«Женский крик, обращенный к Церквам»: как Честертон высмеял тех, кому надоели догматы

«Женский крик, обращенный к Церквам» — так Честертон охарактеризовал типовую газетную статью, где авторы в сотый раз твердят: «Христос учил просто любить, а священники всё испортили догматами и спорами о пуговицах». Отвечая на очередной такой «крик» из лондонской газеты, Честертон написал эссе под названием «Обычная статья». Там с присущим ему юмором он объясняет, почему без богословия любовь превращается в пустые слова, а отказ от догм — в интеллектуальное самоубийство.

Мужской крик, обращенный к газетам

Недавно редактор одной вечерней газеты опубликовал то, что с некоторыми даже извинениями он назвал «необычной статьей». Он опасался, как бы не высказать собственного мнения об ужасных и опасных взглядах, которые эта необычная статья излагала. Само собой, мне хватило и пяти строк необычной статьи, чтобы понять: передо мной выдающийся пример статьи обычной. Более того, аккуратная и точная копия обычной статьи, своего рода премиальный образец, как будто что-то может быть необычно обычным. Конечно, я читал (как мне кажется) эту статью тысячи и тысячи раз и всегда находил ее той же самой, но почему-то никогда прежде она не казалась мне в точности той же самой.

Есть вещи, от которых нынешний мир подсознательно очень устал. Он не всегда их распознает, поскольку на них прикреплены большущие, хоть и выцветшие ярлыки «Новое Движение» или «Последнее Открытие». К примеру, люди так устали от Социалистического Государства, словно живут в нем тысячу лет. Но есть то, от чего скукой веет невыносимо. Скука дошла до крайности, и может в любой момент разразиться суицидом, убийством, надругательством над газетами. Так обстоит дело с этим привычным продуктом — Обычной Статьей. Она не просто чересчур обычна. Она невыносимо, нестерпимо, мучительно обычна. Ей дано подходящее описание: «Женский крик, обращенный к Церквам». И осмелюсь заявить, что хотя я придерживаюсь строгого и спокойного образа жизни, хотя меня никак не заподозришь в женских добродетелях вроде истеричности, если мне придется прочитать эту статью еще три раза, я издам вопль. Мой вопль будет озаглавлен «Мужской крик, обращенный к газетам».

Спешу повторить то, что упомянутая леди прокричала, потому что читатель и так прекрасно осведомлен о таких вещах. Весть Христова была абсолютно «простой»: Любовь — лекарство от всех болезней, но поскольку Его убили (почему — не очень понимаю) за эту сентенцию, в Его честь были воздвигнуты великие храмы, а ужасные люди, именуемые священниками, не дали миру ничего, кроме «камней, амулетов, формул и шибболетов». Еще они «вечно ссорятся из-за того, как застегнуть пуговицу или преклонить колени». Все это не приносит утешения несчастному Христианину, который, очевидно, желает, чтобы его утешали только напоминанием о долге перед ближним. «Многие ли, покидая этот мир, утешаются мыслью о 39 статьях [англиканского вероисповедания], Предопределении, Пресуществлении, вечном наказании или о том, что Христос вернется в Седьмой День [то есть в субботу, как считали и считают адвентисты]?» Любопытный перечень, в котором последнее особенно таинственным.

Я бы, однако, заметил, что если Христос был автором оригинального и действительно утешительного послания любви, то мне, пожалуй, небезразлично, вернулся ли Он в Седьмой День. Что до прочего в этом уникальном списке, я бы, наверно, счел необходимым провести различие. С уверенностью скажу, что мысль о 39 статьях никогда не служила мне глубоким и сердечным утешением. Я ни о ком не слышал, чтобы служила. На идею Предопределения есть, говоря в целом, два взгляда: кальвинистский и католический. И для моего спокойствия было бы в высшей степени существенно, если бы я первую точку зрения предпочел второй. Тут разница между верой в то, что Богу известен тот факт, что я решил идти к черту, и верой в то, что Бог послал меня к черту, не оставив никакого выбора. Что касается Пресуществления, то в наше время говорить об этом труднее. Впрочем, я бы осторожно предположил, что для самых обычных людей, хотя бы с каплей здравого смысла, есть значительная практическая разница между Иеговой, пронизывающим вселенную, и Иисусом Христом, входящим в комнату.

А вы попробуйте отказаться от анатомии

Впрочем, я бегло и неохотно касаюсь этих примеров, поскольку они иллюстрируют более широкий вопрос о том бесконечном пути, по которому движутся такие рассуждения. Суть в том, что о моральной проблеме человека говорят как о чем-то совершенно простом, в то время как всем известно, что это не так. Затем, цитируя длинные специальные термины и рассказывая — без интереса к смыслу — о бессмысленности ритуалов, отвергаются попытки эту проблему решить. Другими словами, это в точности как если бы кто-нибудь сказал о медицинской науке: «Все, чего я прошу, — Здоровье. Что может быть проще, чем прекрасный дар Здоровья? Почему бы не довольствоваться тем, чтобы вечно наслаждаться сиянием юности и свежим удовольствием от того, что ты в форме? Зачем изучать сухие и унылые науки — анатомию и физиологию? Зачем интересоваться расположением загадочных органов человеческого тела? Зачем педантично различать то, что помечено как яд и тем, что помечено как противоядие, когда так просто наслаждаться Здоровьем? Зачем беспокоиться о максимально точном количестве капель лауданума или о дозировке хлорала, когда так чудесно быть здоровым? Долой ваш священнический инструментарий — стетоскопы и клинические термометры! Долой обрядовый маскарад ощупывания пульса, высовывания языка, осмотра зубов и прочего. Бог Эскулап пришел на землю исключительно для того, чтобы сообщить нам, что Жизнь в целом предпочтительнее Смерти, и эта мысль утешит многих умирающих, что остались без попечения врачей».

