Возьмем за точку отсчета не милость, а истину.

I.

Клайв Степлз Льюис пишет (по другому поводу), что если в кресле лежит невидимая кошка, оно покажется пустым, но если оно кажется пустым, это не значит, что в нем — кошка. Читая мемуары и думая о них, я это вспоминаю.

Читают и думают о них многие. Только и слышишь:"Какой ужас! Какая злоба! Какая зависть!"Или:"Здорово! Наконец‑то правда, а не мифы". Самый простой вариант — возмущаться, когда беспощадно пишут о"твоих", восхищаться — когда о"чужих". Но не сводится же все к морали соловьевского готтентота. Способны же мы на минимальную справедливость. Или нет?

Сейчас я хочу поговорить не вообще о мемуарах, а о мемуарах беспощадных. Призывать к милости я здесь не буду. Недавно человек, которого можно назвать исповедником, удивлялся, откуда я взяла, что"плохих"надо щадить. Оказалось, как обычно бывает, что любовь к ним лучше всего проявится именно в беспощадности. Совсем не призывать к милости к падшим (напомнив, что все мы — падшие) очень уж трудно, но постараюсь удержаться.

Возьмем за точку отсчета не милость, а истину. Надеюсь, не надо доказывать, что советское время было страшным. Эпоха — не явление природы, ее создают люди. Когда искренне пишешь о страшном времени, многие окажутся страшными. Да и не о нем — такие вещи действительно изживаются поколения за три. (Я думаю, что они вообще не изживаются, если кто‑то не пересечет их, взяв зло на себя, но это другой разговор.)

Недавно я перечитывала"Вторую книгу"Надежды Яковлевны Мандельштам. Лет двадцать пять назад многие ей ужасались, ужасалась и я. Вероятно, ужас мой вызывали две причины: меня заражало чужое мнение, но это стократно усиливалось тем, что я панически боялась властных женщин. Один из бесчисленных плюсов старости в том, что я больше их не боюсь; и книга мне понравилась.

Какая все‑таки радость — чей‑то ум, тем более — мудрость! Надежда Яковлевна очень умна и гораздо мудрее, чем я думала. О времени — что она особенного пишет? Разве мы не знаем, что в писательских и т. п. домах"шел убогий и похабный пир"или что"не мешает подумать, какие нужны были качества, чтобы выдвинуться в 20–е и 30–е годы"? Я жила в этой среде и на таком уровне возразить не могла бы. Неожиданны скорее мысли, которые я забыла или не заметила:"В большом и малом единственное оправдание советских людей — то, что они психически больны". Есть у нее и свойства, вообще подрывающие беспощадность — жалость и смирение. Вот, например:"Господи, что я знала тогда, если я и сейчас ничего не знаю!";"Единственное человеческое чувство, скрашивающее жизнь, — жалость к людям".

Может, я ошибаюсь, но мне кажется, что при такой мудрости она бы не обиделась, прочитав мемуары о себе. Если это просто вранье — наверное, так и сказала бы. А если сравнительно верное описание какого‑то среза их жизни — согласилась бы или посмеялась. Да и Ахматова не обиделась бы на ее мемуары, увидев себя среди прочего беспомощной и смешной. Неужели ей нужна была кукла или икона? Другое дело — статьи, где она просто предмет. Пишет так иногда и Надежда Яковлевна, словно данный человек — не человек, боли испытать не может. Поневоле вспомнишь отца Брауна, когда он говорит, что людей нельзя описывать извне. А кто бывал внутри? Он да такие же существа, сочетающие мудрость с простотой.

Тогда, конечно, лучше совсем не писать о действительно живших людях, даже прикрываясь"романом с ключом". Но это можно запретить только себе, извне — описывают, пытаясь что‑то еще угадать. Предположим для краткости, что пишут честно. И тут начинается кошка. Если писать честно, как бы по истине, получится страшновато; но если получилось страшновато, это не значит, что все — по истине. Пропадет то, о чем говорил Пушкин, и не только у великих. Лариса Миллер хорошо говорит об этом в своей недавней книге. Пропадет и бесконечно много неизвестных нам слоев. Вот"похабные пиры"… Но если ты рядом жил, сколько еще вспоминаешь, сколько не знаешь! Здесь остановлюсь, дальше — призыв к милости.

