Обожение через противоречие

«Ильин уже тогда отличался разнообразием своих интересов (кроме философии, он занимался естествознанием, много занимался музыкой) и крайней "растрепанностью"», — вспоминал о Владимире Ильине, 135-летие которого мы отмечаем, протопресвитер Василий Зеньковский. Эта характеристика точна — и в части энциклопедизма Владимира Николаевича, который оставил след во многих областях гуманитарного знания, и в части организации мысли, которая явно не желала делать выбор между логической строгостью суждений, изящностью стиля и нравственным напором. Если первое, второе и третье вступало в противоречие, то это вполне соответствовало философии Ильина.

Think difference

В небольшой статье «Основная проблема теории познания» Владимир Ильин ставит под сомнение главный закон аристотелевской логики — закон противоречия (два несовместимых суждения не могут быть одновременно истинными), а точнее отношение к противоречию как к какому-то неизбежному изъяну бытия. С точки зрения Владимира Николаевича, философы лишь различным образом устраняли противоречия, но важно изменить его место в метафизической конструкции. Противоречие — не последствие интеллектуального грехопадения, а то, что делает и объект мышления, и само мышление в подлинном смысле существующими.

Объект мышления вовсе не един, а раз в нем присутствует то, что отличает его от других объектов и позволяет в нем самом различать части / элементы, значит противоречия зашиты в любую вещь — поскольку она существующая вещь, составляют ее структуру, выкройку ее бытия. И правда, основные единицы внешнего для нас мира, который и познаваться-то должен согласно этим единицам, — не сущности вещей (или платоновские идеи, или что угодно в этом роде) и тем более не их расчлененная материя, а то, что Ильин называет «формой-структурой». То, что, с одной стороны, обладает смыслом, а с другой — осуществлением этого смысла в бытии. При этом форма-структура, насколько можно судить, не тождественна тому, что мы называем «вещью», поскольку последняя обладает еще и текучей материей, чего в форме-структуре еще нет. Из постулирования формы-структуры как объекта следует две возможности для мышления.

Во всех случаях проблема [противоречия] может быть разрешена двумя путями, а именно:

1. а) путем дизъюнкции, дистинкции — заострением противоречий, расчленением и дроблением противоречивых элементов; b) путем отрицания различий и приведения их к безразличному тождеству. Здесь tertium comparationis [то, что связывает «противоречащее] по существу нулифицируется.

2. Путем антиномического совмещения и онтогносеологического единства обоснованных на смысловом иерархически ценностном (аксиологическом) всеединстве. Здесь противоречие становится выбором и установкой (отчасти соотв. интенциональному акту [акту сознания, направленному на объект] — термин Гуссерля).

На первом пути противоречивое устраняется, отбрасывается (а), или сглаживается (b). Это путь умаления — в пределе нуллификации мира-бытия, формы и ценности. Второй путь — включает и приемлет противоречивое, указывая ему свое место и возвышаясь над ним. Это путь обогащения в пределе обожения мира-бытия, через бесконечное возрастание момента ценности (момента аксиологического).

В самом конце статьи Ильин от чисто философского рассуждения делает скачок к сугубому богословию. Связующим элементом-мостиком от одного к другому оказывается понятие ценности, которое в статье не поясняется, но как самое существенное нуждается в пояснении.

Ценно, с точки зрения философа, то, что ведет человека к Богу, то, что соединяет с Ним. Однако соединение предполагает инаковость, и притом инаковость, неустранимую в процессе соединения, который — в этом парадокс обожения, сформулированный еще отцами-каппадокийцами — является и результатом. Человек одновременно тождественен Богу и отличен от Него — это противоречие, осуществляющееся на самой вершине бытия. Обожение, новое богочеловечество оказывается этой самой формой-структурой, к которой мы стремимся. Но именно ее мы обнаруживаем и в себе, мыслящих форму-структуру, и в мире, и в том временном космосе, который создает человек, то есть в культуре.

Противоречие не лежит в основе бытия, однако только оно обеспечивает «правильность», ценность всякой связности, всякого единства.

Перед иконой Шестоднева

Книга «Шесть дней творения. Библия и наука о творении и происхождении мира» интересна не тем, что пытается (в который раз?) примирить рассказ Священного Писания с той наукой, которая известна конкретному апологету в конкретный отрезок времени, а богословско-философской моделью, на котором это примирение основывается. Мы увидели, что в основе познания лежит стянутая противоречиями структура. Но именно такая структура, полагает Ильин, является и изначальным предметом космолога.

