«Вписать доиндустриальные истины в постиндустриальное планирование». Обзор работ Ивана Иллича

Сегодня к столетию великого христианского критика индустриального общества Ивана Иллича — обзор его работ, переведенных на русский.

Пророк из Куэрнаваки

Сто лет назад, 4 сентября 1926 года, родился Иван Иллич, католический священник, богослов, философ радикально либертарно-эгалитарных взглядов, классик современной социально-критической мысли (так оказывается, что в тайном центре ее — христианский теолог). Он родился в хорватской семье в Австрии; учился в Италии и Ватикане; там участвовал в антифашистском Сопротивлении; в 50-х гг. служил священником в пуэрториканском районе Нью-Йорка; затем участвует в разных образовательных католических проектах в Латинской Америке; возглавляет знаменитый Центр межкультурной коммуникации в Касса Бианке (Куэрнавака, Мексика); его радикальные либертарно-эгалитарные взгляды и соответствующая социально-политическая активность вызвали недовольство церковного руководства: в конце 60-х перестает быть священником; после и до конца жизни Иллич преподает в различных учебных заведениях Южной и Северной Америки, Европы, пишет разные работы и т. п. Критиковал индустриальное, дисциплинарное общество за отчуждение, расчеловечивание и т. д. — на примере школы, медицины и т. п. конкретных кейсов. Зачем? — чтобы «посредством сравнения с прошлым ввести доиндустриальные истины в постиндустриальное планирование»: вписать истины доиндустриального, домодерного, классического христианства в постиндустриальный проект: это, как кажется, цель мышления Иллича, его въедливых критических разборов, далеких казалось бы от теологии.

Влияние его огромно — и притом интересным, вдохновляющим образом носит в основном подземный характер: скажем, в книге об Илличе Тодда Хартча «Пророк из Куэрнаваки» (как читаем в ТГ-канале илличеведа В. Картавцева) утверждается, что то, что известно как «латиноамериканская теология освобождения», во многом — результат теоретической и образовательной работы Иллича.

Освобождение от школ

Самая известная книга Иллича носит крайне красноречивое название — «Освобождение от школ»: классическая книга по критике современной школьной системы как института дегуманизации, отчуждения и т. д. Иллич пишет:

«Я собираюсь показать в этих эссе, что институализация человеческих ценностей неизбежно ведет к загрязнению среды, социальной поляризации и психологическому бессилию — три направления процесса глобальной деградации и модернизированной нищеты. Крысиные бега принимаются за производительный труд. Здоровье, учение, личное достоинство, независимость и творческие усилия практически приравнены к деятельности соответствующих государственных институтов, которые якобы служат этим целям, и движение к ним приравнено к росту ресурсов, выделяемых на управление больницами, школами и другими учреждениями. Я хочу поднять общий вопрос о взаимоопределении сущности человека и природы современных социальных институтов, которое характеризует наше мировоззрение и язык. В качестве основного примера и объекта рассмотрения я выбрал школу, поэтому здесь лишь косвенно затрагиваются другие бюрократические институты корпоративного государства: семья как потребитель, партия, армия, церковь, средства информации. Большинство ведущихся сейчас исследований о будущем защищает дальнейший рост институциализации ценностей, а мы должны определить условия, при которых происходило бы абсолютно противоположное. Нам необходимо исследовать возможности использования технологий для создания таких институтов, которые служили бы личному, творческому и независимому взаимодействию людей и возникновению ценностей, по самой своей сути не поддающихся технократическому контролю. Нам надо пересмотреть основы современной футурологии».

Сразу скажем: это, конечно, совсем не очевидные вещи; можно было бы доводя до абсурда, видеть в Илличе идеолога неолиберализма, демонтажа социального государства (он между прочим напрямик ссылаясь в одном месте на М. Фридмана); но главное в этой книге, как и во всех текстах Иллича — подлинно философская работа, а именно: проблематизация того в модерных институтах (общеобязательное образование, медицина, транспорт и пр.), что кажется столь очевидным, что об этом просто никогда никак вообще и не думают, а в частности не думают, что соответствующие сферы жизни были устроены некогда и могут быть устроены иначе. Разумеется, в текстах Иллича надо видеть ключ к разрешению следующей ситуации: уже десятилетия левые зажаты в де факто консервативной позиции защиты остатков социального государства; Иллич — как и вообще либертарно-эгалитарные критики государственных институтов и логик — показывает, что можно мыслить вообще в иной системе координат (не-государственный, либертарный общинный строй и пр.).

