«Пора быть ангелом, человеком надоело, ничего не выходит». Рассказ, повесть, роман об ангелах и политике

Привет! Это еженедельная рассылка медиатеки «Предание.ру»; сегодня — обзор трех шедевров русской литературы о политической ангелологии.

В русской/советской литературе можно найти (как минимум) три настоящих шедевра — рассказ, повесть, роман, — представляющих собой художественные иллюстрации политической ангелологии. Что мы имеем в виду, яснее будет видно как раз таки из обзора этих иллюстраций.

1/3. Рассказ: «По небу полуночи», Платонов

Один из лучших рассказов Андрея Платонова (может быть, гениальнейшего русского писателя XX века), автора чудеснейших с литературной точки зрения крипторелигиозно-философских размышлений о смысле бытия, о природе души, о попытках построить Царство Правды на русской земле, о Революции, о коммунизме, о трагедии их, о будущем человечества, о том как не состоялось оно.

Уже своим названием рассказ ориентирует на суть дела: цитата из лермонтовского ангелологического шедевра — стихотворения «По небу полуночи ангел летел…». Рассказ притом напрямик и остро политический, на острие политики своих (каких страшных) лет. Герой рассказа — лётчик-нацист, которого посылают поддержать франкистов в Гражданской войне в Испании.

Герой о своём соратнике, другом лётчике — убеждённом нацисте — думает:

«Вот человек, — подумал Зуммер. — Нет, мне пора быть ангелом, человеком надоело, ничего не выходит».

Этот военный, нацист, которому надоело быть человеком, которому хочется стать ангелом (а «принятие ангельского образа» — это классический христианский способ обозначить радикальное обращение, покаяние от мирского, грешного способа жить к радикально иному), — он поднимает бунт; он переходит на сторону республиканцев. Политическая ангелология обретается, по Платонову, в самом центре актуальной политики его эпохи.

Еще из размышлений желающего принять ангельский образ бунтаря-(анти)нациста:

«Зуммер больше не стал заниматься улучшением аэропланных моторов, потому что ни хорошие, ни плохие моторы сами по себе не помогают правильно существовать человеку, если в человеке нет священной сущности или эта сущность убита или искалечена. Может быть, эта сущность — наша душа, и неизвестно в точности, что такое, но известно, что без неё общая жизнь человечества не состоится, и это подтверждается тем, что мы страдаем…»

Видим здесь короткое замыкание «священной сущности» и «общей жизни», теологии и политики, но, чрезвычайно интересно, что Платонов — вероятно, величайший из писателей-марксистов — напрямик и буквально выставляет ангела как фигуру бунта, то есть делает в литературе то, что спустя десятилетия в философии сделают постмарксистские мыслители Лардро и Жамбе. Сейчас увидим, что политическая ангелология и вообще — дискурсивный факт русской литературы: в разных политических конъюнктурах, но на нескольких ее вершинах находим одну и ту же структуру: оппозицию ангела и Империи (не конкретной, а взятой как специфическая концептуальная, политико-философская/теологическая сущность — как Истукан из Книги Даниила, как Град Земной, как Рейх — Третьему Рейху противопоставляет Платонов принятие ангельского образа): революционная/антиимперская/антитоталитарная ангелология.

[Подробнее о богословии Платонова: «Андрей Платонов: величайший писатель Революции как богослов»]

2/3. Повесть: «Запечатленный ангел», Лесков

Этот шедевр Лескова не стоит особенно представлять — как и его автора: одно из наиболее значительных и удачных произведений первого ряда классика золотого века русской литературы — классика, который весьма много посвятил сил исследованиям русской религиозности. «Запечатленный ангел» — одно из таких исследований.

Старообрядческая община, артель, маленькая коммуна, автономная полития, центрируется вокруг почитания иконы ангела. Однако имперские чиновники конфискуют у старообрядческой общины эту икону ангела и ставят на ней печать, прямо на ангельский лик: «ангел скрыл свое лицо» (так действительно делали в Империи: конфисковали и «запечатлевали» старообрядческие иконы). Напрямик и буквально: Империя репрессиями закрывает лик ангелу, вокруг которого строилась свободная полития.