Только образ может быть причиной образа, и, следовательно, от реальности мифа и даже от реальности индивидуального художественного образа мы должны умозаключать о реальности первоначала, первообраза, лежащего в основе даваемых ими образов. Требуется строгая и тщательно обставленная объективным критическим аппаратом история образа, требуется непредвзятый анализ культурного окружения (комплекса), в обстановке и на почве которого является и живет данный образ; требуется, наконец, подлинное естественнонаучное открытие реальности образа, которого не может не быть; ибо если он не найден, то это значит, что прервалась нить исследования и вступил в свои права печальный дефект забвения; в силу этого требуется создание соответствующей рабочей гипотезы, без которой не может обойтись никакое точное исследование, ориентирующееся на первоначало; ибо гипотеза и есть в идее первоначало. Отсюда тесная связь науки и мифа, отсюда известные религиозно-мифологические истоки так называемого точного знания, как гуманитарного, так и естественного. Отсюда, наконец, и первоначальная и изначальная общность наук о культуре и наук о природе, объединяемых первоначалом мифа, первоначалом великой Гипотезы.

Отрывок будет понятнее, если допустить, что под «образом» и «мифом» (заметное влияние лосевской «Диалектики мифа») Владимир Ильин подразумевает ту самую форму-структуру из разбираемой выше статьи. Познаваемое мироздание дано не в виде идеи мироздания и не как набор природных закономерностей, которые выявляет естествоиспытатель. Оно предстает структурированным образом — тем, что и постигается сразу как целое, и обладает множеством живых, связанных друг с другом частей. Образ обладает логосом, смыслом, но не сводится к смыслу, предъявляя реальность того, смыслом чего является, как бы «до» самой этой реальности. Образом реальности, если мы правильно понимаем мысль Ильина, выступает библейское повествование — Шестоднев. Он описывает то, что было на самом деле, но не как аллегорию, отсылающую к непостижимым духовным или нравственным концептам, и не как дневник натуралиста. А как икону, которая тоже нисколько не отклоняется от истины, хотя и не фотографична.

Попытки исследования образа, а точнее объекта, который богословом-аллегористом или естествоиспытателем может и не быть идентифицирован как образ, окажутся успешны, только если будут иметь в виду изначальность единой структуры. Проще говоря, возможны любые подходы к библейскому тексту — от культурологического до физического — при условии, что исследователь не будет абсолютизировать свой метод.

Шестоднев описывает мироздание, созданное Богом как единую и различную в себе структуру, привлекая внимание субъекта познания, который, мы это уже усвоили, тоже часть богочеловеческой структуры. Логично предположить, что человек человеку — тоже не друг, не враг, а элемент сотканного из противоречий социума.

В чем смирение философии

Собственно философские сочинения, формулирующие оригинальное учение о форме-структуре, в корпусе трудов Владимира Ильина занимают очень скромное место. Особенно по сравнению с объемом и перечнем сочинений по истории русской культуры: массивная трилогия «Русская философия» — «Русская наука» — «Русская музыка» (первые две книги изданы совсем недавно, третья ждет публикации), «Арфа Давида. Религиозно-философские мотивы русской литературы», «Вавилон и Иерусалим. Демоническое и святое в литературе», «Арфа царя Давида в русской поэзии» и еще множество отдельных статей в эмигрантских журналах. Этот перечень мы приводим даже не для справки, а для того, чтобы продемонстрировать, насколько написанное Ильиным выводимо из его философских установок.

И правда, если основной предмет мысли — не сущность, а осуществление сущности, не «живое существо» древа Порфирия, а живое существо на видимых двух ногах и данных в опыте перьях, в разговоре о человеке нужно по большей части показывать на то, чем он уже является, а не на то, каким он задуман (а точнее «подуман» другим человеком). Проще говоря, история культуры важнее философии, если под последней понимать какое-то обособленное знание.

Владимир Ильин философию так не понимал: она для него элемент конкретного культурного организма (социальной формы-структуры). Почему, например, «Русская философия» совершенно неожиданно начинается с обличения европейской русофобии, обличения того, что европейцы готовы признать величие русской музыки и даже достижения нашей науки, но не способны допустить, что у русских варваров может быть оригинальная мысль. Суть не только в национальной обиде, но и в указании на гносеологическую ошибку: культурный организм обобщенными европейцами не рассматривается как целое, а по частям — в силу предубеждений, духовных травм, обычной глупости и злонамеренности.

