Обзор новинок блога и медиатеки «Предания»

Привет! Это еженедельная рассылка медиатеки «Предания.ру»; сегодня — обзор новинок: новые статьи, подкаст, книги, аудиоспектакли, музыка.

Блог

«Глаза боятся — руки делают»
Анна Ершова: заметки на полях Евангелия (Лк 5:36).

«Животные, киборги, пираты (?), мистики: III. Пираты?»
Владимир Шалларь: маргиналии к книжке Дэвида Гребера «Пиратское просвещение».

«Животные, киборги, пираты (?), мистики: IV. Мистики»
Владимир Шалларь: маргиналии к книжке Саймона Кричли «Мистический анархизм».

«Анатомия контроля: семейная вина, секты и свобода воли»
Артем Григорян: разбираем психологию скрытого контроля, сепарации и посткультовой травмы.

«Политическая драма — утопия — трагедия Платона»
Владимир Шалларь: три маленьких шедевра русской религиозной философии о платонической политике.

«В ваш домашний молитвослов. Молимся вместе с соловецкими преподобными»
Молитвы из «Жития Зосимы и Савватия Соловецких».

«Что я делаю? Это же мать!» Размышления адвоката о тех, кого страшно защищать
Данил Иванов: адвокат — о том, как защищать человека, не потакая его самооправданию.

Подкаст

«Святые места и нелетающие журавлики: где искать Бога сегодня?»
Разговор с писателем Дмитрием Ореховым о вере, традиции и свободе.

Где обитает святость — в намоленных уголках паломничества или в глубине человеческой души? Как отличить живую веру от формальной традиции? И что может рассказать современная притча о столкновении миров и утрате свободы? В подкасте портала «Предание» Анна Ершова беседует с писателем Дмитрием Ореховым — автором антиутопии «Журавлики», книги о русском старчестве «Остров» и путеводителя «Святые места России».

Обсудим, как меняется восприятие святынь, что означает метафора нелетающих журавликов и как опыт паломничества повлиял на создание аллегорической истории.

Дмитрий Орехов — писатель, драматург, публицист, преподаватель литературного мастерства на филологическом факультете СПбГУ. По первой специальности — востоковед-филолог, специалист по Индонезии и Малайзии. Автор книг «Остров» (о русском старчестве), «Святые места России», антиутопии-притчи «Журавлики», исторического романа «Будда из Бенареса», повестей для детей и подростков. Его книги изданы общим тиражом более миллиона экземпляров и переведены на сербский, английский, турецкий и македонский. Член Союза писателей России. Отец шестерых детей.

Таймкоды

00:00 — Заставка
00:14 — Начало
01:19 — Как опыт осмысления русской духовности повлиял на антиутопию «Журавлики»? Пример Брэдбери.
03:54 — Индонезия — главный референс «Журавликов». «Журавлики» — универсальная притча о столкновении традиционных обществ с модерной цивилизацией. Отклики из Турции, Новой Зеландии, Индонезии.
09:51 — Механизмы манипуляции, соблазна: культура потребления, тоталитарные секты.
17:46 — Православная журналистика, публицистика 90-х гг. «Святые места России» и другие книги этого ряда: много легкомысленного и безответственного. Повести для детей и подростков. «Остров».
24:10 — Как изменилось отношение к паломничествам, чудесам и т. п. Интерес к чудесному после советской эпохи. Волны чудесных обновлений икон, крестов, куполов во время советских гонений. Неофиты ищут чудес. В теме чудес есть соблазн. Путешествия/паломничества в Стамбул и Гоа.
32:13 — Проект «Книжный пляж». Люди книги сейчас — как Византия времён упадка.
35:58 — Религия как часть культуры. Восхищение перед сохранёнными, живыми традицией, укладом, бытом. Традицию очень трудно вернуть. Навязываемые традиции вызывают отторжение. Нужно бояться своей традиционностью, религиозностью, их навязыванием оттолкнуть людей от православия.
42:58 — Что объединяет все — такие разные — книги автора? — Интерес к человеку, его переживаниям, его нравственному выбору.
44:44 — Завершение.

