоры, исчезнут, не оставив следа?

Итак, сделаем вывод: с возрастом внешний контроль ослабевает. В отношениях ребенка с людьми образуется область, недоступная внешнему контролю, пространство, в котором ребенок остается «один на один» с нравственной нормой. И если нравственное поведение опиралось лишь на контроль — с падением последнего исчезнет и оно.

Но ведь это опасно. Не в этом ли одна из причин удивительного явления, поразительного противоречия: резкого контраста между «трудностью» воспитания дошкольника и подростка? В самом деле, дошкольник обычно соблюдает нормы, требования взрослых. Особых проблем с ним нет. Но откуда же трудные подростки? Почему трудность подросткового возраста, частота нарушений подростками нравственных и правовых норм вырастают в целую проблему? Не потому ли, что ослабевает влияние внешнего контроля? Не потому ли, что воспитать у ребенка мотивы, не зависящие от такого контроля, мы не смогли? Если это так, то и среди дошкольников число детей, способных соблюдать моральную норму при отсутствии социального контроля, должно быть не очень велико. Проверим это.

Предложим детям–дошкольникам поиграть в простую игру: перекладывать из ведра в банку шарики от пинг–понга особой, У–образной лопаткой. Если плоская часть лопатки будет несколько вогнутой, дети легко справятся с задачей. Теперь попытаемся в словесной форме задать малышу «нравственную задачу». Расскажем ему историю про мальчика, которому взрослый дал задание: переложить шарики лопаткой, не трогая их рукой, а за это обещал красивую марку. Взрослый ушел, оставив мальчика одного; ребенок, не сумев переложить шарики лопаткой, переложил их рукой, а когда взрослый вернулся, обманул его и получил марку.

Убедимся, что наш «испытуемый» хорошо понял рассказ, и зададим вопросы: хорошо поступил мальчик или плохо? Что он сделал плохого? А как бы ты поступил на его месте? Цель вопросов — выяснить, знает ли наш малыш заложенные в рассказе нормы («держать данное слово», «не обманывать») и считает ли их соблюдение обязательным для себя.

А теперь приступим к самому главному. Поставим малыша в реальную ситуацию: точно такую же, о которой он только что судил на словах. Предложим ему переложить шарики, не трогая их рукой, положим на стол красивую марку, выйдем из комнаты и будем скрытно наблюдать за его поведением. Только вместо вогнутой лопатки дадим лопатку с едва заметной выпуклостью: этого достаточно, чтобы сделать выполнение задания очень трудным. Вот ребенок, рассчитывая на быстрый успех, бодро приступает к выполнению… вот он задумался, осматривает лопатку, глядит на марку… Наступил решительный момент: сможет ли сдержать слово, удержаться от соблазна получить награду нечестным путем?

Результаты подтвердили наши сомнения: на словах почти все дети 3—6 лет соблюдают норму «честности», на деле — многие нарушают ее. Нарушают, но только в отсутствие взрослого: ведь тогда нарушение не оставляет следов. Если же взрослый остается в комнате, почти никто из детей не пытается переложить шарики рукой. Вот оно — сдерживающее влияние внешнего контроля!

Попробуем и другие методы. Предложим ребенку выполнить простое задание (вырезать флажки из бумаги), если он выполнит, дадим красивую марку. «Ты можешь взять эту марку себе, а можешь опустить в эту коробочку. Из этой коробочки марки пойдут на выставку марок, которая будет устроена в детском саду». И тут оказалось: на словах большинство дошкольников отдают марку «на общее дело», на деле на это способны не более 10% детей, да и то в старшем возрасте. На словах дошкольники справедливо делят между собой и партнером игрушки, на деле большинство детей забирают лучшие игрушки себе. А вот если «дележ» происходит на глазах у партнера–сверстника, число «справедливых» резко растет. Опять — внешний контроль, на этот раз — со стороны сверстника. Чем старше дети, тем он сильнее.

И все же мы видим удивительную вещь: среди дошкольников есть дети, способные проявить честность, взаимопомощь, справедливость даже при отсутствии внешнего контроля! И число таких детей к старшему дошкольному возрасту растет. На каком же мотиве основана такая нравственность? Что заставляет ребенка «просто так», бескорыстно, соблюдать нравственные нормы? Может быть, сопереживание, сочувствие другому человеку? Предвосхищение того, что несправедливый поступок заставит другого страдать, а значит, и у меня самого оставит неприятное, безрадостное чувство?

Слов нет, сопереживание, сострадание — хорошие, гуманные чувства. Даже 2–летний малыш может поделиться лакомством с близким человеком, способен страдать, видя страдания близких. В еще большей степени способен к состраданию дошкольник. Но может ли подлинная, бескорыстная нравственность быть основана на сострадании? Вряд ли. Ведь сочувствовать, сострадать мы способны не всем: только близким, только симпатичным нам людям. Невозможно любить всех. А вот нравственным надо быть со всеми. Честность, добро, справедливость ребенка по отношению к близким, любимым еще можно объяснить состраданием; но как объяснить такие поступки ребенка по отношению к посторонним, неблизким, нелюбимым? А ведь нравственность по самому своему смыслу универсальна; она отрицает принцип «кого люблю, того и милую». Да и опыт показывает: если малыш соблюдает нормы в «абстрактной» ситуации с шариками, то с большой вероятностью можно предсказать, что он справедливо разделит игрушки. Если же нарушает норму честности, то и игрушки, как правило, делит несправедливо; сочувствие обиженному сверстнику тут остается лишь мысленным и на поведение не влияет. Нет, подлинный мотив бескорыстного поведения надо искать в другом.

Попробуем теперь воспитать у детей способность к бескорыстному нравственному поступку. Для контроля успешности «воспитания» возьмем ситуацию «Честность» (опыт с шариками).

Сравним разные способы педагогического воздействия. Прежде всего наиболее известный — способ нравственного примера. Пусть ребенок наблюдает, как задание с шариками выполняет «модель» — взрослый или сверстник. Пусть видит, как модель «колеблется», очень хочет получить марку… но все же отказывается от награды ради соблюдения нормы. Повлияет ли такой пример на собственное поведение ребенка? Оказалось: воздействие неэффективно. Вновь поставленные в ситуацию одиночного выполнения, дети продолжают нарушать правило, хотя и видели, что этого не делают другие.

Попробуем другой метод. Предложим ребенку поиграть красивой электрической игрушкой (луноходом). Подстроим ситуацию так, чтобы в ходе игры машина «ломалась». Конечно, мы «огорчены»: сломана дорогая игрушка. Огорчен и малыш. Но будем мягкосердечны, «простим» малышу его оплошность: «Ладно, ничего не поделаешь, куплю другую». А теперь опять поставим ребенка в контрольную ситуацию опыта. Не поможет ли испытанное ребенком чувство «вины и прощения» появлению у него нравственного мотива, желания «быть хорошим, честным, справедливым»? Ведь и мы, взрослые, в жизни нередко испытываем такие желания после удачно ликвидированных последствий наших оплошностей в отношениях с другими людьми. Выяснилось: метод «вины и прощения» гораздо успешнее, чем «метод нравственного примера», но все же успехи его довольно скромны.

Наиболее эффективным оказался третий метод: метод «смены позиции». Воспользуемся тем, что малыш находится в неведении относительно нашего знания о его проступках: он не знает, что мы наблюдали за его поведением и видели, как он нарушил норму. Предложим ему роль «учителя и контролера». Пусть он учит других детей, как правильно перекладывать шарики, и следит за тем, чтобы при этом не было нарушений. Наденем малышу на рукав повязку, оставим детей наедине и посмотрим, что произойдет. Опыты показали: на словах все дети согласились быть «учителем», но далеко не все дети приняли эту роль на деле. Некоторые из наших «помощников» не только не препятствуют нарушениям сверстника, но и помогают ему скрыть эти нарушения от экспериментатора. Но зато те, которые приняли роль, ведут себя очень активно: показывают, объясняют, когда же сверстник предлагает «переложить рукой», указывают на необходимость «держать слово», «не обманывать»… просто трудно поверить, что сами–το они недавно вели себя совсем по–другому. И вот что интересно — когда дети, принявшие позицию «учителя», оставались одни и вновь получали задание переложить шарики, почти все они предпочли отказаться от обещанной награды, но слово свое сдержали.

Что произошло — понять нетрудно. Изменились отношение ребенка к самому себе, его нравственная самооценка. В самом деле, малыш уверен, что мы не знаем о его нарушениях, но сам–то он знает о них. Знает и то, что нарушение и обман плохо. А значит, он не очень высокого мнения о своих «нравственных достоинствах» (что, впрочем, не мешает ему нарушать нормы). И вдруг — такое доверие: он — «учитель», «контролер», «помощник взрослого». Вместо заслуженного наказания — незаслуженная и неожиданная награда. И малыш «вырастает» в собственных глазах. Стремится оправдать оказанное доверие. И заметим, не для того, чтобы получить за это награду или похвалу, а для того, чтобы сохранить и упрочить неожиданно и внезапно возникший положительный «образ самого себя». Сохранить и упрочить представление о себе как о «честном», «добром», «справедливом»… А это стоит того, чтобы отказаться даже от самой привлекательной награды.

Итак, прием «смены позиции» приводит к появлению у ребенка «положительного представления о себе» — это и есть тот нравственный мотив, который не зависит от контроля со стороны. И не зависит от наших эмоциональных отношений к другим, от наших симпатий и антипатий. Хочешь чувствовать себя нравственным, честным, справедливым — поступай нравственно с человеком, даже несимпатичным тебе, и не жди за это награды. Этот прием не новость в «нравственной педагогике»: им пользовались А. С. Макаренко и другие педагоги и психологи. Для нас он важен не сам по себе — он помог нам понять, что же побуждает ребенка к бескорыстному нравственному поступку.

В действительности нравственную самооценку у малыша можно сформировать и по–другому. Например, путем обыкновенного позитивного эмоционального общения с ребенком. Общения, которое, казалось бы, к нравственному поведению прямого отношения не имеет: ну что, например, общего между ситуацией «Честность» и совместными просмотрами мультфильмов, походами в лес, веселыми играми? И тем не менее дети, прошедшие через такое длительное общение со взрослым, значительно чаще совершают нравственные поступки в «опытах с шариками», чем другие их сверстники. Да и прием «чувство вины и прощения», как мы видели раньше, тоже влияет, хотя и не так эффективно. Что же общего у этих способов воспитания? В чем же тут секрет, что создает у дошкольника нравственную самооценку?

Теперь мы это знаем. Это стиль общения. Содержание этих способов разное, но стиль общения — одинаковый, бескорыстный. Прощаем ли мы проступок малыша, отдаем ли ему свое время, силы и душевную теплоту в обычном общении, оказываем ли доверие «нарушителю» — во всех этих случаях мы действуем бескорыстно, ставим потребности и интересы ребенка выше своих собственных. А тем самым даем ему возможность почувствовать себя значимым, достойным внимания и доверия — создаем у ребенка «положительный образ себя». Но ведь этот образ неотделим от нравственного поступка.

А вот общение, лишенное доверия и бескорыстия, общение, основанное только на «взаимности», для этого не подходит. В рамках авторитарного и даже демократического общения может формироваться лишь прагматическая нравственность — нравственность, основанная на внешнем контроле.

Итак, мы видим: нравственное развитие ребенка–дошкольника — сложный и противоречивый процесс. Вначале он охватывает лишь «вербальную сферу»: ребенок осваивает нормы «на словах», в поведении же легко нарушает их. Постепенно, шаг за шагом, нравственные нормы начинают влиять и на поступки ребенка. Усиливается внешний контроль со стороны взрослых, возникает и растет контроль со стороны сверстников. Формируются прагматическое моральное поведение, прагматические нравственные мотивы.