В этой книге помимо прочего ясно видна «апофатическая теология» (как это называет Хартч) Иллича — его мышление о Церкви, кодированное как критика институтов индустриального общества. В «Освобождении от школ» Иллич несколько раз уподобляет критику школы, ведущуюся во имя просвещения (поскольку школа индустриального, бюрократического, капиталистического общества подавляет просвещение), критике Церкви, ведущейся во имя веры (поскольку Церковь индустриального, бюрократического, капиталистического общества подавляет веру): этот ход («апофатическую теологию») нужно разглядеть во всем наследии Иллича.

Медицинская Немезида

«Медицинская Немезида» — классическая книга по критике современной медицинской системы как института дегуманизации, отчуждения человеческой способности к страданию/умиранию/исцелению и т. д.

Иллич утверждает: здоровье это в том числе и совсем не в последнюю очередь — способность переживать страдание, умирание. Эта способность претерпевает отчуждение в системе современной медицины, человек лишается этой способности. Способность страдать как признак здоровья? — теперь это кажется «мазохизмом», но в плату за ее отчуждение среди прочего входит:

«беспросветная тревожность, самонаказаниние бешеной погоней за успехом и сильное воздействие насилия и садизма в кино и на телевидении».

«нужны все более сильные стимулы, чтобы люди в анестезированном обществе почувствовали себя живыми. Наркотики, насилие и ужасы становятся теми все более мощными стимулами, которые все еще дают возможность ощутить самого себя. Повсеместная анестезия повышает спрос на возбуждение шумом, скоростью и насилием, невзирая на их разрушительное действие».

«Истребление боли превращает людей в бесчувственных зрителей своего собственного разложения».

Из знака вселенского несовершенства, грехопадения, из реалии экзистенциального, космического, религиозного значения боль становится с одной стороны «полезным» сигналом поломки механизма-тела, требующего починки, с другой — бессмысленным ужасом, требующим анестезии. Страдание — человеческое, экзистенциальное переживание превращённое ныне в технический (медицинский) вопрос; когда-то оно имела смысл, значение; ныне же боль — лишь техническая проблема (не)решаемая индустриальной цивилизацией (поскольку как и со всеми прочими модерными утопиями здесь не достигают намеченной цели — избавления от боли и болезней — вызывая между тем непредусмотренные проблемы — ятрогенные заболевания, тревожность, отчуждение способности страдать и пр.). Раньше на боль реагировали — смирением, мужеством, молитвой и т. д.; теперь она повод для активностей индустриальной капиталистической цивилизации (рынок обезболивающих и пр.).

Решающий момент — картезианство (философия Декарта как идеология индустриализма), когда

«тело превратилось в автомат ... механизм».

«Страх нелеченной смерти стал впервые ощущаться элитой XVIII в., тем, кто отказался от религиозной помощи и отвергнул веру в загробную жизни».

«Общественное увлечение высокотехнологическлй медициной может быть понято как глубоко укоренившаяся потребность в чуде».

«Невыносима лишь та боль, что кажется излечимой».

Спасение, утверждает Иллич, не в реформировании существующей медицинской системы, а в преодолении отчуждении как такового; поэтому в названии книги выносится мифологический персонаж: миф взывает к глубине человека, отчуждаемой в индустриализме; в первую очередь нужно преодолеть это отчуждение. Надо иметь ввиду, что вся критика Илличем индустриальных феноменов движима в конечном счете беспокойством экзистенциального, религиозного свойства, т. е. теологией в конечном счете (которая почти всегда скрыта в подпочве его текстов).

С другой стороны проблема должна быть поставлена в глобальный социально-культурный контекст, ведь, как аргументирует Иллич, не медицина, но пища, вода, воздух, социальная среда и культура (включая культуру чистоты, антибактериальные процедуры в повседневности масс и пр.) — главный фактор здоровья (скажем, все это, а не врачи победили эпидемии прошлого, утверждает Иллич в своей книге).

