В первый день битвы при Кустоцце, 24 июля 1848 года, а полсотни солдат одного из наших пехотных полков, посланных на возвышенность, чтобы захватить одиноко стоящий там дом, внезапно подверглись нападению со стороны двух рот австрийцев. Под градом пуль наши едва успели укрыться в доме и кое-как забаррикадировать дверь, оставив на поле боя несколько человек убитыми и ранеными. Загородив вход, они бросились к окнам первого и второго этажа и открыли частый огонь по нападающим, которые, развернувшись полукругом и мало-помалу продвигаясь вперед, отвечали не менее сильным огнем. Полсотней итальянских солдат командовали два младших офицера и капитан, высокий старик, худощавый и строгий, с совершенно седыми усами и бородой. С ними был также барабанщик, мальчик с острова Сардиния, маленького роста, с лицом оливкового цвета и с глубоко сидящими черными сверкающими глазами. Ему уже исполнилось четырнадцать лет, но на вид с трудом можно было дать двенадцать.

Капитан руководил обороной из комнаты второго этажа. Слова команды раздавались как пистолетные выстрелы, а на железном лице его не отражалось ни малейшего признака волнения. Барабанщик, немного бледный, но твердо держась на ногах, влез на стол и, придерживаясь за стенку, вытягивал шею, пытаясь увидеть, что же делается за окном. Сквозь дым, стелющийся по полям, он различал медленно продвигающиеся вперед белые австрийские мундиры.

Задняя стена дома возвышалась над обрывистым склоном, и в ней было только одно небольшое окошечко под самой крышей. Поэтому австрийцы не угрожали с этой стороны и путь по склону оставался свободным. Под огнем находились только фасад и две боковые стены дома.

Но этот огонь был ужасен, — град свинцовых пуль полосовал стены и крошил черепицу, а внутри дома разбивал потолки, мебель, оконные рамы и створки дверей, так что по комнатам летали щепки, тучи известки и осколки посуды и стекол.

Пули свистели, отскакивали и всё ломали с треском, от которого, казалось, мог лопнуть череп. Время от времени какой-нибудь солдат, стрелявший из окна, падал на пол, и его оттаскивали в сторону. Некоторые бродили по комнатам, шатаясь, зажимая раны руками. В кухне уже лежал один убитый с простреленным лбом. А полукруг врагов всё суживался и суживался.

Вдруг увидели, как на лице капитана, до сих пор совершенно бесстрастном, появилось выражение тревоги; он большими шагами вышел из комнаты, в сопровождении сержанта. Через три минуту сержант прибежал обратно и позвал барабанщика, сделав ему знак идти за собой. Мальчик бегом поднялся вслед за ним по деревянной лестнице и оказался на пустом чердаке. Здесь, у слухового окна, стоял капитан и писал что-то карандашом на листке бумаги. У ног его, на полу, лежала веревка.

Капитан сложил записку и, посмотрев прямо в зрачки мальчика своими серыми и холодными глазами, отрывисто сказал:

— Барабанщик!

Барабанщик поднял руку к козырьку.

— Ты смелый?

Глаза мальчика засверкали:

— Да, синьор капитан.

— Видишь ли ты там, — сказал капитан, подводя его к окошечку, — на равнине, недалеко от домов Виллафранки[24]отблески штыков? Это наши. Они не двигаются. Возьми эту записку, спустись по веревке из окна, скатись по обрыву, беги через поля, доберись до наших и передай записку первому же офицеру, которого встретишь. Сними и брось здесь ремень и ранец.

Барабанщик снял ремень и ранец, спрятал записку в нагрудный карман. Сержант выбросил за окно веревку, а капитан помог мальчику вылезти из окошка.

— Слушай, — сказал он ему, — жизнь всего подразделения зависит от своего мужества и твоих ног.

— Будьте спокойны, синьор капитан, — ответил мальчик, уже вися на веревке.

— Пригибайся к земле, пока будешь бежать по склону, — прибавил капитан, помогая сержанту держать веревку.

— Не беспокойтесь, синьор капитан.

— Ну, с богом.

Через несколько мгновений маленький барабанщик был уже на земле; сержант поднял веревку и ушел, а капитан бросился к окошку и увидел, что мальчик несется вниз по склону.

Он уже стал надеяться, что барабанщику удастся пробежать незамеченным, как вдруг впереди и позади бегущего поднялись с земли пять-шесть облачков пыли; это значило, что австрийцы увидели мальчика и начали стрелять в него с вершины холма. Пули взрывали землю и поднимали эти облачка пыли, но мальчик продолжал бежать. Вдруг он упал.

— Убит! — воскликнул капитан, сжав кулаки.

