Довольно давно, в страшные 70–е годы, новообращенные христиане взяли откуда‑то странную поговорку:"Одиннадцатая заповедь – умей вертеться". В стране, где нет ни закона, ни еды, она понятна, но раньше – скажем, в 30–х, когда зтих необходимых вещей тоже не было, – христиане тем и отличались, что вертеться не умели, а главное, не хотели и тому же учили внуков. Те, кого помню я, – интеллигенты и крестьяне. Может быть, к 70–м их просто не осталось? Как бы то ни было, интеллигент отверг бы такую заповедь, а бойкий крестьянин – принял бы, хорошо зная, что это не по–Божески. Тихий крестьянин (конечно, их, как и вробще таких людей, было очень мало) положился бы на Бога.

Сейчас я ездила в Оксфорд и думала по приезде рассказать об Англии и о самой конференции, которую организовало Содружество Св. Албания и Преп. Сергия. Но все, что я хотела описать: парк с оленями за колледжем Св. Магдалины, цветущие деревья, седые колледжи и соборы, – давно и гораздо лучше описали Ивлин Во, Льюис, Вудхауз, если не считать поэтов. Говорить о богословских докладах я толком не смогла бы, пусть говорят богословы. Говорить о спорах – есть у нас revival (то есть духовное возрождение) или нет – очень трудно. В одном смысле – есть, в другом смысле – нет. Тут мы подходим к нашей теме.

Нет его хотя бы в том смысле, что верующие люди почти всегда остаются совершенно мирскими. Можно сказать, они служат двум господам; можно – что они идут не по воде, а по земле; притч много, и немалая часть – именно об этом. Поскольку Евангелие чаще всего воспринимают аллегорически (называя это"духовно"), казалось бы: ну и что? Иначе нельзя, не выживешь. Молится человек, есть у него антеннка к небу – и ладно. Большинство верующих людей так и существуют, в любой конфессии. Бог милостив, а мы – немощны.

Стыдно писать такие трюизмы. Конечно, Бог невероятно милостив, а мы невероятно немощны. Конечно, Он, как идеальный родитель, вытягивает блудного сына, даже если тот не пришел к Нему, а просто где‑то лежит, разбитый и голодный. Это – другое дело или, если хотите, другая сторона одного дела. Христианин не только блудный сын, но и друг, о котором говорит Христос.

По этим друзьям судят о Его церкви. Честертон писал, что против христианства только одно свидетельство – христиане. И вот сейчас, в Англии, я видела: там это помнят. Да, наверное, многие лицемерят – но у нас‑то притворяются"крутыми"! В"Алгебре совести"Владимир Лефевр дает две системы поведения: в первой неправда и жестокость запрещены, а во второй вполне хороши, оправданы целью. Внутри каждой системы есть герои и не–герои, но верят они в одно и то же, одного и того же стыдятся. Лефевр проводил опыты в американском магазине. Если заорал американский продавец, он считает это срывом и стыдится. Наш, хоть бы он до отъезда причислял себя к элите какой‑нибудь, стыдится, если уступил.

Вот главное, чем мы сейчас больны, а"они" – все‑таки нет. За долгие века вошло там в состав костей уважение к чужой свободе, почтение к личности, отвращение к грубости, подозрительность к бойкости. Снова скажу, часто это внешнее, но и то легче. Просто легче жить — скажем, на улице. А для христиан, когда это должно быть внутренним, соблазна меньше. Наверное, даже теперь, когда это упорно разбивали и"справа", и"слева", и снизу, детей стесняются прямо учить:"Умей вертеться".

Мне надо было говорить об английских апологетах в нынешней России. Пришлось признаться, что Льюис, которого считают лучшим в ХХ веке, у нас воспринимается странно. Суровый моралист стал скорее всего знаком принадлежности к некоему кругу, которым одни гордятся, другие – гнушаются. Одна женщина при своем ребенке радостно говорила мне, что достала для него сказки Нарнии, не подозревая, что это слово перечеркивает Льюиса целиком. О Толкине стыдно и вспомнить! Мало того, что его превратили в военную игру, – почти никто не видит, что он всерьез просит не надевать кольца.

Может быть, лучше проймут людей Дороти Сэйерс с ее прямым вызовом или юродивый Честертон? Их хоть отвергнуть легче, дикие какие‑то. Кроме того, Честертон действует далеко не только на разум. Как музыка или живопись, он просачивается в сердца и утробы не всегда, но часто. Правда, едва ли не лучше сделает это Вудхауз. Если ты не насквозь прочерствел, ты, читая его, попадешь в райский сад доброго ребенка. Англичане смеялись, но вполне понимали, когда мы говорили им, что нужнее всего здесь, у нас, – чистый сердцем Вудхауз и алчущий правды Исайя Берлин, который христианином не был.

Смотрите, как странно! Один из нас в Вестминстерском аббатстве совершенно искренне говорил о"сокровищах православия — кротости, терпении, смирении". Помню, католический священник назвал все это, прибавив райскую красоту,"Иоанновым сокровищем", которым не очень богаты"люди Петра"; а другой, потупее, как‑то сказал, что православие годится только детям и старикам, вознеся нашу бедную конфессию едва ли не выше, чем первый. Всё это правда. Моя крестная сияла в мире именно этим и англичанкой не была, хотя очень любила читать вместе со мной английские детские книги. Федотов – свободный, непредвзятый Федотов – несколько раз пишет о том, что христианство именно так преломилось здесь, у нас, еще в самом начале; видимо, и удар пришелся по самому главному, далеко не только"при Советах", намного раньше. Нас давно учат быть беспощадными и оборотистыми. Раньше это уравновешивалось очень малым остатком, видным снаружи. В советское время он был виден только изнутри. Конечно, есть он и сейчас, без него бы мир не стоял, но он еще меньше заметен – не больше, а меньше, вот вам и revival!

Чем браниться между собой, лучше бы всякому, кто об этом помнит, повторить остальным: блаженны те, кто назван так в Евангелии, а не бойкие, ушлые, шустрые, крутые. Это мирские, тупиковые способы жизни. В Ветхом Завете и то можно прочитать, что ни к чему хорошему они не ведут, даже к счастью (Пс 36 и 72). Но там речь идет о"нечестивых", а тут что? Два слоя, реальной жизни и"духовной"? Особенно страшно за детей. Опять одни уйдут из Церкви, другие — привыкнут к двоемыслию. На все это у нас уже нет ни времени, ни права.