Нужно здоровое отношение к страданию и смерти, а не отчуждение его индустриализмом. Нужно — «возрожденное искусство страдания». — «Искусство страдания и искусство умирания» против «технологий производства удовлетворения». Суть, конечно, не в отказе от обезболивающих средств и вообще медицины; конечно нет — но в поиске новой логики, которая позволила бы возродить человеческую способность к исцелению, переживанию страдания и смерти — и гармонизировала бы ее с медицинскими технологиями. Цель книги вернуть дискуссию о медицине в плоскость философии, т. е. в проблематизации того, о чем мы, как правило, даже не думали, что можно задавать вопросы.

Н₂О и воды забвения

В вот это собрание статей Ивана Иллича входят следующие тексты: «Н₂О и воды забвения», «Тишина как общинное достояние», «Элементы радикальной критики индустриальной системы». Здесь также можно найти текст «Пропорциональность и современный мир (фрагменты из работ разных лет)», представляющий собой сборник извлечений из разных работ Иллича. Все это представляет собой образцы тонкой христианской критической мысли.

В «Н₂О и воды забвения» — начнем с него как частного случая того, что развернуто в «Элементах...» и «Тишине...» — Иллич пишет о трансформации стихии воды в химическое вещество H₂O, в ходе которой она теряет свои архетипические, символические глубины — свою присутствиеразмерность (термин Хайдеггера в пер. Бибихина), свою сонастроенность с человеческой экзистенцией, психологией, воображением и пр.: вода как H₂O «сноупорна», более не может служить материей снов и грез; «H₂O — не вода, а жидкость, лишенная космического смысла».

Основная часть текста статьи посвящена истории канализации, модерной утопии избавления от вони, отбросов и пр. Эта попытка не достигая своей цели, добивается, однако, непредусмотренной — обессмысливания, обезбоживания стихии воды — подобно тому, как утопия избавления от болезней приводит к потере способности переживать страдания и умирание, как утопия СМИ приводит к информационному шуму, путанице, утопия скорости — к пробкам, очередям и отчуждению общественного пространства и пр. и пр.

Индустриально-бюрократически-капиталистическая цивилизация разрушает, уничтожает общинные отношения людей и их мира (пастбищ, города, воды): отношение людей друг к другу и к их общему миру подменяется индустриально-бюрократически-капиталистическими аппаратами. Мир лишается своих человеческих и сверхчеловеческих (ценностных, сакральных) потенций и смыслов. Мир, его стихии, отношения людей, их деятельности обессмысливаются, обезбоживаются.

Поздней современности, позднему индустриализму тем самым — Иллич это напрямик не говорит, но, как кажется, подразумевает в режиме своей «апофатической теологии» — нужно великое водосвятие, обретение в H₂O — Великой агиасмы. За бесконечным обсуждением «крещенских окунаний», (глупейшим) недоумением «святой водой» и т. п. мы все пропускаем спасительные, целительные социально-психологические смысл и ценность «святой воды». Как раз радикальная критическая теория (Иллич) могла бы помочь понять нам смысл и ценность Великого водосвятия: оно могло бы как раз вернуть космический смысл, архетипические, символические глубины мировым водам; они снова могли бы стать материей наших снов, грез.

Это только один из множества примеров — удачный, красноречивый — нашей инфернально-иронической ситуации: у Церкви («доиндустриальные истины») есть все ресурсы и возможности для разрешения проблем поздней современности («постиндустриальное планирование»), все нужные нам антидоты, но все это пропадает под спудом: не умеем актуализировать, активировать; никому не приходит в голову воспользоваться, просто даже посмотреть на это все в такой перспективе: никто не ждет спасения (исцеления от специфически современных болезней) от Церкви, включая ее представителей. Вода как Великая агиасма, Великая святыня — вызов и скандал для современного индустриально-бюрократически-капиталистического мира, а тем — шанс освобождения от него. Иллич пишет:

«Сны всегда формировали города, а города навевали сны, вода же служила живительной силой как для городов, так и для снов. Я не думаю, что еще осталась та вода, которая могла бы связать город со снами. Индустриальное общество превратило H₂O в такую субстанцию, с которой архетипическая водная стихия уже не способна образовать смесь».