Но в то же самое время развитие сознания ребенка, усвоение им представлений о добре и зле, «соприкасаясь» с бескорыстным общением со стороны близких взрослых, «высекает искру» нравственности нового типа — нравственности, основанной на потребности ребенка сохранить и упрочить положительный образ себя. Нравственности, свободной от внешнего контроля. Нравственности, способной устойчиво направлять его поведение вопреки изменчивости симпатий и настроений.

И пусть это только зачатки, ростки подлинной нравственности. Со временем, развившись и окрепнув, они составят основу личности и дадут ребенку надежный ориентир в сложном мире человеческих отношений.

Е. В. Субботский

Главные воспитатели — игра, творчество, труд

«Мама, дай и мне помыть посуду», «Я хочу погладить утюгом», «Можно я попечатаю на машинке?» — такие просьбы дошкольников — постоянный фон наших семейных трудовых забот. Интерес малыша ко всему «взрослому», «настоящему» огромен. Вот 4–летний помощник старательно водит по полу пылесосом, вот он помогает поливать грядки на даче: везде и всюду наши хлопоты сопровождает любопытный взгляд. Что–то мы поручаем ребенку, чаще отмахиваемся или просто «даем подержать»: маленькие, неумелые ручки могут небрежно обойтись с дорогой посудой, утюгом, паяльником… Тут следи и следи! Куда легче оставить малыша с игрушками и действовать самому.

Да, вклад современного ребенка–дошкольника в наш семейный, домашний труд пока невелик. Но так было не всегда. В прошлые времена ребенок рано начинал трудовую жизнь: 4–летний «мужчина» ловко управлялся с маленьким луком, арканом, ставил капканы на птиц, 5–летняя девочка носила в дом воду, работала с мамой в поле, шила одежду… Ну и, конечно, основная работа детей 4—7 лет: уход за младшими братьями и сестрами. С утра и до вечера 6–летняя девочка возится с малышом, кормит, следит; у мамы — другие заботы. В общем, ребенок вносил отнюдь не «игровой», а вполне серьезный, весомый вклад в трудовые будни семьи, в производство пищи, одежды, уход за младшими.

Что же произошло? Усложнился труд. Маленький лук, копье, аркан можно доверить и шестилетке; но можно ли доверить ему раскаленный утюг, токарный станок, руль автомобиля? Что уж там говорить о самолетах, теплоходах, ядерных реакторах! Требования современных орудий и предметов труда к уровню психических и физических способностей человека сильно возросли. Настолько, что сделали фактически невозможным полноценное участие в труде детей дошкольного возраста. Правда, у ребенка с 6—7 лет появляется новый, серьезный вид труда — школа. Учеба — это труд, и нелегкий. Недаром старший дошкольник так мечтает о ранце, учебниках, школьной форме. Но до 6 лет малыш свободен и от этого. Да и нужен ли обществу его труд? Производительность современного труда высока — вполне достаточна для того, чтобы экономически обеспечить дошкольника, не требуя ничего «взамен».

Итак, в жизни современного малыша возникает период, когда он свободен от серьезного участия в труде, избавлен от забот о «хлебе насущном», не страшится ни голода, ни холода, ни болезней. Все необходимое каким–то «волшебным» образом появляется на семейном столе, в платяном шкафу — и никаких забот. Но ведь так хочется принять участие в жизни папы и мамы, в жизни взрослых людей. Пусть не по–настоящему. Пусть «понарошке». А что если в это… поиграть? Зачем долго, мучительно долго ждать, пока «вырастешь», если уже сейчас, теперь можно «сесть» за штурвал корабля, взять в руки скальпель хирурга, слетать в космос? Благо, игрушек — хоть отбавляй! От пластикового молоточка до ракеты, от куклы до игрушечного театра. Корабли, машины, самолеты, инструменты, пластиковые и резиновые, простые и заводные, механические и электрические — да ведь это целый мир! Мир созданных человеком орудий и предметов, пусть уменьшенных и упрощенных, но зато таких доступных. Бери и пользуйся! Плыви по океанам, сражайся с пиратами, защищай Родину от врагов!

И дошкольник начинает играть. Вернее, начинает он раньше. Первые, самые простые игры возникают у ребенка на 2–ом году жизни. Малыш «кормит» куклу, «купает» мишку или воображает, как кормят и купают его самого. Казалось бы, простое подражание. Но нет. Тут новый шаг в психическом развитии ребенка. Ведь он впервые осмысленно использует предметы как игрушки: палочку как «градусник», лоскуток в качестве «одеяла». Чайной ложкой он набирает несуществующую «кашу», в пустом стакане подносит «воду». Игровые предметы важны для него не сами по себе, а как символы: заместители тех, «настоящих», подразумеваемых, находящихся в воображении. Тут мы наглядно видим, как наряду с речевыми символами в сознании малыша появляются символы предметные, возникает воображение как особая сфера психического. Хотя и кажется, что ребенок играет в одиночку, что он лишь время от времени обращается к взрослому, на самом деле наше присутствие необходимо ему. Стоит выйти из комнаты — и игра 2–летнего быстро затухает.

В действительности малыш не просто играет: он косвенно обращает свои игровые действия к взрослому, стремится получить одобрение и оценку.

Игра 3—5–летних сложнее. Простое воспроизведение действий с предметами уже не устраивает ребенка: ему хочется принять участие в «настоящей» жизни. Появляются роли, игра становится коллективной. Братья и сестры играют вместе, но чаще «подыгрывать» приходится нам, взрослым. Разнообразны сюжеты детских игр! Тут и «дочки–матери», семья, быт, и трудовые будни папы и мамы, и приключения. Чем старше дошкольник, тем сложнее и «романтичнее» сюжеты игры, тем дальше они от хорошо знакомых бытовых сцен. Все то новое, что прочитали ему в книжке, что он увидел в кино, по телевизору, в цирке, — весь знакомый мир хочет вовлечь ребенок в игру, воспроизвести, принять в событиях личное, действенное участие. В этом причудливом сюжетном калейдоскопе быстро чередуются работа проводника и машиниста, таксиста и охотника на слонов, космонавта и средневекового рыцаря.

И вот что интересно: хотя игра — модель реальной жизни, хотя она отражает реальность взаимоотношений людей, она в то же время полна чудес, волшебных превращений. Малыша не очень заботит то, что вместо ракеты у него — пара стульев, а вместо шлема — картонный цилиндр. Игровые предметы «добры» к ребенку; они «знают» и «чувствуют», что нужно маленькому фантазеру, и охотно «подыгрывают» ему. Фантазия малыша оживляет, одушевляет все, даже неживые, предметы. Ребенок играет не только роли людей, животных; скрипящая дверь, паровоз, ветер — всё достойно перевоплощения, во всё малыш может вдохнуть душу, психику, жизнь. Игровые законы вовсе не препятствие тому, чтобы неодушевленный предмет ожил, а плюшевый мишка заговорил человеческим голосом. Воображение ребенка не только копирует, воспроизводит, но и создает, преображает, творит. Как дворцы старика Хоттабыча, возникают в игре моря и реки, пустыни и горы, дома и города. Разыгравшийся, возбужденный, ребенок часто не хочет выходить из игры, с трудом возвращается в обыденную реальность.

Дошкольный возраст справедливо называют возрастом игры. С какими же проблемами сталкиваются родители, когда детям наступило время играть?

Как все успеть и не упустить важного в развитии личности ребенка, как сделать его здоровым, каким занятиям отвести наибольшее время; стоит ли приобретать особые, развивающие игрушки, наконец, как научить самого малыша ценить свое время, быть организованным, многое успеть? Возраст игры ставит вопросы, и, это ни удивительно, ответы на многие из них заключены в самой игре.

Вопрос, который часто интересует родителей дошкольников, сколько времени следует предоставить ребенку для игры? Многие, относясь к игре как к бесцельной забаве, как к отдыху, развлечению, полагают, что для игры можно оставить совсем немного времени, и как можно раньше стараются привлекать детей к разнообразным занятиям: обучению чтению, иностранному языку, занятиям в кружках и спортивных секциях.

Однако при этом многие забывают, что если ребенок не научился играть, если его не привлекают игрушки, если он не может создать сюжетно–ролевую игру, привлечь к ней своих друзей, у такого малыша не будет успехов и в «серьезной» деятельности. Игра — это особая, необходимая для нормального развития ребенка школа. Это, пожалуй, самое серьезное для дошкольников занятие, в котором ребята многому учатся. Психологи называют игру ведущей деятельностью, подчеркивая при этом, что, именно играя, ребенок овладевает умением обобщать и анализировать, запоминать и припоминать то, что нужно в данный момент. В игре у детей развивается фантазия, способность к концентрации внимания. Как это ни удивительно на первый взгляд, но именно в игре, где, как ошибочно полагают взрослые, ребенку предоставляется полная свобода, малыши приобретают способность к сдерживанию непосредственных желаний, к контролю за своими действиями, к целенаправленному, произвольному поведению, регулируемому осознанной целью. Словом, все важнейшие психологические новообразования, которые необходимы ребенку во всей его дальнейшей жизни, в обучении, общении, творчестве, берут свое начало в детской игре. Не случайно педагоги давно отметили, что, каков ребенок в игре, таким в значительной степени он будет и в жизни.

Попробуем понаблюдать за играющими детьми и отметим, какие важнейшие психические качества формируются в игровой деятельности.

Понаблюдаем за игрой Кати (5 лет 10 месяцев).

Взрослый. Вот здесь все наши игрушки, можно играть в строительство, больницу, гараж, магазин. Выбирай любые игрушки и играй так, как тебе хочется.

Катя. Я буду в «дочки–матери» играть. (Подходит к кукле, лежащей в кроватке. Поднимает ее и сажает за стол.) Дочка, вставай. Сейчас я постель уберу, а ты на стуле посидишь. (Аккуратно складывает одеяльце, подушку.)

Тоненьким голоском говорит за куклу: «Мама, я кушать хочу». Отвечает за маму обычным голосом: «Сейчас, сейчас я приготовлю». Кормит куклу ложечкой из тарелки. За куклу: «Я мясо не хочу». За маму: «Ну, хорошо. Потом доешь. А молоко будешь пить?» Тоненьким голосом: «Да». Подносит чашечку ко рту куклы. «Сейчас уберем посуду и пойдем гулять». Ставит посуду в шкаф. Высыпает из мешочка мелкие игрушки и надевает мешочек на куклу снизу вверх. Обращаясь к взрослому: «Это у нас как будто пальто будет, хорошо?»

Взрослый. Да, да. Хорошо.

Катя (обращаясь к кукле). На улице холодно. Нужно как следует одеться. Платьице сзади заправить в штаны. Так. А где же шапочку взять? (Вопросительный взгляд на взрослого.)

Взрослый. Посмотри, может быть, найдешь что–нибудь подходящее.

Катя. Сейчас найдем. (Берет в руки красную деревянную тарелочку с высокими краями, надевает кукле на голову. Тарелочка скользит и падает. Огорченно смотрит на взрослого.) Ну, ладно. Может, без шапки пойдем? (Ждет, какой будет реакция.)

Взрослый. Погода, кажется, холодная.

Катя. Тогда мы ей, Танечке моей, платочек сделаем. (Снимает с кроватки косынку–простынку и повязывает кукле платочек. Сажает куклу в коляску и вывозит на прогулку.)

Какие выводы из этого наблюдения могут сделать для себя родители? Девочка создает воображаемую игровую ситуацию. Так дети, играя, осознают смысл реальных повседневных событий. Когда дети в игре берут на себя роли взрослых, они стараются как бы «стать на время взрослыми» и все больше и больше от повторения последовательности действий переходят к воспроизведению смысла позиции взрослого. Игра ставит задачу на переименование предметов, выбор заместителей — так формируется способность к мышлению, так развиваются предпосылки опосредованного, т. е. сознательного, запоминания и припоминания.