По ходу разного рода приключенческого и чудесного (очень лесковское совмещение) характера событий икона не только освобождается от печати и возвращается в общину, но и община воссоединяется с Церковью (здесь один из лейтмотивов Лескова: для сохранения и распространения православия нужна не внешняя назойливая силовая его «поддержка», а святость, любовь — только эти последние могут вернуть в Церковь: не сила).

Лесков — писатель христианский и в высшей степени «народный», писатель «Святой Руси», какой она была в XIX в. — под спудом Петербургской — европейской, модерной — Империи — писатель ярко антиимперский, и в своем шедевре он это высвечивает политико-ангелологично.

Описание иконы ангела и ее функции в старообрядческой общине:

«Глянешь на ангела… радость! Сей ангел воистину был что-то неописуемое. Лик у него, как сейчас вижу, самый светло-божественный и этакий скоропомощный; взор умилен; ушки с тороцами, в знак повсеместного отвсюду слышания; одеянье горит, рясны златыми преиспещрено; доспех пернат, рамена препоясаны; на персях младенческий лик Эмануилев; в правой руке крест, в левой огнепалящий меч. Дивно! дивно!.. Власы на головке кудреваты и русы, с ушей повились и проведены волосок к волоску иголочкой. Крылья же пространны и белы как снег, а испод лазурь светлая, перо к перу, и в каждой бородке пера усик к усику. Глянешь на эти крылья, и где твой весь страх денется: молишься «осени», и сейчас весь стишаешь, и в душе станет мир. Вот это была какая икона! И были-с эти два образа для нас все равно что для ж...в их святая святых, чудным Веселиила художеством изукрашенная».

Сравнение — сознательно или нет — важнейшее: Закон Израилю — общине освобожденных рабов, посреди свирепствующих Империй (Египта, Вавилона...)— ниспосылают ангелы; в Скинии, точке, вокруг которой структурировался Израиль, были изображения херувимов (старообрядческая артель буквально странствует вместе с иконой, как когда-то Израиль со Скинией). И вот что делают чиновники Империи с этой иконой ангела:

«Господа чиновники… как они вошли ... прямо кинулись к образам. Одни лампады гасят, а другие со стен рвут иконы да на полу накладывают… чиновники тем временем зажгли свечи и ну иконы печатать: один печати накладывает, другие в описи пишут, а третьи буравами дыры сверлят, да на железный прут иконы как котелки нанизывают… накоптивши сургучную палку, прямо как ткнет кипящею смолой с огнем в самый ангельский лик!.. Милостивые государи, вы на меня не посетуйте, что я и пробовать не могу описать вам, что тут произошло, когда барин излил кипящую смоляную струю на лик ангела и ещё, жестокий человек, поднял икону, чтобы похвастать, как нашел досадить нам. Помню только, что пресветлый лик этот божественный был красен и запечатлен, а из-под печати олифа, которая под огневою смолой самую малость сверху растаяла, струила вниз двумя потеками, как кровь в слезе растворенная… Все мы ахнули и, закрыв руками глаза свои, пали ниц и застонали, как на пытке… доколе священный для нас лик ангела, везде нам предходившего, находится в огнесмольном запечатлении, мы ничем не можем утешиться и истаеваем от жалости».

Итак, два образа: ангел и печать; запечатленный ангел как образ оппозиции имперского и ангельского. Лесков смысл этих образов сообщает через слова старца Павмы, старообрядческого святого, так:

«Ангел тих, ангел кроток, во что ему повелит Господь, он в то и одеется; что ему укажет, то он сотворит. Вот ангел! Он в душе человечьей живет, суемудрием запечатлен, но любовь сокрушит печать…»

«Любовь сокрушит печать» — вот суть оппозиции ангела (вестника любви) и Империи (с ее печатями).