«Окропление святой — очистительной — водой устраняет скверну: эта вода избавляет от проклятия, возвращает чистоту оскверненному месту, возливается на руки, голову или ноги, чтобы смыть нечистоту, вину, кровь».

«Промышленная деградация воды делает это вещество сноупорным, неспособным служить материей нужных нам метафор. В данный момент я могу лишь утверждать, что "вода", в отличие от "H₂O", — это исторический конструкт, отражающий — и в хорошем, и в плохом — текучую стихию души, и что связанная с H₂O вода социального воображения очень далека от воды, к которой мы стремимся в наших снах».

«Лишь там, где в общинных водах отражались сновидения, города могли избавляться от своего хлама. Лишь воды, изобилующие нимфами и воспоминаниями, способны сочетать архетипическую и историческую стороны сновидений. В этом смысле H₂O — не вода. H₂O — это жидкость, лишенная как своего космического смысла, так и своего гения места. Для снов она непроницаема. Городская вода растлила провизию снов».

(Эта главка взята из текста «Вода как Великая агиасма. Тексты к Богоявлению».)

Элементы радикальной критики индустриальной системы

Иллич мыслит-воображает Исход из индустриально-бюрократически-капиталистической Империи: он считает (после это будут утверждать Джеймисон, Фишер и мн. др.) одной из главных проблем тут именно саму (не)способность мыслить-вообразить альтернативу — «нехватку творческой фантазии, что позволяет превратить действенные принципиальные альтернативы индустриальному обществу в немыслимые табу» («Элементы радикальной критики индустриальной системы»). Эвристический ресурс, ресурс альтернативы Иллич ищет в не-индустриальных, не-бюрократических, не-капиталистических опытах жизни (водосвятие тут только один из примеров, который нам вспомнился): коль скоро они были, расцветали в прошлом, то значит они и возможны в будущем:

«посредством сравнения с прошлым ввести доиндустриальные истины в постиндустриальное планирование».

Альтернатива в «Элементах…» намечается как Исход из пространства отчуждающих индустриальных аппаратов в пространство автономных, локальных общин. Там же сформулирован и критерий критики «роста» (того «роста», что столь характерен для поздней современности — описанный Бодрийяром как неуправляемое метастазирование, гипертрофия, переразвитие, ожирение и т. п. того или иного аспекта поздней современности: бессмысленное разрастание, оказывающееся медленным утопанием в самом себе, удушением собственной массой): «рост» становится вреден, когда нарушает соотносительность, пропорциональность «гетерономного» (отчужденного и отчуждающего, индустриального, товарного и т. д.) и «автономного» (не отчужденного и не отчуждающего, общинного) способов производства. Это, к слову, важнейшая тема в «политической критике техники»: дело совсем и вовсе не в технофобии: технический прогресс мог бы не нарушать гармонию двух способов производства, развивать оба эти способа; дело в индустриальной системе, порожденной гипертрофией гетерономного способа производства, задавливающей автономный способ производства. (см. главку «Экономика» текста «Владимир Ильин: неудавшийся русский духовно-культурный синтез».) Не технологии ужасны, а определенный тип социальных отношений: дело в отношениях людей друг с другом — в антропологии.

Тишина как общинное достояние

В «Элементах…» и «Тишине как общинном достоянии» Иллич прописывает означенную антропологию: автономный способ производства характеризуется человекомерностью, присутствиеразмерностью производства — его пространства, процесса, продукта; гипертрофия гетерономного способа производства разрушает этот человекомерный, присутствиеразмерный мир; отсюда критерий: технический прогресс должен развивать гетерономный способ производства не в ущерб этому миру — а наоборот — и в его развитие в первую очередь (либертарно-постиндустриальный проект историка и футуролога Шубина — между прочим, православного христианина — можно было бы описать как перенаправление технологий на развитие автономного способа производства); суть индустриально-бюрократически-капиталистической системы состоит в трансформации общинного достояния в промышленный ресурс, в частную собственность, притом это отчуждение-индустриализация общинного достояния (чего-то в окружающей среде человека) сопровождается отчуждением-индустриализацией соответствующей человеческой способности.