Чем подход Ильина отличается от других вариантов «морфологии культуры», например, от подхода Освальда Шпенглера, для которого сократический метод — такое же проявление бессознательной мировой воли, что и ионический ордер? И там, и там философия кажется вторичной по отношению к чему-то дофилософскому, домыслительному, досмысловому, она рассматривается как часть целого культурного организма. Пожалуй, что Ильина «спасает» то, что форма-структура как бы включает или предполагает божественное присутствие. Одно дело, если спор Платона и Аристотеля, воображаемый ими самими или их современниками как спор об идеях, о бессмертии души, природе чисел, — это эпифеномен бессознательного, а значит содержание спора интересно только с эстетической точки зрения: аргументация в пользу бытия Единого в «Пармениде» прекрасна, как Парфенон, как Зевс Фидия. Впрочем, не более прекрасна, чем причитания литературного Заратустры. Совсем другое дело, когда философия — явление Премудрости. В таком случае философии не зазорно – в этом ее возвышающее смирение — оказаться частью структуры, ведь и в качестве части она воспроизводит то, что наследовала от Бога, — Логос, рассеянный в множестве мыслимых и мыслящих логосов-мыслей. Но именно такая философия не желает быть отделенной от культурного целого.

Революция — это смерть

Именно поэтому Владимир Ильин настаивает на нераздельности в культурном артефакте истины, добра и красоты — в Боге-то они неразделимы.

Добро, оторванное от истины и красоты, с катастрофической быстротой превращается в свою полную противоположность, в самое темное, черное неприглядное зло и прежде всего бесконечную злобу против всех и всего и даже против собственных единомышленников. Великая триада Истины, Добра и Красоты, которыми держится высший духовный мир человека, существует именно только как единосущная триада, в которой ни отрывы отдельных ее членов из общего существа, ни «выпячивание» или «выдвигание» одних во вред другим не может происходить без полного уничтожения всей триады с заменой, ее ужасающим кривым зеркалом, анаморфозой этой триады: Ложь, Зло и Безобразие. Ложь здесь сказалась в оклеветании всего действительно высокого, возвышенного, прекрасного, до религии и Бога включительно, в полном отвержении пафоса бескорыстного познания и в требовании от науки, чтобы она была на побегушках у социально-политического убежденца.

Арфа Давида. Религиозно-философские мотивы русской литературы

Эти слова написаны «всего лишь» по поводу публицистики Виссариона Белинского, для которого Печорин или Манилов — примеры нравственного/безнравственного, образцы, значимые для того общества, в котором они созданы, именно тем, что настроения этого общества выражают. Белинский пришелся ко двору марксистскому литературоведению — оно и вовсе свело отношения литературных героев к симптоматике классовой борьбы. Но для Ильина абсолютизация морали — это убийство живого организма формы-структуры. Неудивительно, что революцию 1917 года он воспринял как душегубство в масштабах культурного космоса.

С ярким антисоветским памфлетом «Религия революции и гибель культуры» бессмысленно спорить, предъявляя «Тихий Дон», Эйзенштейна, Эля Лисицкого, поскольку, понятно же, что смерть, переход от бытия к небытию, — тоже процесс, который невнимательный наблюдатель может принять за все-еще-жизнь. В действительности же — возвращаемся к форме-структуре — революция, изымающая из единого тела что-то нездоровое, или, напротив, выбирающая в человеческом что-то самое важное — например, горячее сердце или гильотинированную голову, — убивает человека целиком. Извлекая «общественные отношения» из общественной жизни, революционер обретает труп общества, труп культуры.

Революция есть срыв и обрыв диалектики. Другою она быть и не может — вследствие механичности своего характера. Механическое не может быть диалектическим… Платоновой идеей общества является Собор (Церковь), а уничтожение общества общественностью (социализмом) есть уничтожение культуры. И к этому революция с необходимостью стремится.

Ильин играет с терминологией, но сущностно воспроизводит ту же мысль: отвлечение одного элемента формы-структуры равносильно ее уничтожению. Диалектика имеет отношение к живому, к тому, что сохраняет противоречие элементов. Эта логика работает и в богословии, которое постулирует вечность богочеловеческой церковной структуры, и в космологии, где идея невозможна без воплощения идеи, и в истории культуры. Ценно то, что стремится к сохранению формы во всей ее сложности: Достоевский велик, потому что не только гениальный литератор, но и глубокий философ, Флоренский — потому что не только тонкий мыслитель, но и превосходный стилист. Сложность держится на скрепляющем напряжении противоречия, которое в своем пределе осуществляется в богочеловечестве, в неслиянном соединении Бога по природе и богов по благодати.