[Подробнее о богословии Лескова: «Лесков о Церкви и христианстве (к 195-летию писателя)»]

3/3. Роман: «Пирамида», Леонов

Автор этой подборки чувствует полное бессилие хотя бы намекнуть, что это за роман: на ум приходят лишь клише и пересказы сюжета; всё это совершенно не передаст, что за книгу писал Леонов полвека. Да, великий роман, один из великих романов XX в.; циклопическая поэма в прозе, огромный причудливо красивый текст; страшная сказка, еретический богословский трактат, роман о сталинской Москве, которую посещает «ангелоид». Если политическая ангелология Платонова — просоветская (конечно, в высшей степени глубокая, рефлексивная, трагическая), то политическая ангелология Леонова — антисоветская. Сталинизм есть демоническое пространство. Посреди него, в семью священника — священника, опустошенной гонениями церкви, священника-ересиарха — спускается «ангелоид»: антитоталитарная ангелология.

Интересно вот что: Леонов напрямик и буквально артикулирует первичный жанр политической ангелологии и свой роман вписывает в него: апокалиптика: уже во Вступлении он пишет об Апокалипсисе Еноха; вообще Апокалипсисы (Еноха, Даниила, Иоанна) суть антиимперские манифесты, где ангел ниспосылает некое откровение (=апокалипсис) о греховности и исторической обреченности Империй. Леонов напрямик и буквально пишет советский апокалипсис («Летающий пролетарий» Маяковского и «Волны гасят ветер» Стругацких — тоже два советских апокалипсиса, но в отличие от «Пирамиды» Леонова они ясно и внятно не встраивают себя в апокалиптическую традицию; эти сопоставления кажутся более к делу, чем напрашивающееся с «Мастером и Маргаритой»: в сталинскую Москву посещает сверхъестественный странник, писатель пишет роман и пр.; нет места, но как интересно было бы сопоставить три произведения нашей подборки с другими ангелологическими произведениями русской литературы: «Пророком» Пушкина, «По небу полуночи...» Лермонтова, «Чем люди живы» Толстого, «Ангелами» и «Ударом крыла» Набокова (у Набокова есть напрямик и буквально ангелологические стихотворный цикл и рассказ — факт примечательнейший), «Москвой-Петушками» Ерофеева, «Трудами и днями Лавинии» Шварц — и далее с ангелологическими произведениями западной литературы XX в. — «Дуинскими элегиями» Рильке, легендариумом Толкина, «Космической трилогией» Льюиса, «Местом льва» Уильямса; и далее с новой философской и теологической ангелологией: текстами Соловьева, Карсавина, Лосева, Н. Лосского, Булгакова, Петерсона, Беньямина, Даниэлу, Лардро и Жамбе, Иригарей, Греле, Мартынова и др.; последний творит в первую очередь не в философии и теологии, но в музыке/пении; и далее: в живописи, среди множества того, что можно было бы вспомнить, — «Angelus Novus» Клее, коль скоро он вдохновил политическую ангелологию Беньямина; в кино, скажем, — «Твин Пикс: Сквозь огонь» Линча; кстати, «Мастер и Маргарита» Булгакова к «Пирамиде» Леонова относится также как сериал о Твин Пиксе к фильму о нем: как демонологическое произведение к произведению ангелологическому, преодолевающему демонологию; ну, хватит).

Ангелоид является Дуне, дочери священника. Несколько цитат о том, что эта история — эксплицитно политическая:

«Дуню окружал сумеречный мир с приметами той жестокой политической реальности, какою жили её нация и семья».

«Зачастую именно боль душевная, впитавшая чьи-то потаённые сомненья и чаянья, подобно жемчужной раковине, становится источником откровений и сокровищ, которые с разгону, сквозь железные твердыни, врываются в действительность».

«В подсознательную глубь гениальных прозрений, где скопившаяся боль преображается в могущественные фантомы, известные древним под именем демонов, причём одни из них намертво поселяются в зачарованном хозяине, не выпуская пленника вспять на волю, другие же, окрылённые избыточной одержимостью, вырываются наружу и, становясь героями шедевров, веками блуждают по миру в образе ужасных или пленительных призраков, вместе с живыми людьми активно сотрудничая в формировании не только духовной, но и политической действительности».