Аудио(Книги)

Чехов — может быть, умнейший и человечнейший русский писатель; не «обличитель», не «критик», не «патологический талант», но несравненный живописец утопания в пошлости, в бессмыслице, в несчастье — не «грех», не «зло», но — без всякого нажима, надрыва, просто — их суть; Чехов — не «проповедник», не «христианский писатель», но несравненный художник мягкого какого-то неземного света, блаженной какой-то нежности, памяти о каких-то смысле, красоте, добре — свет неземной, нежный, добрый светит, — но не видно его Источника, — в этом Чехов может быть самый христианнейший писатель. Это все может быть лучше всего видно в поздней прозе Чехова, в повестях и рассказах 1894–1897 годов: «Три года», «Супруга», «Белолобый», «Ариадна», «Убийство», «Анна на шее», «Дом с мезонином», «Моя жизнь», «Мужики», «В родном углу», «Печенег», «На подводе». Добавили множество радиоспектаклей и аудиокниг по этим повестям и рассказам — 15 общим счетом. Добавили также несколько аудиоверсий его ранних рассказов и юморесок 1880–1887 гг.: «Кошмар», «Смерть чиновника», «Тоска».

«Капитанская дочка» Александра Пушкина — компактный, классический роман о пугачевском бунте, чудо русского языка, шедевр мировой литературы. Ясная история — и исполненная глубокого нравственного смысла. Ужас, кровь с обеих сторон — не только бунта, но и империи, притом показываются и достоинства, красота, правда обеих сторон; но главным оказывается — простая человечность — посреди ужаса истории, сквозь него. Добавили аудиокнигу в исполнении Иннокентия Смоктуновского, радиопостановку в исполнении артистов МХАТ им. Горького, звуковую дорожку телеспектакля.

«Стулья» — «трагический фарс» 1951 г., один из шедевров Эжена Ионеско, классика мировой литературы XX в., на которого существенное влияние оказала христианская, а в частности православная культура. Старик и Старуха в некоторой иллюзорной, онтологически пустой реальности, составленной — как комментировал сам Ионеско — из тревоги, неутоленной мести, чувства вины, трусости, тщеславия, унижения, поражения («существа, утопленные в отсутствии смысла»), собирают невидимых гостей, чтобы сообщить им ни много ни мало некоторое спасающее откровение истины; они, однако, кончают с собой, поручая сообщить откровение немому Оратору («поиск забытой, неназванной, сущностной реальности»). Как читаем в предлагаемом русском переводе, немой Оратор пишет на доске «ДРРЩЩЛЫМ… ПРДРБР», а затем «КРР ГРР НЫРГ»: перевод, упускающий суть дела. В оригинале Оратор пишет «ANGEPAIN», а затем «ΛADIEU ΛDIEU ΛΡΛ» — бессмыслицы, за которыми, однако, ясно читается «АНГЕЛ ХЛЕБ» и «К БОГУ» (или «ПРОЩАЙ, БОГ» или просто «ПРОЩАЙ»); ср. в английском переводе: «ANGELFOOD» и «AADIEU A DIEU APA». «Ангельский хлеб» — библейский, христианский образ: см. в 77-м псалме: «Он повелел облакам свыше и отверз двери неба, и одождил на них манну в пищу, и хлеб небесный дал им. Хлеб ангельский ел человек; послал Он им пищу до сытости» и песнопение праздника Тела и Крови Христовых, написанное св. Фомой Аквинским: «Panis angelicus fit panis hominum» («Хлеб ангелов становится хлебом для людей»). Кроме текста пьесы добавили также радиокомпозицию спектакля в постановке Сергея Юрского (который там и играет).

«Носорог. Пьесы и рассказы» (М., 1991) — сборник произведений Эжена Ионеско, классика мировой литературы XX в., на которого существенное влияние оказала христианская, в частности православная, культура: пьесы «Носорог», «Воздушный пешеход», «Король умирает», «Урок», «Пробел», «Этюд для четверых» и рассказы «Гнев», «Орифламма», «Фотография полковника».