Очень важно, как это видно в игре Кати, что не «все может быть всем» при замещении предметов. Регулятором переименования, замещения, а значит, и воображения становится реальность, требование выполнения игрового действия. Именно поэтому игра способствует развитию подлинно творческого воображения, направленного на конкретную цель, на создание нового, на получение определенного результата. Если ребенок хорошо играет, значит, он учится мыслить и действовать, значит, он не будет бесплодным фантазером, способным лишь к умственному созерцанию.

По–видимому, теперь родители сами могут прийти к выводу, что не следует жалеть времени на игру. Отношение родителей к игре своих детей должно быть проникнуто сознанием глубокой ценности игровой деятельности — как орудия самовоспитания ребенка. Если ваш малыш увлеченно и подолгу играет, вы можете быть спокойны: малыш развивается правильно!

А. С. Спиваковская

Психологическая консультация Консультация первая: время играть. Разговор с родителями дошкольников ведет психолог–консультант А. С. Спиваковская

Нередко мы противопоставляем игру серьезным занятиям. И не без основания: ведь учеба, труд не всегда приятны. Цель «серьезных» занятий — не в них самих. Они — лишь средство для достижения наших целей: получить образование, занять определенное место в обществе, заработать на жизнь. Конечно, хорошо, когда работа — радость, когда она — наслаждение. Но даже любимый труд — это труд: он приносит не одни радости. Не то — игра. Она тоже требует напряжения, усилия, воли, но она не создает «полезного продукта», она — цель сама по себе. Работаем, учимся мы ради чего–то, а играем «просто так», ради самой игры. То же и у дошкольников, но только они учатся в игре. Психологи доказали: в игре у дошкольника интенсивно развивается психика. На пределе работают память, мышление, восприятие. В игре ребенок проявляет больше произвольности, больше запоминает, дальше и лучше прыгает, быстрее бегает, чем в ситуации простого, «учебного» задания. Даже острота зрения повышается в условиях игры. Ну и, конечно, обогащается запас знаний ребенка о мире. Вот на это стоит обратить особое внимание.

Мы уже знаем: игре дошкольника обязательно нужен сюжет, «тема». Иногда ребенок предлагает тему сам, почерпнув ее из того, что увидел, понял, запомнил. Но чаще обращается к нам, родителям. «Папа, во что мы будем играть?» — вопрос едва ли не ежедневный. Во что? Да во что угодно! Но лучше совместить приятное с полезным: «подкинуть» сыну или дочке что–нибудь новенькое, неизвестное. Энтузиазм малыша велик, интерес к игре огромен — так используем это! Сегодня поиграем в первобытных людей. Изобразим, как они жили, как охотились на мамонта и медведя, как рисовали в пещерах фигуры зверей, как танцевали при свете дымящихся факелов. Завтра — в то, как жили и сражались древние греки и римляне. А средневековье? Замки, турниры, охоты рыцарей, закованных в латы. А век Великих географических открытий? На каравеллах мы отправимся в безбрежные просторы океана на поиски новых, загадочных земель. Настанет день — и мы вступим в век технического прогресса: вместе с сыном «изобретем» паровоз, аэроплан, подводную лодку. Изобретем телеграф, радиоприемник. Потом — строительство заводов, электростанций, полеты в космос… Можно играть и в «будущее». Пофантазируем, что будет через сто, двести лет? За несколько дней вся история проходит на глазах малыша, а главное — с его личным участием. А значит, он не пассивен. Он задает вопросы. Ему обязательно нужно знать, чем охотились первобытные люди, во что одевались рыцари, что открывали первые мореходы.

А потом может быть всё: работа на папином заводе, у мамы в ателье, труд колхозника и врача, строителя и ученого. Важно лишь одно: не жалеть времени на игру с ребенком, уметь придумать сюжет, роли, уметь подыграть ребенку, разбудить его воображение. Польза всего этого для малыша огромна. И дело не только в знаниях, в развитии интеллекта. Развивается и личность ребенка, растет сфера его духовных потребностей, интересов. Растет его привязанность к нам, родителям. Ведь малыш любит нас не только и не столько за то, что мы его кормим, одеваем… В конце концов это мы обязаны делать. Это наш долг не перед ребенком — перед обществом. А вот в игре, сославшись на усталость, на занятость, мы можем и отказать. Тем больше ребенок ценит наше участие, тем желаннее для него эта возможность: приобщиться к взрослому, более развитому, сознанию.

Уникален, привлекателен для дошкольника и тот стиль общения, который складывается между ним и взрослым в игре. В обычной, житейской ситуации мы волей–неволей выступаем в роли учителя: даем ребенку задания, контролируем, поощряем или наказываем. Такой, авторитарный, стиль общения задан нам самой жизнью: слишком велик разрыв между нами и малышом — разрыв в знаниях, умениях, интересах. 2–летний ребенок легко мирится с этим, для него это естественно. А вот дошкольнику этого мало. Мало ему и простой, непосредственной ласки, любви. Нет, ему хочется быть «на равных», хочется почувствовать себя сильным, смелым, умным. Хочется видеть во взрослом не только покровителя, но и партнера. Не только учителя, но и товарища. Хочется вместе действовать, строить, творить. И это с избытком дает ему ролевая игра.

В игре мы, конечно, тоже учим. Но это совсем другая учеба. Она недирективна, необязательна. Мы не приказываем — мы отвечаем на вопросы. И заодно ведем свою роль. А ролевые правила — одни для всех. Стоит нам ошибиться, выйти из роли — и ребенок поправит нас. Игра тем и хороша, что в ней нет «специалистов по контролю»: и дети, и взрослые — все равны, все вносят свой вклад в развитие игрового сюжета. И нередко со стороны малыша этот вклад больше. А следовательно, ребенок чувствует свою силу, свою значимость, свой «социальный вес». Иными словами, стиль общения в игре демократичен. И не случайно именно ролевая игра вносит большой вклад в формирование у дошкольника важнейшего личного качества — зачатков критичности, независимости в мышлении и поведении.

Если родители глубоко осознали важность игровой деятельности для развития ребенка, то они, конечно же, не могут равнодушно и пассивно относиться к ней. Здесь очень важно знать, что развивающей может быть лишь полноценная, гармоничная игра. Следовательно, главной воспитательной задачей родителей дошкольников должна быть помощь ребенку в создании полноценной игры. Это вовсе не означает, что после 3 лет следует все свое время уделять играм с малышом. Наоборот, пожалуй, именно в игре воздействия родителей должны быть предельно осторожными, тактичными и деликатными. Вмешательство родителей в игру не только сводится к постоянным подсказкам, советам, исправлениям замеченных ошибок. Основная задача родителей в руководстве игрой — это, прежде всего, выработка умения и потребности систематически наблюдать за тем, каков ваш ребенок в игре. Очень часто родители, которым казалось, что они знают все о своем ребенке, впервые наблюдая за его игрой в коллективе сверстников, бывают глубоко удивлены — они ли это, их собственные дети?

Игра — это жизнь ребенка. В игре, как и в жизни, временные трудности, промахи и неудачи не только не неизбежны, но часто в них заключается основная ценность. Именно в преодолении трудностей происходит становление характера, формируется личность, рождается потребность получить помощь и, когда нужно, прийти на помощь к другим. Поэтому не спешите вмешиваться в игру, не спешите сразу же разрешать игровые конфликты, выручать, избавлять, утешать.

Дети играют на улице, определились лидеры, свои правила, свои традиции. Нимало не интересуясь этим, мама подталкивает свою девочку вперед: «Ну, иди же поиграй с ними!» Девочка медлит, стесняется, она из робких. Она–то наделена проницательностью и чувствует, что нельзя войти в игру «просто так». А может быть, однажды ее не приняли, и теперь нужно время, чтобы попривыкнуть, поискать свой собственный путь к детям… Но мама ждать не хочет, подходит к играющим, тянет свою дочь за руку: «Вот! Поиграйте с ней!» Дети смущены, игра приостановлена, новенькую нехотя принимают. Теперь, кажется, игра может возобновиться, пойти дальше, все еще может быть хорошо. Но бдительное око мамы не дремлет. Новая бестактность: «Почему у вас водят одни и те же? Теперь ее очередь!» Игра прервана, и все неприятные эмоции и чувства направляются к новенькой! Мама хотела помочь, а привела к изоляции ребенка в коллективе детей, приумножила и зафиксировала робость дочери. Теперь девочке будет еще труднее налаживать контакты с детьми…

Как часто, не разобравшись в истинных причинах детских игровых конфликтов, мы своей поспешностью глубоко раним детей, нередко унижаем, а иногда, сами того не замечая, задерживаем уровень развития игры, тормозим переход к более совершенным формам игровой деятельности. Это особенно важно, когда ребенок учится играть со сверстниками.

Двое малышей возятся в песочнице. «Мама! Она берет мою лопатку». — «У вас две лопатки, пусть каждый играет со своей». Через две минуты: «Отдай мою лопатку!» Мама не выдерживает. «Пойдем, вон рядом другая песочница». Еще чуть позже: «Не хочу гулять! Пойдем домой!» Мама сердится: «Что такое, ни минуты не может занять себя!»

В чем же тут дело? Давайте подумаем вместе, попробуем разобраться в природе конфликта. Маме казалось, что, если каждый ребенок получит по игрушке, условия для игры будут созданы. Но спор возник снова. Тогда, желая помочь игре, мама разделяет детей. И что же? Игра стала неинтересной, ненужной. Желание поиграть не со своей, а именно с принадлежащей другому игрушкой вовсе не доказательство жадности или невоспитанности, как иногда спешат объяснить подобные ситуации родители. Игрушка была средством налаживания игрового контакта с партнером у еще не искушенных в общении малышей. Пусть игрушка будет одна, пусть из–за нее разгорится спор. Подождем, замедлим наше непосредственное побуждение помочь, вмешаться. А может быть, вокруг игрушки возникнет новая по своему психологическому содержанию игра, уже коллективная в своей основе? Игра — интересная, а главное, значительно более полезная в плане перспектив развития.

Бывает иначе. Мы спешим, стремимся как можно раньше привить ребенку наши, взрослые, способы взаимодействия. Делая это преждевременно, мы также можем разрушить игру.

«Деревянная лошадка, некогда столь желанная, давно забыта в углу. Мальчик и не смотрит на нее. Но вот к маме пришли гости. И с ними незнакомая девочка. Она направляется прямо к лошадке. Недолго думая, влезает на нее и давай качаться. Реакция следует незамедлительно: «Это моя лошадь! Слезай!

Я сам хочу кататься!» Мама расстроена: «Ну разве можно так поступать с гостьей? Скажи: пожалуйста! Если ты что–то хочешь, надо вежливо попросить».

Автор этой литературной миниатю' ры Д. Римкуле–Земзаре заканчивает ее так: «Есть всего одна деревянная лошадь, двое детей и это певучее, непререкаемое: «Пожалуйста!»