«Не преминул упомянуть гениев высшего полёта, создававших могучие религиозные мифы и устремлявших поколения огненным потоком на силовое подчиненье языческих народов своему догмату и под своей эгидой, тем самым обрекая нацию на вдохновенный героизм, истощительную эйфорию военных невзгод и нередкое затем горькое похмелье отдалённых потомков. И вот великая с тысячелетним стажем империя после такой же всемирно-исторической вспышки с безумным разбросом жизненных сил во внешнее пространство на наших глазах и подобно взорвавшейся звезде превращается в красного карлика, каких немало скопилось на нашем небосклоне».

«Налицо представлялся заурядный по тем временам случай, когда гонимая нестерпимым страхом свирепой будущности особь человеческая бежала в необозримые просторы самой себя, в иную реальность, полную миражных видений, недосягаемую для боли земной, мнимую и тем не менее явную».

В политической катастрофе, в политическом ужасе — ангелоид, как вестник чего-то совершенного Иного: вот суть. У сына священника, брата Дуни другая линия в романе: он — коммунист, атеист, пишущий о Древнем Египте, фараоне, строительстве пирамид и пр.. В своем романе попович-коммунист изображает-исследует структуру империи-тоталитаризма, священной державы, обожествления суверена-фараона-вождя, «великих строек» — вавилонских башен, египетских пирамид — строек без Бога, богоборческих строек, строек обожествляющих земных владык и т.п. Дуне же, поповне-апокалиптику, собеседнице ангелов, субъекту видений (апокалипсисов) открыта (апокалипсис) ангелическая альтернатива тому, что описывает ее брат в своем романе.

Сказано и процитировано уже много; но позволим себе еще — в частности и огромные цитаты (ими завершим): но они уже своей огромностью иллюстрируют роман, это причудливое переплетение богословско-философского трактата и модернистской прозы — с этим таким узнаваемым русским гоголевско-достоевско-щедринским говорком, говорочком, смешком, смешочком, усмешечкой, перманентным ироническим самоподрывом, извивом каждой фразы (умноженным еще на изощреннейшую модернистскую прозу); все читать не обязательно, остановитесь, когда устанете, имея в виду, что весь роман от начала до конца написан в таком духе. Итак: Шатаницкий (бес, один из функционеров «научного атеизма») наставляет своего сотрудника, близкого к семейству священника; последний комментарий, дальше только цитаты. Обратите внимание, что ангелология здесь находится на пересечении актуальных философских теорий как своего, так и нашего времени: с одной стороны — старые битвы вокруг материализма (ангелы — наиболее очевидные образы религиозного, «идеалистского» — вестники Бога — тем не менее материальны, вещественны) и новые битвы вокруг «темных теорий» (не-человеческое во весь его спектр: материя, атомы, туманности, инопланетное, «макросущества» — «гиперобъекты», ангельское), притом заметьте сдвиг от модели «иерархической пирамиды» к модели, которую сейчас кличут «плоской онтологией» («атом и туманности окажутся равными по величине»; «Пирамида»: с одной стороны обличение того политического строя, при котором воздвигаются «великие стройки», прославляющие фараонов-вождей, с другой — критика «пирамидальной» логики как таковой, логики иерархии — как космической, так и социальной: «сословной пирамиды с абсолютным властелином на вершине»). Притом вся эта богословско-философско-космологическая иронически-фантастическая «ахинея» (словцо из романа) об ангелах в итоге оканчивается актуальной — какой страшной — политической темой:

«Я спрашиваю вас в упор, товарищ Шамин: что вашему поколению известно о так называемых ангелах?»

«Конечно, досадная нехватка основного экспериментального материала мешает ангеловедению пробиться в семью академически признанных наук… Все же из богословских комментариев и апокрифических сказаний, из отречённой литературы вообще можно почерпнуть немало любопытного на нашу тему, а у Дионисия Ареопагита даже приводится обстоятельная иерархическая классификация ангелов, так сказать табель о рангах, к прискорбию по схоластической архаике своей непригодная для практического использования в современных условиях. Для нас-то, убеждённых материалистов, гораздо важнее, что в большинстве первоисточники утвердительно отзываются о вещественной реальности ангелов».