«Носорог» — самая знаменитая пьеса Ионеско. Точный, блестящий анализ воздействия тоталитаризма на человека. И шире — всякой идеологии, всякой власти массы над личностью.

Ионеско в «Носороге» рисует страшную, абсурдную картину перерождения человека. И абсурд ситуации «Носорога» Ионеско заключается в том, что неясна природа сил, охватывающих людей и жестко увлекающих их за собой. Этот момент четко схвачен Ионеско: чем был нацизм, чем был большевизм? Мало кто, как Ионеско в «Носороге», описал потерю человеческого лица в XX в. Не надо объяснять, что опасность «анонимных сил эпохи», массового безумия, диктатуры социальности в XXI в. никуда не ушла. «Носорог» Ионеско актуален.

«Тот, у кого есть душа, не похож на остальных», — формулирует Ионеско. «Носорог» описывает, как люди от души избавляются. «История повторяется. Мы видим те же миллионные сборища, разве что уже в других странах. Идолы обращаются к массам, тогда как Бог не обращается к массам. Каждый из нас лично обращается к Богу. Если попытаться описать это теологически, то таково различие между Богом и Сатаной». Таково богословие «Носорога» Ионеско.

Ионеско писал о своем «Носороге»: «“Носорог” — пьеса, направленная против всех видов коллективной истерии и против тех эпидемий, что рядятся в одежки различных идей и разумности […] Я хотел только показать всю бессмыслицу этих ужасных систем, то, к чему они приводят, как они заражают людей, облапошивают их, а потом загоняют в рабство. […] Некоторые критики упрекали меня в том, что, разоблачив зло, я не объяснил, что же такое добро […] отрицая конформизм, я ничего не даю взамен, оставляю зрителей в вакууме. Однако как раз этого я и хотел. Именно из такого вакуума свободный человек и должен выбираться сам, собственными силами, не прибегая к помощи других. […] Меня поражает успех этой пьесы. А понимают ли ее люди так, как следует? Распознают ли в ней тот чудовищный феномен омассовления, о котором я веду речь? А главное, все ли они являются личностями, обладают душой, единственной и неповторимой?»

Протоиерей Александр Шмеман писал в своих «Дневниках» о «Носороге» Ионеско: «Пожалуй, лучшее — в литературе, в театре — обличение “духа времени”, похвальной сдачи “интеллигенции” духовному тоталитаризму».

«Воздушный пешеход» — пьеса, где Ионеско высказал свои взгляды вполне эксплицитно. Главный герой пьесы (который, собственно, и есть Воздушный пешеход) говорит: «Я спрашиваю себя, могут ли литература и театр действительно отразить невероятную сложность реальной жизни. Может ли кто-нибудь сегодня ясно понимать других или себя? Мы переживаем дикий кошмар: литература никогда не была столь же мощной, острой, напряженной, как жизнь, — а сегодня и подавно». Это начало «Воздушного пешехода»: человек вопрошающий перед абсурдом мира, перед бессмыслицей культуры.

Пьеса резко разворачивается с появлением Господина из Антимира: границы обыденного мира раздвинуты. Обыденность, пошлость мира и — несмотря ни на что — возможность чуда, свободы — темы «Воздушного пешехода».

«Летать — не сложнее, чем кататься на велосипеде. […] Если тебе приходит в голову мысль, что летать без пропеллера и крыльев ненормально, вера ослабевает, теряешь высоту и опускаешься, но не быстрее, чем на лифте. Иногда усилием воли можно заставить себя вновь подняться повыше, как будто ты сбросил балласт. Но ненадолго. Достаточно лишь мизерного неверия — и скольжение вниз убыстряется. Сколько раз, вспоминая этот секрет, я говорил себе, устремляясь вверх: “Теперь я знаю, не забуду никогда, я же не могу забыть, как вижу и слышу” […] Я не могу больше сдерживаться. Мне хочется подняться в воздух, взлететь намного выше. Я перелечу через эту долину. Я хочу увидеть другие долины, я хочу знать, что за этими холмами» — присутствие чуда в мире, его естественность, необходимость, тяга к трансценденции — главная мысль Ионеско. Но почему мир не хочет, почему он ненавидит чудо? «Вы несчастны, сами о том не подозревая. Отсюда все людские беды — от того, что люди не умеют летать, от того, что они забыли. Что бы вы сказали, если бы разучились плавать, ходить, стоять, сидеть?»