Человек (присутствие, экзистенция) монтируется в индустриальные аппараты, преобразуется в элемент инфраструктур: конкретно политически Иллич формулирует так: «общинное достояние может существовать без полицейского надзора, а вот ресурсы не могут»; при автономном способе производства, в присутствиеразмерном мире люди способны управлять собой (своими деятельностями) сами; при гипертрофии гетерономного способа производства происходит переподчинение человеческой активности динамике гипертрофированных индустрий, аппаратов (институциональных, индустриальныз, машинных): технология переподчиняет антропологию: потеря человекомерности в такой-то гипертрофированной области ведет к потере самой возможности политического контроля над ней (Лем называл подобное некроэволюцией — неконтролируемой эволюцией автоматизированных систем, отчужденных от людей).

Интересно, что эта антропология имеет подпочву в определенной теологии. Если я не ошибаюсь, то нарушаемая гипертрофией, гетерономией, технологией, индустриализмом, модерными институциями, соразмерность антропологии и технологии, автономного и гетерономного способов производства, та человекомерность, присутствиеразмерность — та важнейшая реалия и то важнейшее понятие, что у Иллича именуется как пропорциональность, тоничность, имеет себе теологический коррелят в аналогии бытия и сущего, Творца и твари (тема акутализированная в современной теологии Пшишварой и многими др. теологами вслед ему). Теологический концепт ставится социологическим принципом (опять же, если я здесь ничего не перепутал): модерная, индустриальная цивилизация теряет пропорциональность, тоничность (тонус, тонизм — агонизм без конфликтности, энергетическая, динамическая согласованность) — людей друг к другу, человека и социума, человека и космоса, человека и производства, человека и технологий, автономного и гетерономного способов производства и т. д. Бог и твари находятся в аналогическом отношении, отношении гармонии-напряжения; в модерной, индустриальной цивилизации разные системы (образовательная и пр. и пр.) теряют способность выстраивать себя подобным образом, теряют пропорцию с человеком, его целям и нуждам, начинают функционировать по логике экспансии ради экспансии, претерпевают гипертрофию (Бодрийяр), приводящую к отчуждению (Маркс).

Гипертрофия медицины ведет не только к капиталистической индустрии медицины, но и к отчуждению человеческой способности переживать болезнь/исцеление/умирание. Гипертрофия транспорта ведет не только к капиталистической индустрии перевозок, но и к отчуждению человеческой способности перемещаться. Гипертрофия образования ведет не только к капиталистической индустрии образовательных услуг, но и к отчуждению человеческой способности учить/учиться. Гипертрофия церковных аппаратов ведет не только к капиталистической индустрии религиозных услуг, но и к отчуждению человеческой способности верить. Громкоговорители создали не только соответствующую индустрию, но и уничтожили тишину как общинное достояние и подвергли отчуждению человеческий голос. Электронные машины — а их индустрия, очевидно, стала главной капиталистической индустрией поздней современности — где информация, знания, культура преобразованы в «интеллектуальную собственность», в товары, в промышленный ресурс — трансформировали само человеческое общение как собственную среду обитания говорящих существ в промышленный ресурс: подверглась отчуждению сама человеческая способность общаться (см. связь общение-общинность) — как, похоже, и способность мышления подвергается отчуждению в текущий момент. Человек — как ансамбль своих способностей и деятельностей — монтируется в индустриальные аппараты и сам становится таковым — становится машиной: Киборг был произведен одновременно с появлением индустриализма, когда человек был помыслен как биомеханизм, способный к мышлению.

Киберпанкианская фантазия вместо заключения

Предел этой логики соотнесенности трансформации такого-то аспекта окружающей среды в промышленный ресурс и отчуждения соответствующей человеческой способности видится в киберпанковской фантазии о трансформации самой человеческой природы как части окружающей среды и общинного достояния в промышленный ресурс: отчуждение человеческих способностей тут совпадает с индустриализацией их же — человеческой природы: производство Киборгов и Мутантов как предел логики индустриализма.