«Здешний материализм руководится предпосылкой, что после успешной разгадки некоторых школьных тайн природы ему наперёд известен ход вещей и принципиальный механизм прочих стихийных частностей, по нерадивости учёных затаившихся кое-где по щелям от разоблаченья. Человеку на всех стадиях его развития, хотя и в обрез, хватало наличных знаний для объяснения всего на свете… Икающий над только что обглоданной костью косматый предок тоже полагал, что достаточно глубоко освоил окружающую действительность. Но, согласитесь, было бы до крайности противно, если бы все тайны сущего отпирались одним ключом, хранящимся в заднем кармане брюк у текущего, так сказать, мыслителя… не так ли?

Не странно ли, что мы соглашаемся допустить нечто мыслящее инакосущее лишь при условии абсолютного, вплоть до химического, подобия себе… Хотя вместо предписания неведомым мирам своих законов, было бы логичнее выводить последние из взаимодействия их собственных составляющих элементов. Признавая юридически душу во многих гадких, вполне бесполезных человеческих тварях, утверждающий своё бытие ежесекундной гибелью младших и слабейших, род людской, по вполне понятным мотивам морального удобства, отказывает в ней могучим и гордым деревьям или прекрасным, но съедобным животным, хотя бы в пределах разумной траты без истребления. Но почему же, почему, квартируя на такой до банальности ничтожной пылинке, люди не считают пылающие вселенские объекты достойными для местопребывания иной, сознательной жизни? Если обособленная капля остылого и усталого земного вещества, шлак многократных перегонок по тиглям и фильтрам, на полпути к температурному покою смогла наделить своих питомцев способностью самостоятельного движенья, чувства и обмена со средой, то легко представить возможности молодой и в бешенстве своём необузданной звезды… Тут-то и вступает в действие главная, животворящая химия свободной диссоциированной материи. Достопочтенный сэр Вильям Гершель, путешественник по ночному небу и родоначальник звездной астрономии, открыватель Урана и строитель галактической модели, проложивший штурманскую лоцию солнечной системы к созвездию Геркулеса, и прочая и прочая… видимо, по несовместной с титулами склонности к музыке даже подозревал существование жителей на солнце. И, может быть, кому-то там термоядерный зной всего лишь расчудесная погода, и в этот самый, тысячелетье длящийся миг где-то там, внутри, на раскалённых отмелях нежатся рыже-пламенные, а то и вовсе иррациональные чёрные левиафаны, потому недоступные для телескопического наблюденья, что во избежанье простуды не высовываются наружу…»

«На наших глазах строка за строкой, всё более краткой и ёмкой, вычерчивается некая треугольная схема, и, собственно, занятия величайших мудрецов сводились к поиску путей на вершину созерцаемой нами иерархической пирамиды для достижения сущности существующего над сущим существа, без чего нельзя ни истолковать, ни примирить терзающие нас противоречия. Беглый обзор философии со множеством взаимно опровергающих заключений объясняется, по-видимому, разнообразием применяемых ею средств в диапазоне от кофейной гущи до сосания пальца. Отсюда не благоразумнее ли, милый Шамин, для выяснения истины воспользоваться открывшейся вам лазейкой непосредственно в один из верхних рядов помянутой пирамиды с его своеобразным населением, известным нам под названием ангелы. Здесь-то и начинается несколько предосудительное для нас с вами знание, почти чепуховина, тем не менее имеющая свою историю, некогда составлявшую чуть ли не отдельную дисциплину богословских факультетов и лишь на соответственном этапе умственного развития, где-то между велосипедом и электрическим звонком, надёжно похороненную в свалочной яме вместе со всякими флогистонами… Я сам кинул туда же не одну полновесную горсть при погребенье. С тех пор дело как будто быльём поросло, но именно такие заброшенные курганы, рудные или шлаковые отвалы нередко оказывались хранилищем кладов или ценнейших элементов, не известных древним».

