Кихотизм как истина христианского героизма

410 лет назад, 22 апреля 1616 г., почил Мигель де Сервантес, творец «Дон Кихота».

Вот главное: Сервантес творит «Дон Кихота» первоначально как издевку над рыцарским романом — и «Дон Кихот» становится рыцарским романом по преимуществу. Пародия на рыцарский роман становится величайшим рыцарским романом.

Иллюстрация, которая, как кажется, может прояснить этот парадокс: великий композитор, философ, теолог Владимир Мартынов в «Автоархеологии» описывал свое первое касание к христианству. Посреди пустыни советского атеизма ему попадается книга, разоблачающая Откровение Иоанна Богослова. Сквозь разоблачение будущий православный творец и мыслитель впервые открывает Слово Божье. В обличении, уничижении, издевке — в «печальном образе», высмеивающей, издевательской, жалкой форме — некий идеал вообще только впервые доносится до нас.

То, что призвано было проиллюстрировать парадокс, возводит его в квадрат: уничижение, кенозис некоторого идеала, образа придает ему некоторую полноту, высоту. Так кенозис, уничижение, принятие «рабского образа» Богом есть Его высшее Откровение. Рыцарский идеал никогда не был дан в такой полноте и на такой высоте, как в «рыцаре печального образа», жалкого, смешного образа.

Рёскин писал, что не в том дело, что рыцарства рыцарских романов в реальной истории, в эмпирической реальности не было — да, не было, — но в том дело, что христианский мир оказался способен на создание этого идеала. Именно это подчеркивает «Дон Кихот»: рыцарский идеал — смешной, сказочный бред; именно высветленный как таковой Сервантесом, он — в «печальном образе» — показывает свою необычайную красоту.

Красота, высшая красота высмеянного, униженного идеала. В этом есть особая актуальность, нечто, что как бы специально предназначено для текущей ситуации. Не в том только дело, что верить — это смешно и глупо, что вера — жалкое безумие, и героем этой смешной глупости, этого жалкого безумия выступает Кихот, — так о нем было бы верно сказать во все века Нового — секулярного — времени, — но и еще в чем-то более конкретном.

В чем? — В эпоху торжествующего осмеяния «левацких» идеалов помощи униженным и оскорбленным, слабым и угнетенным и глорификации «мужского», «героического» поведения, противопоставленного жалкому «левачеству», неплохо бы вспомнить, что специфически христианская форма героизма, продукт христианизации варварских воинов, — рыцарство, т. е. идеал помощи униженным и оскорбленным, слабым и угнетённым («каждый брат, который приемлется и вписывается в сей Орден… да придерживается всегда справедливости; обиженным да помогает; угнетенных да защищает и освобождает…»).

Рыцари круглого стола защищают бедных, угнетенных, униженных, слабых: истории о них читает Франциск Ассизский, не первый, не единственный, но знаменитейший деятель нищенствующего монашества (= отрицающего частную собственность, практикующего эгалитарность = «левацкого»). «Левая идея» — идея «традиционная» для христианского мира, рыцарская, монашеская: вот подлинная Традиция христианского мира. Естественный человек — есть человек падший, субъект зла, ансамбль страстей. Инициация в одну из Духовных Традиций (концепт Сергея Хоружего) выводит из естественного, падшего состояния в инобытийное. К естественному, падшему бытию как одна из главных его фигур относится Герой: греки, норманны и т. д. Героизм — высшая форма естественного, т. е. падшего, страстного, злого бытия: «Илиада», исландские саги запечатлели его чудовищную, кровавую, трагическую судьбу. В Духовных Традициях нет героев; там — подвижники (вспомним оппозицию героизма и подвижничества у Сергея Булгакова). Герои к подвижникам относятся, как демоны к ангелам. Одержимые, берсерки. Естественный человек: страсть, сила, гордость, власть; в пределе — герой (герой — человек «пафоса», если в этом слове увидеть и изначальный смысл «страсти» в аскетическом смысле и сегодняшний смысл гонора, превозношения, притом совпадение это совсем не случайно, одно к другому ведет непременно). Рыцарь — инициированный в христианскую традицию герой; рыцарь, христианский герой — слуга (так!) слабых, униженных, угнетенных. Традиционная христианская мужественность: Иисус (кроткий, смиренный сердцем, распятый царь мира), мученики, Борис и Глеб, рыцари и монахи. Парадоксию этой инициированной в Дух мужественности, героизма всего лучше являет Кихот — рыцарь именно в своем «печальном», смешном, жалком, униженном, анти-патетическом, анти-пафосном, анти-страстном, т. е. смиренном, т. е. христианском — кенотическом образе, напоминающем, что на кону в текущей ситуации. Кихотизм есть высшая истина христианского героизма.