Другими словами, Обычная Статья, которой нынче около 10 000 выпусков от роду, всегда была чепухой и нелепицей, даже когда была новой. В медицинской профессии возможен и точно есть педантизм. Теология могла быть и была схоластичной, сухой, неутешительной для человека. Но рассуждать так, будто любая наука может подступиться к любой проблеме, не разработав технический язык и метод — всегда методичный и часто изощренный, — означает, что вы попросту глупец и никогда в действительности к проблеме не подступались. Если бы Христос — выведем за скобки учение Церкви — задержался на земле какое-то время, пытаясь привить людям любовь друг к другу, Он счел бы необходимым придумать какие-то критерии, какие-то методики, какой-то способ разделения истинной любви от ложной и различения тех тенденций, что угрожают любви, от тех, что ее возрождают.

Ни в чем, даже в любви, вы не будете успешны, полностью отказавшись от мышления.

Все это настолько очевидно, что, казалось бы, нет необходимости повторять. И все же повторять необходимо, потому что постоянно повторяется то, что этому явно противоречит.

Новая религия, которая боится родиться

В духе Обычной Статьи время от времени намекать на Новую Религию, но всегда в довольно робкой и отстраненной манере. Она полагает, что вера станет лучше и шире, хотя редко касается самой веры, а не только широты. В ней ни в коем случае нет ничего, даже черточки, что напоминало бы о настоящем новаторе. Ведь истинный новатор должен в некотором смысле быть законодателем. Мы можем сформулировать враждебно: революционер всегда превращается в тирана. А можем дружелюбно: реформатор должен вернуться к идее формы. Но всякий, кто действительно основывает новую религию, даже лжерелигию, должен обладать конкретным качеством — ответственностью. Он должен отвечать за запрет одного, за разрешение другого, за вводимый им план или систему, которую нужно защищать от разрушения. И всё, что хоть как-то напоминает новые религии, будем справедливы, демонстрирует это качество и страдает от его недостатка. «Христианская наука» в теории возводит в принцип мир и почти полное отрицание борьбы.

Тем не менее на соборах по поводу символа этой веры борьбы было немало, и отношения между последователями миссис Эдди вовсе не были отношениями мира. Это не насмешка — скорее дань уважения. Я бы сказал, эти соборные деяния доказывают, что их участники пытались основать настоящую религию. В похвалу «христианским ученым» будет сказать, что у них тоже были свои прения и символы веры, анафемы и отлучения, энциклики и преследования еретиков. Коммунизм, даже в окончательной форме Марксова материализма, имел некоторые свойства свежей и искренней веры. По крайней мере, одно свойство: он определенно изгонял за отрицание символа.

Без риска нет веры

И коммунист, и «христианский ученый» пребывают в крайне невыгодно положении: они перешли от веры к факту. Есть такая штука, как большевистское правительство, оно правит, даже если правит плохо. Есть целители от «Христианской науки». Возможно, есть и исцеление от «Христианской науки», даже если мы не до конца признаем, что исцеление тождественно здоровью. Есть Церковь, которая живет и действует, и именно в силу этого предъявляет все догматы и особенности, на основании которых против Церкви Христовой выдвигаются обвинения. Но философия, выраженная в Обычной Статье, лишена всех этих недостатков, поскольку вовсе не посещает сферу реальности. Ее бог побоялся родиться, ее писание опасается быть написанным. Ей удается выдавать себя за Новую Религию только за счет того, что эта религия всегда приходит завтра и никогда сегодня. Ее распирает от духовной гордыни, потому что она не навязывает то, что не может даже изобрести. Она светится от фарисейского самодовольства, поскольку ни одно преступление не совершено во имя ее учения и никакое учение не послужило мотивом для ее преступлений.

Этот критик похож на хирурга, который не провел ни одной неудачной операции, потому что никогда не оперировал, солдата, который не пал смертью храбрых, потому что никогда не сражался. Кто угодно может сколько угодно толковать о несуществующей религии, которая свободна от всех зол существования.

Кто угодно может мечтать о совершенно гуманном и гармоничном христианстве, чей Христос никогда не рождался и не был распят. Это так легко, что с полсотни человек последние 20–30 лет в газетах и публичных дискуссиях только этим и заняты. Но применительно к духовному идеалу это столь же бесполезно, как к научной теории или политической программе.

И я исключительно потому упоминаю об этом, что только что услышал подобное в сотый раз. Лелея робкую надежду, что в последний.

Из сборника эссе «Истина» (The Thing, 1929), перевод Тимура Щукина. Подзаголовки в тексте — редакционные.