Трансгуманизм плох не в силу технофобского невроза, а как предельное выражение индустриализма-капитализма, отчуждения, некроэволюции — по экзистенциальным и политическим соображениям. Как писал Батищев: промышленный продукт «бесчеловечен» не из-за технологичности своей, а в силу заряженности (одержимости) той отчужденностью, что характеризует капитализм; некроэволюция по Лему ужасна не технологичностью своей, а заряженностью (одержимостью) человеческими энергиями войны (автоматизированные боевые системы продолжают войну без людей — см. тот же кошмар во «Второй модели» Дика). (см. текст «Главы о полифонии. Марксистская криптотеология Генриха Батищева».)

Ужасно переподчинение человеческой активности динамике гипертрофированных его же индустрий — ужасны, короче говоря, не технологии, не наукотехническое творчество человека, а отчуждение, подчинение, купленность-продажность всего и вся. Так постгуманистский теолог, великий православный мыслитель Хоружий критиковал трансгуманизм как подчинение антропологии технологии в смысле купирования человеческой активности, поглощения ее технологиями. (См. текст «Проблема Постчеловека: нужно избежать «карнавального матча Трансгуманисты против Биоконсерваторов».)

В «цифровизации» ужасны не технологии, а пересчет всего человеческого бытия с потребительных стоимостей на меновые. В «машинизации» мы боимся не машины, а материализации многотысячелетней машины власти, структуры господства-подчинения. «Механистичность» — отражение человеческой отчужденности; «бесчеловечность» машины — отражение бесчеловечности индустриально-бюрократически-капиталистического общества; не зря машины в утопическом воображении прекрасны: коль скоро в Утопии нет отчуждения, то и утопийские машины не «механистичны», не «бесчеловечны»; человек заражает свои творения своей греховностью: в этом суть некроэволюции: не-жизни энергий войны в автоматизированных боевых системах у Лема-Дика, или в не-жизни метастазирования Мегаструктуры в манге «Blamе!»; но в не-отчужденном и не-отчуждающем производстве машины вполне могли бы быть акторами эволюции без «некро» (ангелология требует страннолюбия ко всем сущим, машины включая; см. текст «Животные, киборги, пираты (?), мистики: II. Киборги»): отчуждение есть овеществление, то есть обездвиживание-подчинение живого и управление им извне — как «вещью»: это чисто социальная операция, так что и машина вовсе не обязана быть «вещью» (не говоря уже о — человеческих и не-человеческих — органических сущих, давно уже овеществленных).

Составляют ли сущие (машины включая) живое смысло-ценностное, экзистенциальное единство, или же они разорваны, обездвижены, обездушены, обессмыслены, обесценены (в пересчете с потребительных на меновые стоимости) и извне сведены в мертвый индустриальный механизм?

В приватизации пастбищ («Утопия» была написана по их поводу, кстати: см. текст «Максим Грек: узел социально-политической, мистико-аскетической, интерконфессиональной проблематики»), в транспортной инфраструктуре происходит нечто редко артикулируемое, но фундаментальное: отчуждение самого пространства, того «места», где перемещается человек, — отчуждается мир, Земля.

Гипертрофия скоростей уничтожает пространство: человек более не перемещается по Земле, в мире, то есть так-то и так-то ценностно-смыслово оформленном, присутствиеразмерном, общинном (мир-община) пространстве (о «пространственной революции» индустриальной эпохи см. текст «Животные, киборги, пираты (?), мистики: I. Животные»): пространства — континуума, внутри которого человек осуществляет себя, — больше нет: есть ансамбль оторванных друг от друга «мест» — «первых» (дом), «вторых» (работа), «третьих» (досуг), среди которых человек перемещается через не-места. Дом, работа, паб находятся в обособленных друг от друга местах — они не в одном пространстве (которого больше нет) — они не в одном окоеме, они не соединяются одним пешим или конным путем человека: человек попадает в них через не-места (расстояние между ними считается не пространством, простираемым перемещением человека, а временем транспортировки, то есть временем нахождения в не-месте).