«Король умирает» — финальная пьеса из тетралогии о Беранже, шедевр об умирании. «Урок», «Пробел», «Этюд для четверых» — три ярких представителя абсурдистского театра Ионеско.

В «Фотографии полковника» Ионеско рассказывает о человеке, который решил поселиться в прекрасном пригороде: дома, соседи, природа — все здесь прекрасно, только некий человек ходит где-то рядом, очаровывает людей и убивает их… (рассказ идет от Сияющего Города до разговора с убийцей, у которого нет мотива убивать: грехопадение и полная бессмыслица смерти). «Орифламма» (запрестольная хоругвь в аббатстве Сен-Дени, боевое знамя французских королей) посвящена семье, в доме которой лежит труп и постепенно заполняет весь дом. «Фотография полковника» — одна из самых страшных описаний дьявола, фундаментальной падшести мира в современной литературе. «Орифламма» — упражнение на ту же тему, но кончается она, кажется, более оптимистично, обещая некую победу. «Гнев» — киносценарий к одной из новелл фильма «Семь смертных грехов».

Добавили собрание сочинений Федора Глинки, участника Отечественной войны 1812 года, автора знаменитых «Писем русского офицера», члена «Союза Спасения», одного из организаторов и лидеров «Союза Благоденствия» (после разгрома декабристов находился под следствием, заключен в Петропавловскую крепость, после сослан в Петрозаводск). Его творчество вдохновлялось Библией, носило эксплицитный духовный, христианский характер.

«Опыты Священной Поэзии» — сборник из 49 стихотворений, включающий переложения отрывков из ветхозаветных пророков, подражания псалмам и молитвы. Исследователи отмечают, что библейская тема здесь наполняется гражданскими, декабристскими образами: образ пророка, карающего «нечестивцев», оказывается созвучным декабристскому пониманию «высокой» поэзии. Вместе с тем это глубоко личные религиозные медитации: лирический сюжет сборника — путь человека от греховного состояния через сомнение и страдание к знанию Божественного закона, гармонии и покою.

«Духовные стихотворения» — этот поздний сборник закрепил за поэтом репутацию духовного поэта. Связь с библейскими текстами, намеченная ещё в ранних «Опытах священной поэзии», сохраняется и в поздних стихотворениях сборника как одна из главных художественных констант его творчества.

«Иов. Свободное подражание Священной Книге Иова» — поэтическое переложение библейской Книги Иова, одна из трех крупных религиозных поэм Глинки. Эта поэма — не буквальное переложение библейского текста: оставляя неизменным осевой сюжет, Глинка дополняет его пейзажными зарисовками и философскими размышлениями.

«Сочинения» (1986) — стихотворения поэта, поэмы «Карелия» и «Иов» (отрывки); «Письма русского офицера» (извлечения), статья Владимира Карпеца «И мне равны миг, и век…» (эта электронная версия — без «Писем…»).

«Сны и видения. Религиозная проза» (2011) — сборник, включивший ранее не публиковавшиеся религиозно-философские произведения Ф. Н. Глинки. Здесь читатель найдет статью С. А. Васильевой «"Гармония мира" в творчестве Ф. Н. Глинки» и собственно религиозную прозу Глинки, разнесенную на две части: «Религиозная проза» («Молитва», «Господи Вседержителю», «Молитвы», «Кто любит Христа?», «Христа распяли», «Свет для всех», «Судьба человека», «Слова Месмера») и «Сны и видения» («Слова и видения (из записок видящего)», «Видения о Николае I», «Видение», «Сны русской крестьянки»).