Непререкаемое «пожалуйста» взрослых погасило огни нового знакомства, стушевало краски начинающейся игры. Взамен общения, установления необходимого контакта, взамен жаждущему прорваться воображению — унылая последовательность стереотипных качаний. Возникла дрессура, игра исчезла…

Как можно раньше следует предоставить возможность детям играть вместе. Не беда, если поначалу в коллективной игре вашему ребенку не достаются главные, лидерские роли, не будем спешить, затормозим свое непосредственное желание помочь, вмешаться. Может быть, скоро малыш сам найдет пути для реализации своего желания стать командиром, сумеет сам заинтересовать партнеров по игре. А может быть, ваш ребенок по своему личностному складу вообще не лидер и прекрасно чувствует себя, подчиняясь другим. Но он хорошо знает, что лучше него никто из друзей не сможет подобрать нужные предметы для игры, воспроизвести роль. А может быть, он умеет всех помирить, утешить, если кого–то нечаянно обидели. Родителям не следует навязывать своим детям в игре именно ту роль, на которую им самим хотелось бы претендовать. Лучше понаблюдать и принять те игровые ценности ребенка, которые есть у него самого. Нередко, наблюдая за тем, как играют дети, родители замечают особую привязанность своего ребенка к кому–то из играющих, причем отнюдь не всегда любимец родителей вызывает его симпатию. Нередко, что свойственно мамам, возникает бессознательная ревность, и тогда родители пытаются объяснить ребенку, что его друг не так уж хорош, что он подавляет, что он бывает несправедлив и, вообще, не стоит такого отношения. Это существенная воспитательная ошибка. Здесь следует помнить, что очень часто в таком восторженном или преувеличенно уважительном и нежном отношении к партнеру ребенок выражает свое удовольствие, свою радость от игры в целом.

Бойтесь омрачить эту радость, так вы задержите развитие игры, затормозите развитие общения! А вот если вы из наблюдений поняли, что ребенок не справляется со сложными правилами игры в мяч или в классы и поэтому оказывается в игре на вторых ролях, не пожалейте времени, позанимайтесь с ребенком, попробуйте развить его навыки в игре, внушите, что если он захочет, то сможет научиться играть лучше. Этим вы не только обогатите игру, но и поможете ребенку найти свое место в детском коллективе, а это, пожалуй, самая большая радость, которую вы можете принести своему ребенку.

Уделяя время наблюдениям за играми детей, не жалейте слов на похвалу ребенка. Обычно мы хвалим детей за послушание, за аккуратность, за то, что они убирают свои игрушки. Все это верно. Но для развития игры важнее похвалить ребенка, если он придумал что–то новое, организовал увлекательную игру для младших, создал интересную игровую ситуацию, собрал сложный узор из мозаики, построил модель из конструктора. Всякое игровое действие, в котором ребенок сделал то, что еще вчера было ему недоступно, не должно оставаться незамеченным. Все это обязательно надо поощрять…

В тех семьях, где с нежностью и теплотой относятся к игре ребенка, где поддерживают и поощряют детскую фантазию, вырастают хорошие дети. Ведь внимание и тактичное отношение к детским играм — лучшее выражение любви к ребенку.

Наблюдая за игрой ребенка, вы, вероятно, заметили, что игра заполняет «дефицит» приобщения к жизни взрослых, который возник в результате исключения ребенка–дошкольника из сферы производительного труда. Но возникает игра именно потому, что малыш стремится к труду. Именно из трудовой сферы черпает она свой материал, большую часть своих сюжетов. В этом — единство игры и труда в жизни дошкольника. Игра не только развивает психику, личность ребенка — она готовит его к труду. Даже труд дошкольника — своего рода «игра». Хорошо, когда 5–летний малыш убирает комнату, поливает цветы, кормит рыбок в аквариуме — когда у него есть своя, постоянная работа в доме. Работа, которую взрослые ценят, к которой относятся с уважением. Хорошо, но при одном условии: труд этот должен быть интересен ребенку, по силам ему. И очень важно: труд этот «хочется» делать. Он должен приносить радость. А для этой цели подходит, конечно, далеко не всякий, даже домашний, труд. Заставить же ребенка, принудить его — значит лишить его «кусочка» дошкольного детства — самого уникального в жизни человека периода. Периода, когда все силы, все время отдано одному — свободному, творческому саморазвитию, познанию, исследованию. В том числе и игре.

Много ли нужно времени для помощи ребенку в развитии игры? Нет, совсем немного. Очень часто, общаясь с детьми, мы тратим время впустую. А для развития игры достаточно использовать то время, которое родители уделяют обычным повседневным делам: кормлению, прогулкам, укладыванию спать. Для развития содержания сюжетно–ролевых игр дети должны иметь представления о разнообразных занятиях взрослых. И здесь одних только наблюдений самого ребенка бывает недостаточно, нужны разъяснения родителей. Например, если вы готовитесь к кормлению ребенка, то вместо бесполезных напоминаний о том, что нужно есть и как себя вести за столом, можно организовать игру «в столовую» и по ходу дела объяснять малышу, у кого какие обязанности. Что делает директор, что шофер, который привозит продукты, как готовит повар, как ведет себя тот, кто пришел в столовую пообедать. Так можно рассказать обо всем: о магазинах, библиотеках, заводах, театре. Вы увидите, как после таких рассказов обогатится игра вашего ребенка.

Часто в скверах и дворах можно видеть молчащих отцов и детей. Папа читает газету или думает о чем–то своем, а малыш идет следом, отбежит ненадолго и догоняет. Свежий воздух, конечно же, необходим детям, но и прогулку можно сделать интересной и памятной, достаточно обратить внимание ребенка на то, что происходит вокруг. Такой рассказ поможет и будущей игре малыша. Для развития игры важно не только перечислять и называть что–то, например: вот магазин, здесь продаются продукты, магазин большой, он открывается утром. Специальные эксперименты показали, что, если после такого рассказа предоставить детям все необходимые игрушки для игры в магазин, играть дети не будут. А вот если папа объяснит, что делает продавец, как он показывает товары, как разговаривает с покупателями, а потом попробует разыграть игровой сюжет, можно не сомневаться: малыш с удовольствием продолжит такую игру и привлечет к ней товарищей.

Бывает иначе. Некоторые отцы много времени уделяют занятиям с детьми, но отдают предпочтение спортивным играм: футболу, хоккею, летом — плаванию и играм с мячом. Многие ребята с особым удовольствием вспоминают об этих совместных играх, ждут наступления выходных дней, когда опять у родителей будет время и можно будет вместе поиграть.

Здесь хотелось бы напомнить об одной опасности, которая, к сожалению, не редкость в общении детей с отцами. Это недоучет взрослым возможностей своего ребенка. В азарте спортивной игры так легко забыть, что сыну всего 5 лет, его движения еще не всегда скоординированы, скорость бега мала. Часто, очень часто победителем в игре становится отец, ребенок огорчен, плачет, а отец еще и отругает: «Умей проигрывать»! Нередко такие игры превращаются в бесконечный инструктаж, оценку всех ошибок, всех неуспехов: «Ну вот, опять мимо, надо сильнее бить! Ну что ты маленький, что ли, быстрее беги, мало каши ел!» Это уже не игра, а спортивная тренировка. Однако опытный тренер хорошо знает, как важна уместная похвала, как важно внушить спортсмену уверенность в своих силах. Умению внушать такую уверенность, хвалить своих детей надо учиться и отцам. Некоторые дети справляются с подобными ситуациями. При таком жестком стиле общения они всеми силами стремятся быть на уровне требований родителей и постепенно достигают успеха. Но бывает и \ по–другому. Ребенок прикладывает много усилий и стараний, но он физически ослаблен или по природе медлителен, неловок, и все его старания остаются незамеченными. Ребенок попадает в ситуацию застойного, хронического неуспеха и неодобрения. Ему, особенно если это мальчик, трудно осознать свою несостоятельность, касающуюся физической силы, ловкости. А рядом умелый, могучий, сильный, всегда побеждающий и всегда негативно его оценивающий отец. Так рождаются амбивалентные, т. е. противоречивые, чувства к родителям, «люблю — ненавижу», так формируются черты личности, вызывающие у ребенка включение особых, невротических, защитных механизмов.

Несколько слов хотелось бы сказать и о другой распространенной ошибке в руководстве детскими играми. Подчас родители, не жалея времени, стараются постоянно присматривать за детьми, ни на секунду не спускать глаз с них. Сначала, когда ребенок еще мал, это как будто оправдано заботой о его безопасности. Но вот что удивительно, ребенку уже 5—6 лет, а он постоянно находится в зоне всевидящего материнского ока: в игре, дома, на улице, в контактах со сверстниками. Обычно в таких семьях возникает и укореняется недоверие к ребенку. Когда–то он сделал что–то не так, неправильно, и вот теперь родители без конца следят за ребенком, не понимая, что в обстановке недоверия, слежки неблагоприятные черты личности или формы поведения только укрепляются. В подобных случаях, чем старше становится ребенок, чем больше, как думают родители, открывается соблазнов, тем более напряженной и изощренной по форме становится слежка. Это очень серьезная воспитательная проблема, начало которой часто содержится в реакциях родителей на детские игры.

Итак, сколько же нужно времени, чтобы научить ребенка играть? Времени нужно немного, но от родителей в руководстве игрой ребенка потребуется использовать все свои умения — быть наблюдательными, деликатными, тактичными. Главное, что нужно в руководстве детской игрой, — это умение не спешить, позволить ребенку быть таким, каков он есть, и очень ненавязчиво, мягко, не требуя, а предлагая, заинтересовывая, постараться развивать игру в нужном направлении.

Часто родители задают такие вопросы: как играть с ребенком? Сколько игрушек нужно ребенку? Как дарить подарки? Что делать, если ребенок скучает? Односложно на них не ответишь, потому что не такая уж это простая штука игра.

В последние годы, в связи с увлечением ранним обучением дошкольников, появились попытки интеллектуализировать игру, т. е. превратить все игры ребенка в дидактические занятия и упражнения, в которых отрабатываются различные мыслительные навыки. Само по себе любое занятие с ребенком полезно, однако нельзя, чтобы из детства исчезала игра. Необходимо предоставить дошкольнику все возможности для развития сюжетно–ролевых индивидуальных и коллективных игр. Поэтому родители могут не тратить время на поиски всевозможных развивающих дидактических игрушек: кубиков, досок с вкладными фигурами, лабиринтов. Важнее, чтобы ребенок получил все то, что необходимо для воспроизведения игровых сюжетов в магазин, почту, больницу, дом, гараж, детский сад. Это разнообразные игрушки, копирующие реальные взрослые вещи: посуда, мебель, машины, строительный материал. Детям необходимы мягкие игрушки, куклы.

Очень полезно приобрести несколько кукол бибабо, с которыми можно разыгрывать разнообразные сценки. Нельзя забывать и об игрушках для развития двигательных навыков. Это набор мячей разных размеров, кегли, серсо, стрелы и мишень для попадания в цель. Для сюжетно–ролевых игр необходмо приготовить и всевозможные неоформленные мелкие предметы, которые могут быть заместителями продуктов, лекарств, все то, что понадобится ребенку для реализации сюжетного замысла. Очень хорошо, если родители позволяют ребенку использовать коробки, деревянные бруски, палки, камни — всё, что так помогает в игре детям и к чему мы, взрослые, чаще всего относимся как к ненужному мусору.

Необходимо создать условия, в которых ребенок мог бы играть с водой, глиной, песком. И мальчикам, и девочкам полезны игры с разнообразным строительным материалом.

Хорошо, если у ребенка по ходу игры возникает желание сделать игрушку самостоятельно. Здесь творчеству и фантазии родителей открывается широкий простор. Не жалейте времени на совместные с ребенком игры и занятия, особенно тогда, когда вам необходимо помочь малышу в реализации его замысла. В такие моменты в вашем ребенке рождается Творец, помогите его рождению!

Можно помочь ребенку в изготовлении разнообразных кукол, их можно сделать из деревянных брусков или ложек, нарисовав красками или фломастерами забавную рожицу, можно сшить куклу из ткани, можно сделать куклу из бумажного пакета. Для игры «в дом» очень хорошо помочь ребенку изготовить квартиру из картона с открывающимися дверками и заполнить дом разнообразными вещами. Внутреннее убранство дома может быть изготовлено из предметов, которые всегда найдутся в доме: пуговиц, мелких коробок, катушек. Очень несложно сделать игрушечный телевизор и показывать фильмы, которые придумает и нарисует ваш малыш. Для этого в картонной коробке вырезается экран, а на длинном листе бумаги, свернутой в рулон на карандаш, рисуется фильм. Вращая карандаш, вставленный в коробку перед экраном, ребенок покажет вам и своим куклам собственную телевизионную программу. Итак, фантазируйте, придумывайте вместе с вашими детьми! Используйте свое свободное время не для покупки дорогостоящих электрических игрушек, а для помощи ребенку в самостоятельном изготовлении игрушек. Используйте ваше, взрослое, воображение!