«Можно ли держать нынешнее философское хозяйство на уровне самодеятельного колхозного атеизма с поношением попов за толстые животы, с ковырянием мощей? Так можно и проиграть: именно наиболее осмеянные заблуждения любят взрываться под ногами у самонадеянных хвастунов».

«Все сущее является единым, слитным и никогда — конечным процессом, где одновременно осуществляются тысячи физических законов, всевозможных диффузий, рефракций и — чего еще там?.. Ну, скажем, мы плывём там, не замечая друг друга, сквозь встречное и встречное — сквозь нас. Если такой поток рассечь экраном бешено сопрягающихся магнитных полей, на них тотчас возникнут проекции действующих сил в виде беспокойных, мучительно нечто напоминающих символов, в которых вряд ли с первого взгляда распознаем самих себя. Крайняя у них там, в непроглядных глубинах, изреженность вещества даже в цепенящих условиях абсолютного нуля не исключает ускользающего от наших наблюдений, пускай приторможенного взаимодействия рассеянных в пространстве частиц, что позволяет говорить об особой неторопливой химии горних миров, способных создавать довольно грозные явления, в том числе гигантские фантомы, сотканные из того же мятущегося вещества с самыми различными характеристиками материальности — в зависимости от плотности среды и гравитационных натяжений неслыханной величины и кое-чего другого. Вполне аксиоматично, что где кончается один мир, должен начинаться очередной за ним, чтоб не получилось какой-либо запретной иррациональности… Правда, населяющие большой космос мыслящие макросущества отличаются замедленной реакцией, чем, в частности, и объясняется досадная нерасторопность небесных покровителей в отношении бед земных. Самый шаг времени у них другой, и пока соберутся на призыв страждущей малютки, обстановка успевает измениться много раз, вплоть до адреса самой планеты… Их винить нельзя, ибо по своей обширной ёмкости они и мысли не допускают порой о чьем-то ничтожном бытии, как ни обидно это для нашего достоинства… Но ведь и мы им платим тем же! Поэтому, когда они открывают нас, мы для них мошкара вселенская вкруг тусклого фонаря местного значенья, что поминутно врывается сюда из мглы, чтобы тотчас с воплем прощальной тоски или вздохом облегченья вернуться в материнское лоно».

«Мы с вами займемся рассмотрением одного из допустимых вариантов бессмертной концепции о бесконечности миров… было бы банально видеть здесь указание всего лишь на обилие планет. Вероятней всего, предполагаются вселенные ядерных недр, полноправные реальности, нанизанные на сквозную и замкнутую… впрочем, не совсем замкнутую магистраль, так как единственно мыслимая бесконечность есть неограниченных размеров кольцо. И кто знает: нырнув в середку атома, не вынырнем ли мы где-нибудь в окрестностях Андромеды? Если представить себе чертёж сущего в простейшем инженерном начертанье, то весьма возможно — все они, атом и туманности, окажутся равными по величине. А обманчивое впечатленье их разновеликости не есть ли явление чисто перспективное, причем с довольно крутым углом сбегания, не так ли? Попробуйте года полтора по часу в день смотреть в обратную сторону бинокля, потом расскажите мне, что получится. Если средневековые схоласты вели такого рода рассуждения об ангелах, сегодня тот же вопрос ставится о вселенных: сколько их умещается на острие иглы? Сместите запятую туда-сюда на полтора десятка знаков в привычных вам размерностях, и вы заблудитесь в лабиринте математической мистики. Вдруг окажется, к примеру, что в наблюдаемом объёме напихана уйма независимых, ни в чём меж собой не схожих, но как бы встроенных друг в дружку сфер обитания: целый сверхкоммунальный дом с бесчисленными жильцами, одновременно выполняющими одно и то же, в сущности, единое в смысле материального механизма, тем не менее абсолютно разное, каждое само по себе многоликое деянье. Большое благо для нас с вами, что из-за надёжной изоляции мы избавлены от жуткого зрелища, как они там в данную минуту дружно скребут, пилят, точат что-то, творят себе подобных или осуществляют головокружительные подвиги… Хотя, согласитесь, до зуда завлекательно было бы заглянуть через щёлку, как и чем обозначается с той стороны, с изнанки, совершающийся здесь физический акт любви или смерти?..»

