Крохи со стола. Почему Бог отвечает тем, кто не надеется

Что делать, если чувствуешь себя чужим за праздничным столом? Если знаешь, что у тебя нет права просить, но больше идти не к кому? Анна Ершова вспоминает историю женщины, которая пришла к Христу не как избранная, а как та, кому позволены лишь крохи, — и ушла с полными руками. И свой собственный опыт отчаянной молитвы неофита у закрытого храма.

И вот, женщина, у которой дочь одержима была нечистым духом, услышав о Нем, пришла и припала к ногам Его; а женщина эта была язычница, родом сирофиникиянка. И просила Его, чтобы изгнал беса из ее дочери. Но Иисус сказал ей: дай прежде насытиться детям, ибо нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам. Она же сказала Ему в ответ: так, Господи! но и псы под столом едят крохи у детей. И сказал ей: за это слово, пойди; бес вышел из твоей дочери.

Мк 7:25–29

История этой женщины всегда вызывала во мне сложные чувства. Язычница, самарянка, то есть для иудеев — чужая, почти враг. Христос пришел не к ней, а к тем, кто верил в Единого Бога, ждал Мессию, соблюдал заповеди. Она стояла вне этого круга, она даже не имела права просить о том, о чем просила. Но все-таки пришла просить.

И человеколюбивый, милосердный Христос, Который не осудил блудницу, Который приходил в дом к презираемому сборщику налогов, не просто отказывает ей, а говорит почти оскорбительно: «Нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам».

Далее еще более странно для нас сегодняшних: женщина не обижается и не уходит. Она спокойно подтверждает Его слова: «Да, Господи, я знаю, что я не достойна, что я не та, к кому Ты пришел. Но и псы под столом едят крохи».

Не знаю даже, с чем это можно сравнить. Вот, допустим. Мы с мужем — когда были совсем еще юными — отдыхали на черноморском курорте. Городские пляжи были людными, денег, чтобы на катерах ездить куда-то в сторону, у нас не хватало. И вот мы заприметили «интуристовский пляж» — дело было в перестроечные времена. Людей там отдыхало немного, мы нашли место, где можно проникнуть сквозь забор, и, стараясь никому не мозолить глаза, прекрасно проводили время на краешке этого пляжа. Мы были юны и красивы – чем не иностранцы, и нас поначалу никто не беспокоил. Но через пару дней все-таки к нам подошел охранник, выяснил нашу не-принадлежность к отелю и… не выгнал, но попросил больше так не делать. У меня остались воспоминания о чем-то милом, наивном, приятном и добром.

А вот если бы он сказал: «Псы, куда лезете, здесь иностранные туристы отдыхают!» Звучит очень обидно. С трудом представляю, что я бы в ответ могла бы спокойно сказать: «Да, мы псы, но дайте и нам пару часов отдохнуть здесь в уголочке, когда уже все интуристы уйдут к себе!»

Впрочем, я не знаю, какой разговор был у охранника и мужа, я в стороне стояла. Возможно, что-то подобное и произошло (улыбаюсь).

Но вернемся к нашему отрывку. Думаю о том, как часто мы — выросшие в Церкви, прихожане со стажем, — привыкаем к тому, что Бог нас слышит. Мы чувствуем себя Его детьми, мы знаем, что Он рядом. Как это прекрасно, и как наполняет смыслом каждый миг! Но к хорошему быстро привыкаешь, и вот уже я как будто перестаю удивляться Его присутствую в моей жизни. А человек, который и не помышлял о Горнем, и молиться не умеет, но вдруг, отчаявшись, приходит к Богу, — просит с таким смирением и с таким отчаянием!

Протоиерей Олег Скоморох, руководитель отдела по тюремному служению Санкт-Петербургской епархии, рассказывал мне, как был поражен, когда молодым священником впервые посетил места лишения свободы. Какую боль и какое покаяние он там встретил!

Вспоминаю, как в самом начале своего воцерковления я в маленьком южном поселке отчаянно молила Бога, чтобы выздоровел и просто остался жить мой маленький племянник. Врачи не сразу обнаружили врожденную патологию, операцию сделали чуть позже, чем надо, состояние было нестабильным. Я пришла в местный малюсенький храм, переделанный из вагончика, но он был закрыт. Мне нужно было дождаться местного священника, чтобы узнать, как можно крестить мирским чином ребенка в больнице. Я сидела у этого храмика прямо на сухой колючей траве среди стрекочущих цикад и так горячо молилась, что, когда пришел батюшка, внутри появилось стойкое ощущение: с племянником все будет хорошо, я услышана…

И ведь когда я подходила к этому храму, я совершенно не знала, что делать, как молиться. Не знала, услышат ли меня вот так, «напрямик». Была совсем не уверена, что я этого достойна. Но — просила, потому что больше мне пойти было не к кому.

Бог не волшебник, Он не раздает чудеса направо и налево, чтобы удивить. Но Он откликается на смирение. И идет навстречу тем, кто уже перепробовал все, и уже особо не надеясь, приходит к Нему. Как будто говоря: «Я вообще-то не Твой, но не знаю, куда еще идти. Я не знаю Твоих праздников и постов, не бываю в Твоем храме и не приношу жертв. Я обращаюсь к Тебе почти не веря, что Ты услышишь, — так, на всякий случай, потому что уже перепробовал все и не получил помощи. Но если Ты сможешь мне помочь — помоги!»

И Бог вдруг отвечает. Потому что Он видит не статус, а душу. И самарянка, которая приходит просить крохи, уходит с полными руками даров.

Это смирение, эта готовность принять свой «статус» и все равно попросить — и есть та вера с горчичное зерно, которая двигает горы.