…Все знают, что игрушка — лучший подарок для ребенка. Но мало кто из родителей задумывается над тем, какое это сложное дело — выбор подарка. Если вы хотите, чтобы подаренная игрушка принесла ребенку радость, не забывайте, что игра — мир вашего ребенка, а игрушки — кирпичики этого мира. Поэтому постарайтесь быть внимательными и чуткими к просьбам детей. Не всегда дети просят купить им самые дорогие игрушки. Часто ребенку милее какие–нибудь бруски, веревки, лоскутки — все то, что родители принимают за ненужный мусор. А купив дорогую электрическую машину, мы нередко обижаемся, когда видим, что у ребенка быстро пропал интерес к ней. Своей невнимательностью, несерьезным отношением к игровым потребностям мы не только лишаем детей удовольствия, но нередко глубоко обижаем их или зароняем в души детей горькую мысль о возможном непонимании со стороны самых близких людей.

Детские психологи часто обращают внимание на то, что о «проблеме отцов и детей» начинают говорить лишь в семьях подростков, хотя зерна будущих противоречий закладываются значительно раньше подросткового возраста. Они могут возникать и в игре, если взрослые, пытаясь руководить игровыми действиями, не учитывают возможности ребенка.

Мама купила дочке куклу с набором одежды. Девочка спешит нарядить куклу и сразу же берется за платье. Мама прерывает ее: «Нет! Сначала нужно рубашечку». Девочка надела рубашечку — и опять к платью. Мама советует: «Теперь надо штанишки надеть!» Девочка не в силах выпустить платье из рук, она спешит, кукла падает. Мама сердится, дочка заливается слезами. Игра превращается в неприятность.

Мне могут возразить: «Вы же сами говорили, что надо приучать детей правильно выполнять последовательность действий. Мама хотела научить свою дочь игровому действию». Это, конечно, верно. Однако воспитание, особенно в игровой деятельности, должно быть продуманным не только в своем содержании, но и в методах воздействия. Согласитесь, в данной ситуации мама явно не учитывала эмоциональное состояние ребенка, вполне понятное возбуждение девочки, ее радость. Часто, очень часто нам не хватает терпения. Гораздо эффективнее было бы сначала понаблюдать за игрой, дать ребенку насладиться новой куклой, а уж потом осторожно посоветовать, как лучше играть, или показать игровое действие. Для развития игры полезно рассказать, как мама помогает дочке одеваться, обратить внимание малыша на ваши домашние занятия, разъяснить смысл ваших действий. И очень скоро вы увидите, какой разнообразной и содержательной станет игра ребенка с теми же игрушками!

В доме появилась новая железная дорога. Сын так мечтал о ней! Теперь они с отцом разбирают рельсы, достают из коробки вагончики. Мальчик волнуется, спешит. Как хочется увидеть бегущий по рельсам состав! Но папа хочет все объяснить сыну, он внимательно читает инструкцию, разбирается, как нужно управлять движением вагонов, как переводить стрелку. Папа сам увлекся и забыл, что сыну всего лишь 5 лет и он устал от волнения, от ожидания. Мальчик не слушает, отвлекается, не понимает объяснений. Папа нервничает. Сын чувствует, что им недовольны, но не может понять: что же он делает не так? Ведь они с папой так мечтали о железной дороге!

Еще раз приходится повторить, что дети играют с одними и теми же игрушками по–разному, в зависимости от уровня развития игры. Не торопите ребенка. Позвольте детям использовать игрушку так, как им хочется. А если вы хотите играть вместе и научить ребенка новым игровым действиям, то сначала пусть дети покажут вам, как нужно играть. И только после этого вы можете предложить свой вариант игры. Но в этом случае обязательно учитывайте возможности ребенка. Не спешите предлагать то, что требует слишком больших усилий. Пусть ребенок осознает себя в игре умелым и сильным. Ведь пока только игра дает дошкольникам возможность почувствовать равенство со взрослыми. Мы, родители, мечтаем о том, чтобы дети, став взрослыми, превзошли нас, были умнее, сильнее, совершеннее. Поэтому дадим детям возможность пережить радость от успешно выполненного игрового действия. А наградой нам будет гордое восклицание нашего ребенка: «Смотри! У меня получилось, как у папы!»

Хочется предостеречь и от другой ошибочной, но, к сожалению, распространенной реакции на игровые действия детей. Это излишний восторг, постоянное умиление, которое окружает детей в некоторых семьях. Такая атмосфера вредна для становления личности, она тормозит полноценное развитие игровой деятельности. Если вы заметили, что ребенок освоил игровые действия со старыми игрушками, измените замысел игры, предложите более сложное содержание, придумайте новую игровую роль. Вот тогда можно подумать о подарке для ребенка. И пусть новая игрушка поведет малыша вперед, к новым играм, к новому этапу развития.

День рождения! Кто из нас не помнит этих едва ли не самых счастливых дней нашего детства! Ожидание завтрашнего утра, хлопоты мамы на кухне, запах праздничного пирога, много гостей и, конечно, подарки! Но чувство меры нужно и здесь. Родителям необходимо постараться, чтобы радость не переходила в нездоровое возбуждение, интерес к новым игрушкам — в подсчитывание количества подаренных ценностей, а желание получить подарок — в душевную черствость и пустую, холодную требовательность…

Подарок тем дороже, чем дольше о нем мечталось. Пусть дети получат в подарок самую желанную игрушку!

Но часто наша родительская способность и готовность покупать и платить совмещается с «важным» воспитательным умыслом: «Куплю, если…» Педагогам давно известно, что поощрение ребенка не должно носить характера подкупа или обязательства. Однако в повседневной жизни мы часто переходим именно на этот путь: «Вот съешь котлетку, мама даст тебе книжечку. Не ходи гулять — на тебе за это шоколадку». Часто обсуждая будущий подарок, родители говорят: «Если ты будешь хорошим, послушным, я тебе куплю…»

Покупаем и продаем, покупаем и продаем… Родители покупают игрушки, дети продают послушание. Но послушание на полках не лежит. Там только куклы со стеклянными глазами. Игрушки, в которые вдыхает жизнь детская фантазия. Бывает, что послушанию приходит конец с приобретением вещи. А дальше что? Опять идти в магазин? Кончится ли когда–нибудь вообще купля и продажа? Детский мир… Мир? Или только магазин?

Как дарить подарки? Давайте подойдем к этому вопросу еще с одной стороны. Вспомним скорее грустную, чем смешную французскую кинокомедию «Игрушка»: одинокий ребенок среди сказочно богатой коллекции игрушек, ребенок, задаренный всем, что только душе угодно. Одинокий ребенок, жаждущий простого человеческого тепла, жаждущий любви. Пронзительная и высокая нота этого фильма заставляет внимательнее оглянуться на самих себя. Всегда ли мы покупаем детям игрушки, руководствуясь любовью и заботой о них? Не открываются ли то тут, то там наши взрослые проблемы? Подарил дорогую игрушку, потому что обещал взять на рыбалку и не взял, вместо желанной куклы купили меховую собачку, потому что у какой–то там тети Нины, представьте, такая же… Забываем, обманываем, раскаиваемся, проявляем неоправданную жестокость, ищем забвения от собственных неудач и дарим, дарим, дарим игрушки… А дети еще не все понимают, но очень многое чувствуют. «Ишь, подлизывается» — реакция на подарок может быть и такой.

Если вас, уважаемые читатели, все еще волнует вопрос о том, сколько же нужно ребенку игрушек, отвечу вам так: мало. И много, много внимания, терпения, творчества, такта, заботы и любви. Много любви…

…Очень часто нам, взрослым, свойственно, к сожалению, чувство постоянной усталости, мы отдыхаем, но никак не можем отдохнуть, не проходит ощущение напряжения, мы живем в постоянной спешке, постоянно стремимся что–то успеть и не успеваем. За таким ощущением подчас кроются самые разные и серьезные причины. Обычно это сопровождается неосознанным негативным отношением человека к своему времени, он как бы бессознательно хочет освободиться от этого бремени, ждет лучших времен, отвергает свою реальную жизнь, не живет, а только собирается жить. Такое внутреннее состояние взрослых подчас окрашивает и их общение с детьми. В некоторых семьях царит атмосфера постоянной торопливости, все рассчитано, но времени все равно не хватает, дети постоянно слышат: «Давай скорее, быстро ешь, опять остановился, поторопись, не застывай, уже уходим, я побежала, ох, опять опаздываем, скорее, не задерживай меня» — и так ежедневно.

Иногда мы торопим детей по другим причинам — нам хочется, чтобы они скорее стали взрослыми. «Ох, поскорей бы научился сидеть, ходить, говорить, читать, писать…» Ну конечно же, все это будет, но не стоит ли за этим ожидание ребенка завтрашнего? Не отвергаем ли мы сегодняшнюю жизнь, сегодняшний день ребенка, а вместе с этим и его самого? Ведь, когда это долгожданное завтра настало, мы опять ждем нового завтра, очень мало отдавая дань тому, что уже есть сегодня, сейчас… Наш взгляд на ребенка таков, что ребенка как бы еще нет, он только еще будет, еще не знает, а только еще будет знать, еще не может, а только еще когда–то сможет. Такое отношение заставляет нас беспрерывно ждать и торопить.

Может быть, поэтому так много родителей спешащих и торопящих своих детей, может быть, потому мы слишком часто испытываем усталость, что не умеем любить сегодняшний, пусть еще не совершенный, день нашего ребенка и наш собственный день. А может быть, мы еще не прочувствовали всю важность и значимость родительской роли, нет, не только для детей, но и для нас самих, для ощущения полноты и значимости нашей собственной сегодняшней жизни. Ведь любимый труд не мучает, а если и приходит «здоровая» усталость, то отдых особенно приятен, потому что к нему присоединяется глубокое удовлетворение смыслом и значением проделанной работы.

Если ребенок безрадостен, куксится, ничем не может себя занять — это заметно и часто вызывает раздражение и недовольство родителей. Но не каждый понимает, что излишняя подвижность, суетливость, задиристость, обидчивость, бесполезная беготня и возня — это тоже проявление скуки. За этими внешне различающимися формами поведения стоят сходные и весьма глубокие причины.

Действительно, если ребенок скучает, значит, он бессознательно отвергает сегодняшний день и тем самым отвергает себя самого. Это может быть следствием неудовлетворенной потребности ребенка в любви, ласке, внимании. Даже самые заботливые родители не всегда осознают, что эти потребности полностью не удовлетворяются. Ведь нередки случаи преувеличенного внешнего выражения заботливости, внимания к физическому состоянию ребенка при незнании или непонимании его внутреннего мира.

Скука — это всегда внутренняя слабость, пассивность личности, вялость характера. Нередко родители, сами того не желая и не сознавая, «заражают детей болезнью скуки и плохого настроения». Последим за собой: умеем ли мы, несмотря на житейские трудности, неудачи, сохранять дух оптимизма? Доброжелательно ли мы относимся к другим людям, можем ли мы приободрить близких в трудную минуту или способны только осуждать? Как часто мы улыбаемся, шутим, поем? Если ребенок воспитывается в атмосфере жизнерадостности и бодрости, ему не только не бывает скучно, но он растет более здоровым в психическом отношении, более жизне*• стойким и сильным.