Вторые и третьи места почти полностью отданы капиталу (производственно-потребительский процесс): второе место есть место производства, третье место есть место потребления; первое место охвачено тенденцией превращения в не-место — в транзит между вторым и третьим местами — принадлежащим опять же капиталу (съемное жилье в одной системе с наемной работой и системой досуга и потребления); одновременно технологии позволяют работать вне специального второго места: оно размывается с первым (удаленка) и третьим (коворкинги, работа в кафе и пр.); Иллич писал о том, что отчуждение уличного пространства транспортной инфраструктурой превращает домашнее пространство в «ночные гаражи для тел рабочих» — сейчас в силу информатизации мы переживаем превращение первого места — дома — в место производства и потребления информационных продуктов, т. е. во второе и третье места; структура трех мест размыкается в одно тотальное не-место.

Но ведь пространство как нечто объективное (материальность расстояний, Земли) не исчезло; оно отчуждено от человека в пользу техносферы: человек перемещается не в пространстве, им (его взглядом и движением) простираемом, а как элемент огромной машины внутри нее. Человек не живет на своей земле, а функционирует в транспортной инфраструктуре: нет более стран, краев: вокзалы, аэропорты везде одинаковы — сливаются в одно не-место. Некогда человек перемещался между домом, мастерской, храмом, чужбиной по Земле, в мировом пространстве — и дело не в «естественности» этого пространства, а в его присутствиеразмерности, где все места помещены в один горизонт экзистенции: человеческое присутствие создавало единство всех мест в одном пространстве жизни; теперь же человек перемещается между местами через не-место транспортной инфраструктуры: все места находятся не на Земле, не в мире, а внутри одного тотального не-места инфраструктуры.

Мира, Земли больше нет: все места помещены в не-место инфраструктуры (ср. с Мегаструктурой в «Blamе!» — некроэволюционирующей техносферой, сделавшей Землю и всех её обитателей своими внутренними частями). В том же процессе власть более не обосновывает себя в кратофаниях, репрезентациях, символике и пр.; она обосновывает себя как инфраструктура, обслуживающая аппаратура социальной машины, аппаратура учета и контроля — как техника наблюдения, а не как зрелище.

Подобные процессы размывания, потери четкой структурности Хоружий описывал как пост-феномены — виртуализации феноменов предшествующих культур, в данном случае индустриальной, модерной — продукты ожирения-метастазирования-гипертрофии по Бодрийяру, перехода за порог человекомерности по Илличу — и которым противопоставлял проект перезапуска духовных практик. Размывание трех мест в не-место есть виртуализация классической индустриальной структуры трех мест и не-места — виртуализация, причиненная дальнейшей интенсификацией трендов индустриализма, перевалившими за порог, где они принимают характер ожирения, — виртуализация в двойном хоружианском смысле: 1. выпадения ряда блоков и связей из какого-либо феномена, делающего его пост-феноменом, т. е. виртуализирующим его; 2. чьим (выпадения связей и блоков) частным примером служат виртуальные реальности электронных устройств, позволяющие виртуализировать в первом смысле множество феноменов, в частности — классическую индустриальную структуру трех мест и не-места: информатизация как характерный процесс позднего индустриализма есть технология целого ансамбля виртуализаций в указанном двойном смысле.

Перед населяющими Мегаструктуру мутантами, киборгами, машинами стоит задача ее экзистенциального обживания, превращения тотального не-места инфраструктур в Мир, включения элементов Мегаструктуры в экзистенциальное единство некоего нового смысла, возвращения отчужденного и овеществленного в живое пространство этого нового смысла, придания нового символического измерения техносфере. Как? — обитатели инфраструктур, не-мест могут еще молиться, переориентируя Мегаструктуру на себя, переприсваивая ее себе: духовная практика, будучи практикой онтологической Альтернативы, добывает альтернативность из ничто (из того чего нет в наличии — из трансцендентного). Как некогда христиане в катакомбах, монахи в пустынях: духовные практики как месторождение смыслов, ценностей, символов, высот и глубин.

Это, понятно, фантазия, но в хоружианском духе: мысль Хоружего увенчивается ведь именно воображением киборгов и мутантов, обратившихся к духовным практикам, и так развернувшими траекторию человека от редукции к машине к новым альтернативным антропологическим стратегиям: суть фантазии в том, что кусочки мозаики, складывавшие трансгуманистский рисунок предельной интенсификации модерна-индустриализма-капитализма — киборги и мутанты, если к ним добавить кусочки духовных практик, складывают совсем иной рисунок — постгуманистского исихазма киборгов и мутантов.

