Платон и его эпоха. К 2400-летию со дня рождения

«Платон и его эпоха. К 2400-летию со дня рождения» (М.: Наука, 1979) — советский сборник работ о Платоне, интересный участием классиков русской христианской мысли — и классиков изучения античной философии — Алексея Лосева и Сергея Аверинцева, притом одна из статей посвящена присутствию Платона в русской религиозной мысли и содержит упоминание Лосева, что придает сборнику своеобразную рефлексивность. Интересные и другие представленные здесь работы:

Предисловие
А. Ф. Лосев. Платоновский объективный идеализм и его трагическая судьба
A. А. Тахо-Годи. Миф у Платона как действительное и воображаемое
С. С. Аверинцев. Неоплатонизм перед лицом платоновой критики мифопоэтического мышления
П. П. Гайденко. Обоснование научного знания в философии Платона
И. Д. Рожанский. Платон и современная физика
B. П. Яйленко. Платоновская теория основания полиса и эллинская колонизационная практика
Р. Б. Евдокимов. Должностные лица в идеальном государстве платоновых «Законов»
А. И. Абрамов. Оценка философии Платона в русской идеалистической философии
Ф. X. Кессиди. Изучение философии Платона в СССР
С. С. Аревшатян. Платон в древнеармянских переводах
Т. В. Васильева. Беседа о логосе в платоновском «Теэтете» (201 с-210 d)
Ю. М. Каган. Платон и слова, обозначающие свет и темноту

Открывающая сборник работа Лосева носит остро актуальный политический характер: сложно не видеть в ней некий комментарий к судьбам СССР, но и помимо этого она рассматривает один из важнейших сюжетов политической философии:

«Платон в конце жизни и сам уже переставал надеяться на свой идеальный мир. Интересная вещь: в «Законах» совершенно отсутствует всякое учение об идеях и даже отсутствует Сократ, этот постоянный ведущий собеседник во многих его диалогах. «Законы» производят впечатление глубочайшего отчаяния философа осуществить свой объективный идеализм гуманными и достаточно идеальными методами. Вместо этого Платон проповедует здесь в буквальном смысле слова абсолютистски-полицейское, железно-тоталитарное государство с неимоверно строгим законодательством, с запретом всяких свобод, с прославлением якобы неподвижной в течение 10 тыс. лет египетской практики. Жестокость наказаний за малейшие преступления, которая характеризует всю законодательную и исполнительную практику учреждаемого Платоном «идеального» правительства, превышает все те жесточайшие режимы, которые мы знаем в истории.»

«Настоящая трагедия, самая «лучшая», самая «истинная» и самая «прекрасная», — это тот идеальный строй, который он создает в своей последней утопии, со всеми кровавыми ужасами, о которых он сам так ярко везде повествует в своих законах о наказаниях. И почему Платон тут вдруг употребил тот термин, по поводу которого он раньше изливал целые потоки негодования и осуждения и который вовсе не нужен был ему в своем обыкновенном значении? Нам кажется, Платон это сделал потому, что он действительно уже и сам прекрасно понимал всю трагичность своей кровавой утопии, иначе этот замечательный текст из «Законов» мы должны оставить без всякого комментария и вообще отказаться от какой бы то ни было его интерпретации.»

«Трагедия объективного идеализма назревала у Платона в течение всей его жизни.

Первый акт этой трагедии — казнь Сократа. Встретившись двадцатилетним молодым человеком с Сократом, Платон оставил все свои поэтические занятия (он писал трагедии, комедии, эпиграммы и в эпическом, и лирическом жанре). Он оставил и свою живопись, и свои спортивные занятия, в которых преуспевал и даже получал призы. Платон всего себя принес в жертву высокой духовной проповеди Сократа. А то, как Сократ мог производить у своих слушателей целую духовную революцию, сам Платон в потрясающе драматической форме изобразил в речи Алкивиада в диалоге «Пир». И вот Сократ был казнен.

Второй акт платоновской трагедии — поездка в Сицилию ко двору сиракузского тирана Дионисия Старшего в 389—387 гг. по приглашению своего друга и ученика Диона, брата жены Дионисия. Источники рисуют непрестанный разврат и пьяные оргии при дворе Дионисия, с чем и хотел бороться Дион, умоляя Платона философски воздействовать на Дионисия. Известен бесславный конец этого путешествия. В результате придворных интриг и скандалов оклеветанный Платон был продан Дионисием в рабство, из которого, однако, быстро выкупили его друзья и поклонники.

Третий акт платоновской трагедии — второе путешествие ко двору уже Дионисия Младшего в 367 г. Здесь Платону тоже не удалось никого и ничему научить и пришлось только спешить поскорее возвратиться назад в Афины.

Четвертый акт платоновской трагедии — третье путешествие в Сицилию опять по приглашению все того же Диона и опять для вразумления Дионисия Младшего. Желая выразить свое якобы просветительское намерение, Дионисий встретил Платона по-царски. Однако под влиянием военной партии и наемных войск, охранявших Дионисия, отношение Дионисия к Платону стало быстро меняться, и Платон был быстро выселен из дворца на территорию наемных войск, которые уже составляли заговор с целью его убийства. Здесь появляется фигура пифагорейца Архита Тарентского, учителя и почитателя Платона, философа, которого Дионисий Младший тоже как будто почитал и тоже как будто слушался. По просьбе этого Архита Платон был освобожден из своего весьма опасного заключения, а деспот и садист Дионисий Младший опять устроил торжественные проводы Платона обратно в Грешно.

Как ни расценивать эти четыре акта платоновской трагедии, они все говорят о том, что объективный идеализм философа никогда не мог стать таким орудием, при помощи которого можно было бы добиться в жизни того идеального блаженства, которое Платон проповедовал. И то, что Платой, разочарованный во всех своих общественно-политических мероприятиях и потерявший веру в духовную значимость своего идеализма, в конце концов прибег к той кровавой утопии, которая нам известна по «Законам», свидетельствует только о полной естественности для него такого трагического конца и полной потере им веры во всемогущество разума и разумного убеждения. То, что этот пятый акт трагедии Платона, а именно сочинение им «Законов», вполне естественно вытекал из всего предыдущего философского развития Платона, теперь едва ли требует каких-нибудь доказательств.»