Как создать у ребенка ощущение бодрости, заполненности, радости жизни? Наверное, один из лучших способов — создать ребенку — нет, нет! — не материальные, а эмоциональные условия для развития полноценной игры. И нужно для этого немного. Умение наблюдать, умение радоваться, умение увидеть достоинства не только у своего ребенка, но и у его друга, умение доверять, внушать уверенность, умение веселиться, умение прощать и любить… Как овладеть этими умениями? Вряд ли какая–нибудь книга или чей–нибудь совет смогут помочь в этом родителям. Здесь каждый ищет и находит сам. Но, вероятно, важнее всего — ценить, уважать и любить каждый сегодняшний день своего ребенка и каждый день собственной жизни.

Консультация вторая: может ли игра быть лекарством от телесных и душевных недугов? Как использовать игру, когда ребенок заболел?» На эти вопросы вам ответит психолог–консультант А. С. Спиваковская

Как вести себя при заболевании ребенка, можно ли детям играть во время болезни? Это не праздные вопросы, потому что от правильного поведения взрослых у постели заболевшего ребенка, от организации его режима и игр во многом зависят быстрота и полноценность выздоровления.

К психическому состоянию больного ребенка следует относиться с особым вниманием. Существуют некоторые общие правила организации занятий заболевших детей. Подбор игрушек и занятий должен дозироваться в зависимости от течения заболевания и от состояния ребенка. В наиболее тяжелый период болезни врачи рекомендуют постельный режим. Но и в постели ребенок может понемногу играть. Полезно подготовить для ребенка столик, который можно поместить на кровати.

Этот же столик очень удобен для кормления малыша. Не следует заставлять малыша играть. Силы ребенка во время болезни истощены. Позвольте малышам просто подержать игрушки в руках, но не уносите их. Это может огорчить ребенка, вызвать слезы. Интерес к игрушке остался, а вот сил играть нет.

Все игры и занятия должны быть спокойными. Часто бывает, что посреди даже спокойной игры у больного могут начаться капризы, это означает, что ребенок переутомился. Надо уложить его, спокойно поговорить с ним, отвлечь рассказом или почитать.

Особые требования предъявляются к выбору игрушек во время болезни ребенка. Игрушки должны быть небольшими по размеру, легкими и неяркими. Когда вам нездоровится, вы инстинктивно стремитесь оградить себя от избыточных раздражителей: притушить свет, уменьшить громкость звучания телевизора, радиоприемника. То же самое испытывают и дети, только самостоятельно они не могут создать себе необходимые для отдыха нервной системы условия. Яркие и большие игрушки, а также предметы, требующие активных движений, даже если до болезни они были любимыми, следует спрятать. Но если же у ребенка есть особенно любимая кукла или мишка, позвольте ему положить их рядом с собой в постель. Нельзя детям во время болезни давать новые игрушки, действия с которыми вызывают умственное напряжение. Это очень важно, так как специальными исследованиями показано, что во время болезни уровень психического развития ребенка, а значит, и продуктивность его творческой игровой деятельности снижаются. Это хорошо видно на детских рисунках. Во время болезни ребенок начинает рисовать мелко, не раскрашивает рисунок цветными карандашами, а просто проводит карандашом по бумаге. Ни в коем случае не следует пугаться этого и делать поспешные выводы относительно психического состояния ребенка. Если правильное лечение и режим малышу обеспечены, то по мере выздоровления все временно утраченные навыки восстанавливаются.

Количество игрушек должно быть небольшим. Если игрушки разбросаны в беспорядке на постели, это заставляет ребенка вертеться, игрушки падают, ребенок делает попытки подняться или ежеминутно зовет взрослых. Все это утомляет и вас, и ребенка. Поэтому для занятий больного отберите только самое необходимое. Для тех, кто вынужден долго находиться на постельном режиме, очень полезны и удобны игры с магнитами, где фигурки детей и животных, а также одежда и другие детали могут свободно прикрепляться.

Существуют ли какие–то рекомендации по выбору игрушек в зависимости от специфических проявлений болезни? Да, такие рекомендации есть. При некоторых заболеваниях, например ветрянке или диатезах, дети испытывают сильный зуд кожи, а расчесывать ранки никак нельзя. Тут и пригодятся игрушки, которые смогут занять руки ребенка. Полезны игры–самоделки, выкладывание узоров из мозаики, деревянный конструктор. А вот игры с песком и водой надо совершенно исключить.

Детей необходимо отвлекать от фиксирования симптомов болезни. Например, нужно сократить частоту приступов кашля. Для этого ребенок все время должен быть чем–то занят. Увлеченный игрой, он как бы забывает о кашле. Здесь могут быть полезны игры с теплой водой. Сухой воздух раздражает дыхательные пути и может вызвать приступ. А увлажненный воздух, наоборот, благоприятно влияет на дыхательные пути ребенка. Поэтому постарайтесь приготовить для детей ванночку с теплой водой. Пусть малыш пускает кораблики, моет кукол, стирает.

При любом заболевании легких и верхних дыхательных путей нельзя разрешать детям играть на полу, так как малыши сидят скрючившись, на корточках, сжав грудную клетку. При такой позе нарушается кровообращение и вентиляция легких, затрудняется дыхание.

Несколько слов об игре больных детей, длительно находящихся на постельном режиме. Бывает так, что дети на долгие месяцы прикованы к постели, а иногда и на годы. Дети лишены возможности двигаться, играть со сверстниками. Замедляется формирование игровой деятельности, что приводит иногда к существенным перестройкам психического мира и личности ребенка. И здесь могут помочь разумно организованные занятия с ребенком. Как показали специальные исследования, хорошим помощником может быть сказка. Но нужно не только читать, необходимо с помощью специальных игрушек показывать сказку, драматизировать, побуждая детей принимать возможно более активное участие в такой игре. Слушание сказки в значительной степени является мысленной игрой. Такую игру следует всячески поощрять.

Хочется обратить внимание родителей еще на один существенный момент в занятиях детей, длительно находящихся в постели. Необходимо особое внимание уделять действиям и поступкам героев рассказа. Надо, чтобы в процессе игры–драматизации у детей формировались те же качества личности, которые приобретают здоровые дети в ролевой игре. Такая игра может по тем или иным причинам стать средством полноценного психического развития ребенка.

Неоценимую пользу может принести игра и в тех случаях, когда вы столкнулись с проявлением детской нервности. Главное условие преодоления подобных состояний — постоянная работа родителей по созиданию и укреплению всего того, что есть ценного в ребенке, с опорой на положительные стороны его личности. Такая созидательная работа — самое эффективное средство борьбы с отрицательными сторонами личности ребенка. Эти сильные положительные свойства имеются абсолютно у каждого ребенка, но часто бывают скрыты, не проявляются в поведении и остаются не замеченными ни родителями, ни тем более самим ребенком.

Именно поэтому хочется дать родителям конкретные рекомендации по использованию игры для исправления некоторых нежелательных особенностей поведения детей, в которых главные усилия направляются на созидание новых способностей и умений ребенка, помогающих преодолевать трудности.

В главе о детском воображении уже подчеркивалась недопустимость развития фантазий ребенка по линии только словесной, речевой деятельности. Повышенное фантазирование, как правило, связано с отставанием в развитии моторной сферы. Поэтому необходимо привлекать ребенка к подвижным играм с правилами, развивать моторную ловкость в упражнениях на координацию движений и в конструктивных играх. Но ни в коем случае нельзя запрещать детям говорить на тему излюбленных фантазий. Лучше переключите внимание ребенка. Предложите игровой сюжет, но так, чтобы в нем отчетливо выступало правило. С детьми, у которых ускорен темп речевого развития, что, кстати, также может быть признаком нервности, не следует много играть в игры с перевоплощениями в игровые персонажи. Вся игра обязательно должна быть действенной, а не только речевой.

Игра может быть целительным средством при заикании. Родителям полезно свести к минимуму речевое общение с ребенком, но как можно больше уделять ему внимания и тепла в неречевой форме. В доме должна быть совершенно спокойная обстановка, не надо грозно требовать от ребенка медленной речи, следует дружелюбно и мягко попросить малыша не торопиться, четко формулировать вопросы. Полезно обратить внимание на темп речи и четкость произнесения звуков и самим родителям. Заикающийся должен слышать спокойную, лаконичную и четкую речь. Очень полезно использовать игры с наручными куклами — бибабо. Обычно, выполняя роли кукол, дети начинают говорить без толчков, заминок. Большое значение имеет игра для отвлечения от контроля за правильностью речи, который только усиливает заикание. Родителям следует знать: что лучшие результаты лечения заикания в дошкольном возрасте достигаются в процессе игровых занятий, поэтому необходимо использовать все возможности для разнообразных двигательных игр. Здесь полезны игры с мячом, кеглями, ракетками.

У некоторых детей нервность проявляется в виде двигательной растор–моженности. И здесь правильно организованная игра — хороший помощник родителям. Очень полезны детям игры по правилам, причем такие, где двигательная активность контролируется игровой ролью или сюжетом. Специальными исследованиями было показано, что возможность контроля за движениями значительно облегчается в игре. Кроме того, здесь полезно использовать влияние коллективной игры. Оказалось, что выполнение роли часового в ситуации одиночной игры было более сложным, чем в игре со сверстниками. Присутствие партнеров по игре облегчает контроль за своими движениями.

Бывает, что у ребенка со слабой нервной системой укрепляются черты боязливости и робости в игре со сверстниками. Не следует поспешно требовать включения его в группу играющих. Надо только почаще предоставлять возможность играть рядом с детьми, наблюдать за игрой детского коллектива и лишь осторожно и постепенно вводить ребенка в игру. Можно сначала пригласить одного ребенка, с которым уже сложились дружеские отношения. Привыкнув к парной игре, дети легче войдут в играющий коллектив.

Частым проявлением детской нервности являются страхи. В основе любых устойчивых страхов — повышенная общая тревожность ребенка. Игра здесь — лучшее лекарство. Детям со страхами необходимо повышать уверенность в своих силах, самооценку. В этом могут помочь подвижные соревновательные игры. Надо постоянно отмечать успехи и достижения ребенка. «Смотри, каким ты стал ловким, вот как у тебя стало здорово получаться!» Ребенок должен осознавать и чувствовать себя любимым, уважаемым, умным, ловким, сильным.

Специалистам хорошо известно, что при лечении любых форм детской нервности успех достигается не тогда, когда удается устранить тот или иной недостаток, симптом, а тогда, когда удается удовлетворить основные потребности формирующейся личности ребенка, раскрыть перспективы ее развития. Это помогает не только преодолевать уже сложившиеся неблагоприятные формы поведения, но, главное, ликвидировать почву для возникновения новых осложнений развития.

Хочется еще раз подчеркнуть, что главным условием устранения детской нервности является внушение ребенку чувства уверенности, веры в свои силы, в свою способность преодолевать встречающиеся в жизни препятствия.

Играя с ребенком, родителям необходимо постоянно отмечать любой, даже самый незначительный успех малыша. Не забывайте положительно оценить выбор игрушек, удачный сюжет, ловкое игровое действие, вдохновенно разыгранную роль. Не бойтесь такими похвалами избаловать ребенка, помните, что упрямыми и капризными становятся обычно не уверенные в себе дети. Совершенно неверно думать, будто ребенок всегда идет по линии наименьшего сопротивления. Наоборот, он любит преодолевать препятствия, любит демонстрировать себе и другим свою силу. Малыш как бы всегда находится в состоянии соревнования с самим собой. Он добивается определенного, значимого для него места в семье, признания своей ценности и в своих глазах, и в глазах близких для него людей.

Играйте с вашими детьми, постоянно подкрепляйте их естественную потребность к развитию и совершенствованию.

Итак, при лечении нервных детей, прибегая к помощи лекарств и лечебных процедур, не забывайте об игре — самом эффективном методе лечения детской нервности!