«Античность как тип культуры» (М.: Наука, 1988) — сборник, интересный не только, но главным образом именем Алексея Лосева, выступившего его ответственным редактором и автором двух открывающих его работ — общим объемом более ста страниц, де-факто монографическая работа: «Античная философия и общественно-исторические формации. Два очерка» («Античная философия и общинно-родовая формация», «Античное мышление и культура рабовладельческой формации»), «Типы античного мышления». Алексей Лосев тут предстает сразу в трех ролях: великий исследователь античной философии: это ясно, всем известно; двусмысленный марксист: неужели действительно лишь поневоле, лицемерно, для подстройки к официальной идеологии? — и криптотеолог, великий христианский мыслитель эпохи официального атеизма. Итак: марксистский анализ античной философии, притом нетривиальный; Лосев здесь применяет свое дискурсивное ноу-хау: отношение между социально-экономическим базисом и идеологически-культурной надстройкой не каузальное, а структурное, а именно: культурные феномены (философия в частности) обладают своей собственной природой, логикой, никак не редуцируемой к социально-экономическому базису; этот последний, однако, задает структуру культурным феноменам. Вот как это работает в случае античной философии: социально-экономический базис античности — рабовладение, то есть понимание человека как вещи, тела, которое можно продавать и покупать. Это понимание задает структуру античному мировидению, а в частности и философии: бытие вообще, космос, абсолют, боги и т. д. понимаются как вещи, тела, организованные математическим образом. Не личность и свобода, а вещь и число тут первопринцип, парадигма, руководящая интуиция. Время личности придет только с христианством — которое таким образом социально-экономически могло сформироваться только и исключительно как конец рабовладения: Бог как Абсолютная Личность, люди как свободные личности и пр. — основания христианской теологии предусловием имеют конец рабовладения. То есть мы тут видим связку трех означенных ролей: Лосев как историк античной философии, как марксист, как криптотеолог: если исключить какой-то один элемент, всё развяжется, перестанет работать.

«Античное наследие в культуре Возрождения» (М.: Наука, 1984) — сборник, интересный для христианской теологии в нескольких отношениях. Отношение христианства к дохристианскому миру, а в частности к той культуре, где христианство сформировалось — Античности — один из коренных теологических вопросов, как и отношение христианства к Возрождению, начальной поре Нового времени: предлагаемый сборник, очевидно, затрагивает оба эти вопроса во взаимосвязи. Обратим внимание на статью Горфункеля «Полемика вокруг античного наследия в эпоху Возрождения», затрагивающую в том числе христианские аргументы за и против актуализации античного наследия; на статью Черняка «Гуманизм эпохи Возрождения и христианская мысль древности», обращающую внимание, что Возрождение «возрождало» не только античное, но и раннехристианское наследие; на статью Аверинцева «Античный риторический идеал и культура Возрождения» — статью выдающегося христианского мыслителя, теолога. Здесь интересны также ряд статей, сравнивающих разного рода культурные феномены до и после вмешательства христианства: статья Штекли «"Утопия" и античные представления о равенстве», статья Панченко «Ямбул и Кампанелла (О некоторых механизмах утопического творчества)», статья Андрушко «Античный диалог и диалог Возрождения (Платон "Софист" 243е и Николай Кузанский "Простец о мудрости" II)», статья Хлодовского «Данте и Вергилий (Литература раннего итальянского Возрождения и традиция античной классики)», статья Андреева «"Два Менехма" Плавта и структуры комедии итальянского Возрождения», статья Евдокимовой «Французская ренессансная комедия второй половины XVI в. и античная традиция».

Музыка

Создали сборник, куда входят все три духовных сочинения, созданных Михаилом Глинкой, — выдающимся русским композитором, одним из основоположников национальной композиторской школы, чье место в русской музыке нередко сравнивают с местом Пушкина в русской литературе. Здесь представлены: «Херувимская песнь», «Да исправится молитва моя», «Великая ектения».