Очень редко решают дело так, как Владимир Илюшенко ("Попытка философии","Континент"№ 95). Рассказав об очень узнаваемых и неприятных женщинах, одна из которых довела до тюрьмы и бросила его дядю, он пишет:"Все, что я нагородил здесь, вряд ли есть Истина, ибо Истина неописуема и неизреченна /…/ Муху, и даже в особенности тетю Муху, потому что я помню ее страдальческие глаза. Мне жаль Нику, которую зачем‑то прозвали Шварце Маус, /…/ Мне жаль всех, /…/"

Меня настолько это тронуло, что я бы тут и закончила, но долгий опыт подсказывает мне, что люди читают плохо. Спасибо, если начнут спорить именно с тем, что я пишу. Чаще бывает, как у того же отца Брауна. Он объяснял–объяснял, собеседник все понял иначе, и бедный патер воскликнул:"Вот что получается, когда заговоришь о серьезных вещах! Просто хоть не говори. /…/ Один человек — настоящий, двуногий — сказал мне:"Я верю в Святого Духа лишь в духовном смысле". Я его, конечно, спросил:"А как же еще можно в Него верить?" — а он решил, что я сказал ему, будто верю только в эволюцию или в этическое единомыслие или еще какую чушь".

В данном случае легче всего решить, что я не щажу людей, худо бедно выдвинувшихся при советской власти, или оправдываю то время. Как раз наоборот. Хотя точнее сказать, что я этих людей жалею, и не умозрительно, я видела плату.

II.

Только я все это написала, как мне позвонила приятельница и сказала, что в"Ex‑Libris"такая статья о Наймане, у него такая книжка! Дожидаясь статьи, поскольку я сейчас больна, поставила римские цифры. Заранее представляю, что пишет Анатолий Генрихович и умно, и беспощадно. Хотя — или потому что — мы дружили много лет, я чуть не треснула, прочитав в 1989 году в"Новом мире"проходную фразу о себе. Обиделась — будет неверно; мне было больно и я удивилась. Наверное, лучше предупреждать, да и проверишь заодно. Теперь оказывается, что это происшествие поможет мне купировать почти неизбежную и неосознанную предвзятость, когда пишешь о человеке, с которым ты общался по–человечески. Правда, он сделал удивительную вещь: я сказала ему о вышеупомянутых чувствах, мы даже спорили немного, и он попросил прощения.

Растерялась я оттого, что статью написал Виктор Топоров (отчества я не знаю и потому пишу не совсем вежливо). Я читала другие его статьи и замечала, что никакой пощады вполне живым людям в них нет. Конечно, это его дело; слава Богу, он не обещал того, что обещают люди верующие. Но осуждать других за беспощадность он не может, вышел бы готтентот. Пишу, еще не зная, что у него, очень уж волнуюсь, это крайне важно. Сколько нам это будет сходить! Никто не давит, можно и догадаться, что ужас советской власти — именно в беспощадности. И пока беспощадность есть, мы не свободны, да и не живы.

Наконец статью принесли, ничего особенного я в ней не нашла. Обычный тон, как о противном предмете, — так пишут очень многие. Есть верное, есть неверное, но я, естественно, вполне могу ошибиться. Приведу по одному примеру. Натяжка:"тонкая душевная организация" — А. Г., мне кажется, над собой смеется. Насчет крещения, смывающего грехи,  - вернее, чем автор думает; христиане верят, что смывает, но ненадолго, потом неправда и немилость вменяются гораздо серьезней, а может — тогда только и вменяются. Пламенный голос отца Михаила Ардова, который защищал того, кого бьют, здесь не слышен, это уже — просто суд, а всякий суд, скажем так, неприятен и недостоверен.

Однако самое поразительное — не это. Предположим (знать я не могу), что Анатолий Генрихович больше других повторяет"дикое слово", но все‑таки и без него оно у нас звучит постоянно. Когда несколько поколений превращают в предметы, это самая естественная (не"лучшая") реакция. Но очень мало кому это вменяется! Удивительно все‑таки похоже на христианскую судьбу, что Анатолию Генриховичу не спустили. У Бродского были разные черты, у Венедикта Ерофеева тоже, но попробуй скажи. Если дело в том, что очень уж явственно у них"другое", о котором говорил Пушкин, — хорошо, попробуйте погоревать о ячестве и беспощадности каких‑нибудь ваших знакомых. Слава Богу, если попадется не церковный собеседник, а то и к милости призовут — еще бы, классические признаки самоцентризма обличать нельзя! Поэтому сейчас может возникнуть"эффект Клинтона", который — не только в жалости и не только в"судьи кто". Нам — этот эффект, Толе — печальная честь.

Здесь не надо гадать, что возразят, много раз слышала:"Как, вы не возмущены? Нет. Посмотрите…"Поскольку на сей раз обидели не меня, хоть не скажут:"Где ваш юмор?"(церковный вариант — "ваше смирение"). Господи, Господи…

Оп.: Независимая газета, 25 июн. 1999. С. 12 (Кулиса, #12)/