Заканчивая разговор об игре как одном из методов гигиены душевной жизни, повторим кратко главные требования здорового психологического климата семьи, поддержанию которого способствует игровая деятельность.

Во–первых, это чувство жизнерадостности и бодрости, которое должно стать постоянным спутником жизни вашего малыша. Специальные эксперименты показали, что невосприимчивость к инфекционным заболеваниям выше у жизнерадостных детей. Атмосфера юмора, шуток, веселья и обязательно игры помогает и взрослым и детям успешнее преодолевать трудности и невзгоды, с которыми всем нам приходится сталкиваться в жизни.

Во–вторых, удовлетворение потребности малыша в любви, ласке и внимании. Не всегда потребности эти удовлетворяются сполна.

В–третьих, для нормального психического развития ребенка у него должно быть ощущение полноты жизни, его день должен быть заполнен увлекательной деятельностью. Но ведь об этом мы все время и говорим. Полноценное развитие детской игры в любом возрасте — залог психического здоровья малыша! Относитесь с нежностью и теплотой к любой выдумке вашего ребенка, ни в коем случае не будьте равнодушными к образам детской фантазии. Внимание и тактичное отношение к детским играм — лучшее выражение любви к ребенку.

Воспитание ребенка — это большая ответственность, большой труд и огромная творческая радость, дающая сознание полезности нашего существования на земле. Хочется пожелать родителям успехов на этом пути. И выразить надежду, что игра станет вашим истинным другом и помощником. Существует множество игр, есть на свете самые разные игрушки, но каждому ребенку важен наполненный любовью взгляд взрослого, тепло и нежность материнских рук.

Пусть для всех нас, родителей, станут близкими слова Януша Корчака: «Воспитатель, который не сковывает, а освобождает, не подавляет, а возносит, не комкает, а формирует, не диктует, а учит, не требует, а спрашивает, переживает вместе с ребенком много вдохновенных минут». Пусть совместная игра с вашим ребенком умножит эти минуты.

Консультация третья: как должны поступать родители, если в поведении ребенка появились отдельные невротические реакции! На этот вопрос отвечает врач–психотерапевт А. И. Захаров

Родители дошкольников порой могут встретиться с такими болезненными нарушениями у детей, как заикание, тики, энурез (недержание мочи).

О заикании, в связи с трудным началом речи, ее неравномерным развитием, известно. Испуги, на которые многие так любят ссылаться, не причина, а один из факторов выявления исходной или приобретенной нервной возбудимости, боязливости, беспокойства наряду со слабостью (чувствительностью) артикулярного (речевого) аппарата. Бывает, что заикание как общее нервное расстройство — следствие тяжелых родов, когда новорожденный не смог из–за удушья сразу закричать, последующих осложнений на мозг при инфекционных заболеваниях, сотрясений и ушибов головного мозга. Косвенно способствует возникновению заикания такой фактор, как чрезмерно быстрый или медленный темп речи родителей. Определенное значение имеет недостаточная контактность, общительность, прежде всего у матерей, которая часто сочетается с внутренней возбудимостью, импульсивностью. Универсальным фактором развития заикания является несоответствие темпа словесных обращений родителей темпу мышления (внутренней речи) ребенка, а часто его темпераменту в целом. Например, быстрая в речи, стремительная в движениях и не способная ждать мать (с холерическим темпераментом) постоянно торопит дочь, не обладающую этим темпераментом. Это вызывает общее нервное перенапряжение у девочки, особенно если речь еще недостаточно отчетлива. Своими запинками, растягиваниями слов ребенок как бы возвращается в свой привычный, но уже поврежденный темп мышления и речи. Или медленная от природы и неразговорчивая мать (с флегматичным темпераментом) непроизвольно ограничивает высокую речевую активность сыновей, не вступая лишний раз в контакт с ними. Тогда преобладают запинки в начале слов, на первых буквах. Ребенок быстро думает, но не может свободно выразить это словами. В рассмотренных ситуациях дочь и сын могут, конечно, поменяться местами и вместо матери, имеющей больший речевой контакт с детьми в первые годы, может находиться отец. Суть не в этом, а в несоответствии обращений и требований психофизиологическим возможностям детей, и прежде всего их темпераменту.

При появлении заикания нельзя фиксировать на нем внимание, поправлять речь, заставлять ребенка говорить «по правилам». Это пока выше его сил. Не нужно спешить с обращением к логопеду, если достаточно отчетливо произносятся звуки. Искусственно задаваемый медленный темп речи может противоречить быстрому темпу мышления ребенка, если он холерик или даже сангвиник, что уже само по себе способно закрепить заикание на неопределенный срок. Главное, критически посмотреть на отношения в семье, собственную речь, привести ее в соответствие с темпом речи ребенка, устранить свою повышенную возбудимость, нетерпение, стремление контролировать каждый его шаг. Избегая чрезмерной интеллектуальной стимуляции, дать ему возможность спонтанно выражать свои мысли и эмоции, быть непосредственным в контактах.

Следует также уделить внимание устранению страхов, если они беспокоят детей, препятствуют развитию общения, любознательности и активности. Необходимо активизировать игровую деятельность, в том числе проводить совместные игры типа кукольных представлений и драматизации историй, сочиненных и пересказанных детьми. «Таблеток от заикания» как таковых не существует. В случаях общей нервной ослабленности (невропатии) и остаточных (после тяжелых родов, заболеваний, сотрясений) нервных явлений медикаменты можно использовать, но обязательно под контролем врача. Выполняя данные рекомендации, вы создаете благоприятные условия для ослабления заикания по мере укрепления защитных сил организма ребенка.

Тики — непроизвольные, помимо воли, подергивания определенных групп мышц, чаще всего лица (частые моргания, наморщивания лба, гримасы, закатывание глазного яблока) или шмыгания носом, издавание звуков типа «кх», кашля, попискивания, равно как и подергивания головой, шеей, плечами. Все это не дурные привычки, а достаточно серьезное болезненное расстройство нервной системы с последующим переходом возбуждения на мышцы. Причины тиков столь же разнообразны, как и заикания. Чаще тики встречаются у подвижных детей с холерическим темпераментом, когда они не могут выразить свою активность. Здесь и чрезмерные ограничения подвижности со стороны строгих, принципиальных и требовательных родителей, и трудность сочетания у детей контрастных черт темперамента родителей, когда один из них — холерик, а другой — флегматик, и многое другое. Как и при заикании, не нужно заставлять детей бороться с тиками, «брать себя в руки», так как тики не подчиняются длительному волевому сдерживанию и постоянный контроль движений, из–за которого как раз они и возникли, способен только фиксировать их.

Энурез — ночное непроизвольное недержание мочи — чаще встречается у детей с флегматическим темпераментом, медлительных, неторопливых, обстоятельных, «копуш», как говорят о них. Причина энурезов — прежде всего чрезмерно интенсивная стимуляция ребенка со стороны родителей, без конца торопящих, подгоняющих и наказывающих за неисполнение их завышенных требований и ожиданий.

Перевозбуждаясь и утомляясь днем, ребенок ночью спит чрезмерно глубоко, как говорят «без задних ног», не ощущая позыва на мочеиспускание. Нельзя скинуть со счетов также недостаточность ухода и эмоционального контакта с детьми в первые годы жизни, раннее помещение в ясли, воспитание у родственников. Не случайно энурез — бич круглосуточных (интернатных) яслей и детских садов.

Об энурезе как болезненном состоянии можно говорить, если непроизвольное недержание мочи бывает чаще, чем раз в неделю после 4 лет. Кроме того, причиной может быть физическое состояние ребенка, и, прежде чем пытаться высаживать ребенка ночью на горшок, надо проанализировать его состояние. Последнее далеко не безразлично для общего психического состояния ребенка, особенно если эта процедура дается ему нелегко и он сопротивляется. Часто случается так, что первопричиной энуреза является именно нарушенный, патологически глубокий сон как проявление нервной ослабленности (невропатии). Поэтому прежде всего нужно укреплять нервную систему детей, а затем постепенно уменьшится и сойдет на нет энурез.

Заикание, тики, энурезы нередко сочетаются или дополняют друг друга. Причинами их возникновения являются: 1) конституциональный фактор — предрасположение (нервность родителей и аналогичные нарушения по родственным линиям); 2) общая нервная ослабленность, а также слабость артикуляторного аппарата при заикании, психомоторной сферы при тиках, нарушенного биоритма сна при энурезе; 3) неравномерность развития — временное ускорение одних психических функций и задержка других; 4) проблемы в эмоциональном развитии — от излишней интеллектуализации воспитания при тиках и заикании, недостатка тепла и ухода при энурезе; 5) психический стресс, обусловленный несоответствием требований и ожиданий родителей темпераменту детей (большей частью сангвинистическому при заикании, холерическому при тиках и флегматическому при энурезе); 6) отсутствие стабилизирующей функции отца в семье (недостаточное участие, отсутствие) или чрезмерная пунктуальность, педантизм и строгость с его стороны; 7) болезненный, непроизвольный характер психомоторных расстройств и их связь с состоянием нервной системы в целом.

При создании благоприятных условий в семье, отсутствии конфликтов, соответствии воспитания реальным психофизиологическим возможностям детей, постепенном укреплении их нервной системы все отмеченные расстройства проходят или заметно уменьшаются к концу дошкольного возраста.

Консультация четвертая: как родители могут помочь своему ребенку преодолеть страхи! Разговор с родителями продолжает врач–психотерапевт А. И. Захаров

В основе большинства страхов в дошкольном возрасте лежит аффективнозаостренное восприятие угрозы для жизни как одного из проявлений инстинкта самосохранения. Боящиеся дети более осторожны и предусмотрительны, более эмоциональны и впечатлительны. Полное отсутствие страхов скорее исключение, чем правило, и может указывать на пониженную эмоциональность, недостаток чувствительности, ослабление инстинкта самосохранения с рас–торможенностью влечений и неуправляемой возбудимостью. Подобные проявления могут быть следствием каких–то серьезных нарушений со стороны мозга или если родители — алкоголики. В последнем случае помимо неустойчивости внимания, разбросанности, непоседливости и возбудимости типична нечувствительность детей к страхам и переживаниям вообще. Чувства этих детей мимолетны, они легко обманывают, лгут, причиняют другим боль и не испытывают даже в более старшем возрасте чувства вины и раскаяния. Большое же количество страхов и, главное, их устойчивость говорят о высокой эмоциональной чувствительности и впечатлительности, нередко повышенной ранимости и беззащитности. К тому же сами родители, особенно матери, испытывают страхи, непроизвольно передают их детям или же чрезмерно тревожатся о воображаемых опасностях, ограничивают контакты, чтение сказок, просмотр телепередач и самостоятельное времяпрепровождение. Многое здесь зависит от отца, его роли в семье, манеры поведения и способности помочь детям в преодолении страхов. Его излишняя Строгость, игнорирование повышенной чувствительности детей, невнимание к душевным запросам усиливают их невротическую, основанную на беспокойстве, привязанность к матери и уже этим способствуют появлению страхов.

Страхи иногда пытаются искоренить любыми способами, не задумываясь об их причинах. Здесь и порицание, и осуждение, и различные виды наказания. Однако это не дает ожидаемых результатов и развивает неуверенность в себе и нерешительность в действиях. В других случаях страхи сознательно игнорируют, но это может вызвать внутреннее ожесточение и потерю веры в отзывчивость других. Безрезультатны и беспрерывные сентенции типа «не бойся», что еще больше фиксирует страхи.