«Оказалось, неожиданно разнообразная осведомлённость ангела Дымкова насчет мироустройства объяснялась тем, что по служебной надобности ему удалось побывать далеко за пределами нашего воображения. Однако мельком набросанная им модель сущего не только путала своим элементарным невежеством, но обидно смахивала на заведомую мистификацию и даже нечто похуже. Среди прочих несуразностей особо выделялось, например, будто в большом космосе нет ничего относительно большого или малого, причём всё аккуратно встроено друг в дружку, другими словами, нанизано на общую окружность, а масштабная величина определяется якобы иною здесь перспективой удаленья. Отсюда подтверждалось, что в случае безграничного погружения в недра атома можно через анфиладу вселенных выйти на точку старта. В свою очередь при такой организации пространства не одно кольцо миров, а множество их, взаимно и во всех направлениях пересекающихся, образуют некую, скорее силовую, нежели материальную, пористой структуры, вроде мыльной пены, и ещё никому не известной формы сущность. В довершение явной ахинеи Дымков сказал, будто так же обстоит и со временем, ибо, помимо здешнего, сейчас имеется не только микровремя, в более мелких дозировках которого разместились целые эры, эпохи и периоды с империями, династиями, цивилизациями вовсе никому пока не ведомых жителей, при помощи сходных с нашими телодвижений осуществляющих свою великую историю, но и макро — где в одной из секундных долек угнездилась отведенная нам вечность. Всё это время Никанора не покидало тягучее, томительное недоумение — как, пусть даже у ангела, после случайной, видимо, командировки в запредельность могла возникнуть при внешней стройности столь сложная и оттого похожая на добротно сработанную легенду схемка мирозданья?»

«Дьявол слишком хитёр, чтобы оставлять следы на месте преступления.

Знаменитые пожары прошлого возникали от обыкновенной людской спички, которая сгорала в первую очередь, заодно с поджигателем. Наиболее подходящим предлогом к такому развороту событий, не теперь, так в следующий раз, могло бы послужить подоспевшее, на вполне логическом перепутье противостояние полярных социальных систем. Все станет возможно в запале, когда элита богачей, встревоженная близостью грядущих перемен, рискнёт на отчаянную вылазку с применением адских, высшей убойности новинок, вроде: поджечь океан у берегов противника, либо защитный купол озоносферы, обрушить рентгеновскую бездну на его территорию, словом, собственной головой швырнуть в ненавистную мишень. Легко представить недолговременное счастье знати, отсидевшейся в подземных норах от необратимых последствий катастрофы. Уцелевшие от боли и безумия, они будут сдыхать от крыс, смрада и кровавой рвоты при виде повсюду разлагающейся человечины. Ибо даже для прежней могущественной цивилизации было бы не посильно в пределах санитарной срочности предать земле многомиллионный, по первому заходу укос смерти. Кабы мы, люди, догадались заблаговременно, сложив всю свою поганую взрывчатку промеж надёжных горных хребтов, шарахнуть её разом к чёртовой бабушке, то, конечно, малость закачался бы на орбите шар земной. Однако находящиеся на достаточной глубине в шахтных укрытиях ученые-наблюдатели разгадали бы наконец, что не от потопа или голода померли несчастные динозавры, а от чрезмерных для живой твари сердечных переживаний. И присяжные скептики сквозь землю напрямик, в пламенном зените над собою опознали бы личность истинного вдохновителя назревающей самоубийственной эйфории».

[О вещественности ангелов, о жителях Солнца и инопланетянах в связи с ангелологией см. два материала:
— «Есть ли у ангелов тела? Главы о “Сравнительной анатомии ангелов” Фехнера и “Как мы стали постлюдьми” Хейлз»
— «Русская православная ксенотеология: пять текстов об инопланетной разумной жизни»]