Но не успел он произнести это слово, как увидел, что мальчик поднимается. «Ах, он только упал!» — сказал себе капитан и вздохнул свободнее. Действительно, маленький барабанщик побежал дальше, несясь во весь дух, но прихрамывая. «Он повредил себе ногу», — подумал капитан. Облачка пыли Снова стали подниматься с земли, но всё дальше и дальше от бегущего. Он был уже вне опасности. У капитана вырвался крик торжества, но он продолжал с волнением следить глазами за мальчиком, потому что тут было дорого каждое мгновенье: если записка не будет доставлена в ближайшие же минуты, то или все его солдаты падут смертью храбрых, или ему придется сдаться в плен вместе с ними. Мальчик некоторое время бежал во весь дух, потом, прихрамывая, замедлил шаги, потом снова побежал, но всё медленней и медленней, то и дело спотыкаясь.

«Его, должно быть, задела пуля», — подумал капитан. Он следил теперь за каждым движением мальчика и подбодрял его криками, как будто тот мог его услышать. Горящими глазами он измерял расстояние между бегущим барабанщиком и далеким блеском оружия, которое виднелось там, вдали, на равнине, среди позолоченных солнцем полей пшеницы. В то ж время он прислушивался к свисту и трескотне пуль внизу, комнатах, к гневным и повелительным крикам офицеров и сержантам, к громким стонам раненых, к стуку падающей мебели и обломков.

— Вперед! Смелее! — кричал он, следя глазами за бегущим вдали барабанщиком. — Скорее! Беги! Черт возьми, он остановился! Нет, побежал дальше.

Офицер, запыхавшись, поднялся на чердак и доложил, что враг, не прекращая огня, выбросил белый флаг, требуя, очевидно, переговоров о сдаче.

— Не отвечать им! — гаркнул капитан, не спуская глаз мальчика, который был уже на равнине, но не бежал, а с трудом тащился вперед.

— Да беги же, беги! — повторял капитан, стиснув зубы кулаки, — собери последние силы, умри, несчастный, но беги!

Вдруг он разразился проклятиями:

— А, негодяй, трус, он сел!

Действительно, мальчик, голова которого до тех пор возвышалась над пшеничным полем, вдруг пропал из виду, как будто упал. Но мгновение спустя голова его показалась снова. Наконец он добежал до кустарника и исчез из глаз.

Капитан бросился вниз. Здесь, под градом пуль, продолжалась оборона. Комнаты были полны раненых; некоторые и них, шатаясь, держались за мебель; на стенах и полу был следы крови. Правая рука лейтенанта была пробита пулей. Дым и пыль ослепляли.

— Мужайтесь, — закричал капитан, — держитесь на своих постах! Подкрепление близко! Продержитесь еще немножко!

Австрийцы тем временем подошли еще ближе; уже можно было различить в дыму их искаженные лица, и в грохоте перестрелки слышно было, как они выкрикивали ругательства, требовали сдачи и грозили поджечь дом.

Огонь со стороны обороняющихся всё ослабевал, на лицах появилось уныние, невозможно было продолжать оборону. Вдруг выстрелы австрийцев на минуту приостановились, и громкий голос выкрикнул, сначала по-немецки, а потом по-итальянски:

— Сдавайтесь!

— Нет! — заревел стоявший у окна капитан.

И с обеих сторон снова начался еще более сильный и жестокий огонь.

Еще несколько солдат упало. Роковая развязка была неминуема.

— Не сдадимся! Не сдадимся! — отрывисто, сквозь зубы кричал капитан, носясь по комнатам и судорожно сжимая в руке саблю.

Но в этот момент сержант, сбежавший с чердака, закричал во всю силу своих легких:

— Подкрепление!

— Подкрепление! — радостно подхватил капитан.

При этом крике все — здоровые, раненые, сержанты, офицеры — бросились к окнам, и оборона возобновилась с новой силой.

Через несколько минут в рядах противника почувствовалась сначала некоторая неуверенность, а потом и признаки беспорядка. Тогда капитан спешно собрал небольшой отряд в комнате первого этажа, чтобы сделать вылазку и броситься на врага в штыки. Потом он опять побежал наверх. Едва он успел подняться, как послышался бешеный топот и громовое «ура», и стоявшие у окна увидели, что к ним летят двурогие шапки итальянских карабинеров, целый эскадрон, несущийся во весь опор. Сверкающие как молния клинки рассекали воздух и падали на головы, плечи и спины противника.

Тогда наш отряд, оголив шашки, бросился на улицу.

Враг дрогнул, смешался и отступил.

Участок был очищен, дом свободен, и два батальона итальянской пехоты заняли возвышенность.

Капитан с оставшимися в живых солдатами вернулся в свой полк, принял участие в дальнейшем бою и во время последней штыковой атаки был легко ранен в левую руку отскочившей рикошетом пулей.