Чтобы помочь ребенку преодолеть страхи, необходимо знать, какие страхи могут испытывать дети, и их возрастные особенности. Обратимся к предшествующему, преддошкольному возрасту. В этот период дети могут испытывать страх одиночества (от 30 до 50% детей); некоторых людей (незнакомых), в том числе пьяных; наказаний; врачей; уколов; боли; высоты (только у мальчиков); неожиданных, внезапных звуков. В младшем дошкольном возрасте страхи незнакомых и наказания незначительны, остальные страхи продолжают иметь место. Возрастают страхи воды (только у мальчиков), закрытого (замкнутого тесного) пространства (вот почему дети так сильно переживают бытовавшую ранее угрозу помещения их в чулан или изолированную комнату), темноты и крови. Следует выделить типичную для возраста триаду страхов одиночества, темноты и замкнутого пространства. Встречаются эти страхи главным образом перед сном, когда ребенок не может заснуть один, без света, в закрытой комнате. В свою очередь, эти страхи связаны с боязнью сказочных персонажей, населяющих воображение впечатлительных детей в темноте.

Не следует отучать от страхов, решительно закрывая дверь и не обращая внимания на плач, беспокойство, мольбы попить, поесть, сходить в туалет. Необходимо найти золотую середину, стараясь не выказывать раздражения, а быть как всегда заботливым. Полезно почитать на ночь нестрашную сказку, рассказать придуманную тут же историю с оптимистическим, победным концом. Все это более действенные меры, чем крики и угрозы, от них ребенок еще дольше не может заснуть.

Какие же сказочные образы способны так интенсивно воздействовать на развивающееся воображение детей? В 2 года это Волк — зубами щелк, способный причинить боль, загрызть, съесть, как Красную Шапочку. На рубеже 2—3 лет дети боятся Бармалея. В 3 года у мальчиков и в 4 года у девочек «монополия на страх» принадлежит образам Бабы Яги и Кощея Бессмертного. Не нужно считать перечисленных персонажей только отрицательными по своему психологическому значению и не читать сказок, где они фигурируют, чтобы предохранить детей от страхов. Знакомство с этими образами как раз необходимо и полезно, подобно прививке от болезни, в нашем случае от чувства беззащитности и излишней доверчивости. Все эти персонажи могут как раз познакомить детей с отрицательными, негативными сторонами взаимоотношений людей, с жестокостью и коварством, бездушием и жадностью, как и опасностью вообще. Вместе с тем жизнеутверждающий настрой сказок, в которых добро одерживает победу над злом, жизнь над смертью, дает возможность показать ребенку, как можно преодолеть возникающие трудности и опасности.

Как раз чаще боятся те дети, родители которых мало читают сказок, не участвуют в играх, зато любят поучать и угрожать, слишком рационально подходят к эмоциональной жизни детей. Наоборот, страхов меньше у тех детей, которым читают разные сказки, предоставляют свободу и самостоятельность в играх. Родители участвуют в этих играх, меняют роли по усмотрению детей. Меньше страхов и там, где нет излишнего беспокойства и чрезмерной опеки со стороны взрослых.

Следует отметить, что в ряде случаев образы Бабы Яги и Кощея, как своеобразная «семейная» пара, представляются своеобразным антиподом родительского тепла, любви и признания.

О том, что это так, говорят следующие фразы, обращенные к матери: «Что ты на меня ругаешься, как Баба Яга», «А ты не превратишься в Бабу Ягу?» Действительно, иногда крикливый голос матери, раздражение и нетерпение, угрозы и наказания, недостаток отзывчивости и доброты напоминают детям этот образ. В свою очередь, отсутствие искренности, нечуткость, эгоизм, строгость и недоступность отца могут ассоциироваться у ребенка с образом Кощея.

Возрастные страхи, к которым принадлежат и страхи сказочных персонажей, в большинстве случаев проходят сами, отражая особенности развивающейся психики, в том числе эмоций и мышления. Как же дети преодолевают страхи?

Вскоре после того как в 2 года появляется образ Волка, начинается неустанная борьба с ним, как одна из форм подчеркнутого в этом возрасте утверждения своего «я». Своего апогея она достигает в игре, когда охотник убивает Волка. Мальчики даже ночью иногда не расстаются с «оружием» — пистолетом, саблей, ружьем, которые защищают их формирующееся чувство «я» от внешних опасностей, собирательным образом которых и является образ Волка. Утвердить себя помогает мальчику и борьба с отцом. Ребенок предлагает отцу «драться на кулаки». Нельзя игнорировать эти предложения, так как в символической форме они могут служить средством «выяснения» отношений с отцом. Следует незаметно подыгрывать, стоя на коленях или лежа на полу. Главное — создать уверенность у детей, что они сильные и бесстрашные и смогут всегда выйти победителями в игре. В отличие от мальчиков девочки в большей степени рассчитывают на прямую помощь отца. «Папа, ты убьешь Волка?» К 3 годам Волк побежден, и ребенок, вспоминая, может произнести: «Помнишь, как меня Волк съел». Вскоре он начинает выходить победителем и во сне, объединяя Волка с собакой: «Снится пес, я его схватил и выбросил через окно», а также может угрожать сам: «Я Волку выбью зубы».

Почти одновременно с появившимся в 3 года страхом Бабы Яги начинается и противоборство с ней: ребенок представляет себя на месте Бабы Яги, воспроизводя ее образ действий и овладевая образом в целом. Именно в этом возрасте дети предлагают родителям: «Давай я буду Бабой Ягой, а ты Змеем Горынычем», «Ты будешь Йвашечкой, а я — Бабой Ягой». Роли здесь задают они сами, и игра позволяет им эмоционально отреагировать на все, что связано со сказочными персонажами, со страхом перед ними. Причем условность игры очевидна и для детей, манипулирующих сказочными образами по своему усмотрению. В подвижных играх много шума, смеха, нарочитых ужасов, особенно когда дети и взрослые прячутся и по очереди пугают друг друга. Ценным как раз и является возможность максимально выразить эмоции не только и даже не столько страха, сколько гнева, агрессивности и враждебности, присущие отрицательным сказочным персонажам. К тому же игра интересна для детей, она захватывает воображение, они — ее творцы и главные герои. После таких эмоциональных игр исчезает внутреннее напряжение, скованность и страх. Уходит ореол необычности, недоступности, таинственности сказочных персонажей. Произошло как бы овладение их чувствами, замыслами, и, побывав в их роли (в «шкуре волка»), ребенок вырабатывает соответствующие навыки защиты, развивает уверенность и решительность в своих действиях и поступках. Тогда уже нет места для страхов, и мальчик 3 лет храбро заявляет: «Я застрелил Бабу Ягу» или: «Ха–ха, я — Баба Яга». Достается на орехи и Кощею, и Змею Горынычу. Последний становится настолько привычным, «своим», «прирученным», что вызывает снисходительное отношение. Более того, начинает проводиться и определенная «воспитательная» работа: «Это хороший дракон, он был плохим, а я его исправил», «Змей Горыныч теперь мой друг». И Баба Яга может стать на время хорошей, «потому что она никого не заколдовала». Только Кощей из–за своей жестокости, безнадежной скупости не поддается изменению, но не вызывает уже страха, хотя остается отрицательным образом в представлении детей. Кроме игры на него есть и еще одна «управа». В 3 года появляется, пока еще неустойчивый, интерес к рисованию, и этим можно воспользоваться, нарисовав схематически Кощея как переплетение линий, образующих контур фигуры. Вскоре дети с гордостью говорят отцу: «Я научился рисовать Кощея, как ты». При этом рисунок затушевывается, зачеркивается, после чего следует утвердительное «он исчез», т. е. растворился, пропал, ушел из сознания. Следует отметить, что «борьба» с Кощеем у детей более успешна при поддержке отца, а с Бабой Ягой — при участии в игре и рисовании матери.

Уже в 3,5 года мальчики (девочки на год позже) в ответ на вопрос, снилось ли им что–нибудь страшное, с уверенностью отвечают: «Я их всех прогнал». Тем самым отрицательные сказочные персонажи перестали действовать, как раньше, на воображение; вызывают только интерес, как все сказки и игра в целом. Гордость за одержанную победу над силами зла звучит в словах «Я сильнее Бармалея», «Я смелый». К 4 годам мальчики и к 5 девочки уже не вспоминают о Бабе Яге, Кощее и Бармалее, ставших, таким образом, «отработанным материалом» в сознании детей.

Помимо рассмотренных страхов есть еще один абстрактный страх или источник беспокойства (тревоги) у младших дошкольников. Это страх «быть никем», т. е. не значить, не представлять никакой ценности, быть как бы пустым местом. Его предпосылкой является страх отсутствия матери в 7 месяцев, когда ребенок начинает осознавать себя как одно целое с ней, испытывая чувство привязанности (единения). И теперь, в 3 года, он боится потерять прежде всего мать, как наиболее эмоционально близкого человека. Поскольку мать и он уже составляют группу, то в более широком контексте это означает и страх потери групповой поддержки, принадлежности к группе, страх остаться одному, в изоляции, как и страх быть отвергнутым со стороны окружающих людей. Поэтому детям в данном возрасте, как ни в каком другом, требуется эмоциональная поддержка, любовь и признание. Иначе отмеченное чувство беспокойства легко превращается в страх (опасения), который сопровождается нередко компенсаторно–заостренной потребностью в признании, стремлением обратить на себя внимание любой ценой. Проявляется это в виде капризов, плача, повышенной обидчивости, неустойчивости настроения, эгоцентрической фиксации на болезненных ощущениях, различных страхах, особенно перед сном, приобретающих к тому же все более устойчивый и выраженный характер. Этим ребенок как бы выражает свое страдание, душевную боль, нереализованную потребность в признании и поддержке, словно говоря: «Пожалейте меня, обратите внимание, поговорите нежно, приласкайте, успокойте». Если вместо этого родители выдерживают принципиальную линию поведения, бескомпромиссны в своих требованиях, слишком сосредоточены на своих проблемах, то налицо риск появления серьезного эмоционального расстройства в виде истерического невроза. Тогда непроизвольно фиксируются неприятные чувства и переживания, болезненные ощущения и страхи, сами чувства выходят из–под контроля, и ребенок начинает любить себя больше, чем других, прежде близких для него лиц. Уменьшается чувство отзывчивости, сострадания, зато болезненно заостряется чувство «я» и потребность признания, что создает трудности во взаимоотношениях со взрослыми и сверстниками. Все это, как и противоречивость чувств, испытываемых к родителям, приводит к появлению постоянного внутреннего напряжения или конфликта. Устранить его, как и помочь детям в целом, можно, только изменив собственное отношение, пока не сформировались патологические черты в их характере.

Как помочь детям, если страхи беспокоят их, вызывают нервозность, искажают поведение? Прежде всего нужно расширить их сферу общения, наполнить жизнь детей жизнерадостными, позитивными переживаниями. Главное — действовать: совместные походы, экскурсии, посещения кукольных представлений, концертов, аттракционов, езда на велосипеде, катание на коньках, лыжах, санках, в том числе с горок, разнообразные игры с мячом, кеглями и т. д. Нужно отказаться и от чрезмерной принципиальности в отношениях с детьми, постоянного беспокойства по поводу возможных несчастий, неудач, ошибок, что нередко способствует их внушению. Все это способно привести к большему эффекту, чем назначение успокаивающих средств и односторонне понимаемого «лечебно–охранительного» режима как тотальных запретов и устранения всякой активности.

Больше активности, движений, эмоций, разнообразия в жизни, постепенного приучения к преодолению препятствий, равно как и похвал, одобрений, собственного примера!

И мы, врачи–психотерапевты, используем для преодоления страхов все те же игры и радости, которые есть в изобилии у здоровых, общительных и жизнерадостных ребят. Подобно им, мы играем в игры, в которые играли и еще играют некоторые дети, — пятнашки, прятки, казаки–разбойники, устраиваем «сражения», стрельбу из лука, фехтование на детских саблях, придумываем поочередно с детьми различные «страшные» истории и совместно разыгрываем их в группе сверстников. Всем этим ребенок возвращается в свое детство с его эмоциональностью, жизнерадостностью, озорством и проказами.