Экзистенциальное опустынивание, обезлюживание мира, его превращение в не-место взывает к радикальной — предельной, т. е. онтологической — Альтернативе, добываемой в духовных практиках, пересобирающей элементы трансгуманистского тренда в противонаправленный ему, качественно его преодолевающий постгуманистский тренд. В катакомбах из ничто достать — Царствие Божие, и так переориентировать Империю на себя, пересобрать «сор и прах», «немудрое и незнатное» в контримперию. Новый элемент складывает старые в новую структуру: вопрос в его производстве; а духовные практики суть производства не просто нового, но кардинально и существенно нового — онтологической Альтернативы. Редуцированное к индустриальной машине существо вдруг внутри себя открывает как бы некие источники света, бьющие из той глубины, что за пределами наличной реальности: новое начало: один из отсеков машины становится очагом нового мира; производится из ниоткуда новый элемент — очаг света: каждый из старых элементов, до куда достигает свет, создает ранее не бывшее отношение к этому очагу: новая структура, новое пространство; автономное производство нового бытия, новых смыслов и ценностей кладет начало автономному производству и всего прочего: Исход в альтернативные способы быть, производить и пр. Духовную Традицию (тренд духовных практик Хоружий и описывал как автономное, не-отчужденное и не-отчуждающее, человекомерное сообщество (оно таково по «технологическим» причинам: духовные практики могут совершаться только в «стихии личного общения»; «Духовная Традиция», «онтологическая Альтернатива», «духовные практики», «мутанты», «киборги» — концепты Хоружего).

Ближе к наличной реальности: отношения людей между собой (тип их общения-общности) складывают их мир. До всякого гипотетического появления киборгов и мутантов люди и прочие земные существа в картезианском мышлении и капиталистической практике уже стали промышленными ресурсами, продуктами промышленности, элементами промышленных машин, то есть протокиборгами и протомутантами: недра земли, вода и воздух, деревья и травы, животные и люди суть лишь материалы и автоматы, элементы большого автомата индустриально-бюрократически-капиталистической системы — «вещи», продукты отчуждения и овеществления. В капиталистической «форме общения» (термин раннего марксизма) люди уже относятся друг к другу и всем окружающим сущим как к вещам, машинным элементам.

Батищев, марксистский православный теолог (латиноамериканская теология освобождения — совсем не уникальна, Батищев — один из великого множества примеров этому), писал, что любой продукт деятельности обладает вполне определенной адресованностью, обращенностью к другим, коль скоро он есть продукт определенной формы общения (производительных сил и производственных отношений): продукт либертарного сообщества несет ответ, отзвук, энергию либертарности, продукт авторитарного сообщества — отсвет, отзвук, энергию авторитарности и пр. (банальный пример: ср. продукт массового, стандартизированного производства и продукт ручного труда: проблематика «искусств и ремесел» и пр. и пр.); еще и еще раз «механистичность», «мертвость» и пр. — не объективные свойства машин и машинных продуктов, а свойства определенной формы общения (раз-общения — индустриально-бюрократически-капиталистического) — в иной форме общения машины и их продукты будут обладать иной адресованностью, поскольку будут производиться в иной общности-общении, которое будет складывать иной мир.

«Глубинным общением» Батищев называл духовные практики; оно — центр, высота-глубина, цель не-отчуждающей, не-отчужденной, автономной формы общения. Через «форму общения» (т. е. способ производства) получаем возможность сополагать дискурс духовных практик («глубинного общения») и проблематику технологий, транс- и постгуманизмов, индустриализма и постиндустриализма и пр. — в общем, судеб производительных сил и производственных отношений. «Мир» (живые существа — мертвые автоматы, или же и машины — участники эволюции жизни?) есть то, что высвечивается в той или иной форме общения (из сокрытого в несокрытое путь через сообщество говорящих существ), в типе межчеловеческой связи: другой — мертвая вещь, как и все сущие, или же и «неодушевленные» вещи — не мертвы? — это вопрос не абстрактный, а такой, что ответ на него производится в социально-экономической практике, общественной (общей-общинной) реальности (реальность общения: мир-община).