Этот день закончился нашей полной победой. Но на следующий день итальянцы, несмотря на геройское сопротивление, не смогли справиться с превосходящими силами австрийцев и утром двадцать шестого числа вынуждены были отступить по направлению к реке Минчо.

Наш капитан, хотя и раненый, шел вместе со своими усталыми и молчаливыми солдатами. Добравшись к вечеру до го рода Гойто, на реке Минчо, он сразу же стал справляться о своем лейтенанте, которому раздробило руку и которого походный госпиталь еще раньше должен был доставить в Гойто. Еще указали на церковь, где спешно расположился полевой госпиталь. Капитан направился туда. Церковь была полна ранеными которые лежали в два ряда на койках и матрацах, брошенных на пол. Два врача и санитары тревожно переходили от одного к другому, и отовсюду неслись приглушенные крики и стоны.

Войдя, капитан остановился и стал осматриваться, ища своего офицера.

Вдруг он услышал, как совсем близко кто-то позвал его слабым голосом:

— Синьор капитан!

Он обернулся: это был маленький барабанщик. Он лежал на койке, покрытый грубой оконной занавеской в красную и белую клетку. Руки его лежали поверх этого одеяла, он казался побледневшим и похудевшим, но его глаза сверкали, как черные алмазы.

— Ты здесь? — удивился капитан. — Молодец, ты выполнил свой долг.

— Я сделал всё, что мог, — ответил маленький барабанщик.

— Так ты ранен, — продолжал капитан, окидывая взглядом соседние койки: не лежит ли поблизости его лейтенант.

— Что же делать, — продолжал мальчик. Гордость и радость оттого, что он в первый раз был ранен, придавали ему смелости, иначе он никогда не решился бы разговаривать с самим капитаном. — Я долго бежал согнувшись, но вдруг они меня увидели. Я прибежал бы на двадцать минут раньше, если бы они в меня не попали. Хорошо еще, что я сразу же встретил капитана из главного штаба, которому и передал записку. Но трудно мне было бежать после этой вражеской ласки. Я умирал от жажды, боялся, что не добегу, плакал от гнева при мысли, что из-за каждой лишней минуты запоздания люди, один за другим, расстаются с жизнью. Но всё равно, я сделал всё, что мог. Я доволен. Но разрешите вам сказать, синьор капитан, что у вас на руке кровь.

Действительно, ладонь капитана была плохо перевязана, и с пальцев его руки капля за каплей стекала кровь.

— Разрешите мне потуже затянуть вам повязку, синьор капитан. Дайте мне вашу руку.

Капитан дал ему свою левую руку, а правую протянул, чтобы помочь мальчику развязать на повязке узел и затянуть покрепче, но мальчик, едва поднявшись с подушки, побледнел и должен был снова опустить на нее голову.

— Довольно, довольно, — сказал капитан, посмотрев на него и отнимая свою перевязанную руку. — Тебе надо думать о себе самом, а не о других; даже пустяки, если на них не обратить внимания, могут принять плохой оборот.

Мальчик покачал головой.

— Но ты, — продолжал капитан, пристально всматриваясь в него, — ты, должно быть, потерял много крови, если так ослабел.

— Потерял много крови… — произнес мальчик с улыбкой, — не только крови, вот смотрите, — И одним жестом он сбросил с себя одеяло.

Капитан сделал шаг назад. Левая нога мальчика была ампутирована выше колена, и обрубок был перевязан окровавленными тряпками.

В этот момент к ним подошел военный врач, маленький и толстый, в одной жилетке.

— Ах, синьор капитан, — быстро проговорил он, указывая глазами на мальчика, — вот прискорбный случай: мы эту ногу вылечили бы в мгновение ока, если бы этот сумасшедший мальчишка не разбередил так рану; а тут началось воспаление… И вот пришлось отнять ему ногу. Но он — храбрый мальчик, уж поверьте мне… Во время операции — ни одной слезы, ни одного крика! Оперируя его, я гордился, что это итальянский мальчик, честное слово! Он хорошей породы, черт возьми!

И доктор побежал дальше.

Капитан нахмурил свои густые белые брови и, внимательно глядя на мальчика, снова покрыл его одеялом; потом, медленно, почти бессознательно и не отрывая от раненого глаз, подняв руку и снял свое кепи.

— Синьор капитан! — закричал изумленный мальчик. — Что вы делаете, синьор капитан? передо мной!

И тогда этот грубый солдат, который никогда не сказал ни одного мягкого слова своим подчиненным, произнес невыразимо взволнованным и нежным голосом:

— Я только капитан, а ты, ты — герой.

Потом он опустился на колени перед койкой и прижал мальчика к своему сердцу.