Таковы концептуальные рамки нашей сегодняшней подборки.

Философский трактат и мини-сериал

Очевидная книга в разговоре о теологии кихотизма — «Житие Дон Кихота и Санчо» Мигеля де Унамуно, теологически-философский комментарий к «Дон Кихоту» или даже что-то вроде его теологически-философского пересказа. Унамуно можно было бы причислить одновременно и к атеистическому, и к религиозному экзистенциализму. По Унамуно, подлинная современная вера возможна только как кихотизм. Верить современный субъект не может: это смешно, глупо; но вера, Евангелие прекрасны; Кихот есть образец для современного верующего. Конечно и разумеется верить ныне — глупая, смешная, жалкая вещь; и все же силой абсурда современный человек может верить: кихотизм.

В пандан к книге Унамуно — одноименный мини-сериал Резо Чхеидзе по мотивам романа Сервантеса. Фильм замечательный как в чисто художественной плоскости, так и в плоскости «смыслов».

Четыре романа

Кихотизм как специфическая форма современной веры. Как возможен современный святой, «князь Христос» — вопрос «Идиота» Достоевского. Мышкин — «идиот» и «рыцарь бедный»: Мышкин — это русский Кихот, рыцарь печального образа посреди Петербурга XIX века. Достоевский пишет о замысле «Идиота»:

«идея романа — моя старинная и любимая, но до того трудная, что я долго не смел браться за нее… Главная мысль романа — изобразить положительно прекрасного человека. Труднее этого нет ничего положительно на свете, а особенно теперь… Прекрасное есть идеал, а идеал — ни наш, ни цивилизованной Европы ещё далеко не выработался… из прекрасных лиц в литературе христианской стоит всего законченнее Дон-Кихот. Но он прекрасен единственно потому, что в то же время и смешон».

Вяч. Иванов в своей книге о Достоевском писал:

«ища в мировой литературе прообраз человека доброй воли, Достоевский останавливается с особенной любовью на бессмертном произведении Сервантеса. И впрямь, позитивный тип, которого он ищет, должен был бы или нести черты совершенной, человеческие границы сверхъестественным образом превышающей святости (но это было бы предметом мистерии, а не реалистической драмы жизни), или же — в силу своего несочетания и как бы несоизмеримости с окружающим его человечеством, несмотря на общий жизненный закон, — стать трагикомической фигурой».

Прекрасная, потому что «смешная», «трагикомическая» фигура — кого? — святого, «положительно прекрасного человека». Верить — это смешно, быть святым — это смешно, быть хорошим человеком — это жалко. Такова вообще ситуация падшего мира. Мышкин — святой «нигилист», то есть человек, не боящийся показаться смешным, перешагнувший через «стыд» (гордость), — тогда как герой ищет ведь именно противоположного: торжества своей гордости, славы (противоположности стыда). Мышкин — «смешной» человек без гордыни («гордыня» — немножко тоже «риторическое» слово; может быть, лучше было бы «самомнение»). Так же, как потом и старец Зосима: «стыдно» и «подло» не пошедший на дуэль, «нигилистически» преодолевший стыд/гордость, — то есть обретший смирение, кротость.

Святой «идиот» посреди «очаровательного общества камелий, генералов и ростовщиков» (как описывается социум «Идиота»). Капиталист Тоцкий растлевает ребенка, а потом, чтобы сбыть ее с рук, сговаривается с сановником Епанчиным, который сватает девочку Гане, своему подчиненному, чтобы потом ее, замужнюю, взять себе, а свою дочь отдать за Тоцкого. И это два солидных господина, два столпа общества: так начинается «Идиот». Настасья — «живая жизнь» — проституирована, растлена, за нее идет борьба, ее «торгуют», то есть рационально рассчитывают, считают, сводят живую жизнь к деньгам. И ее хочет спасти Мышкин («князь Христос»), но чем? Тем, как она сама говорит, что он ее «не торгует», к деньгам не сводит, не проституирует. Мир денег — это мир сильных, богатых развратников и слабых бедных, мечтающих о силе, деньгах и славе. А Мышкин — свободен, ибо он смешной и слабый. Его антипод — Рогожин с его «захочу — всех куплю»: срост денег/похоти/насилия (впрочем, он символизирует, скорее, человеческие страсти как таковые, в их «доморальном» виде). — Что же может быть характернее для современного Кихота, чем то, что Дульсинею свою он не спасает — ее зарежет герой Рогожин, субъект страстей, — а сам он сходит с ума (в зеркальном двойничестве Кихоту Сервантеса, как раз перед смертью пришедшему в разум).

Грэм Грин, другой великий христианский писатель, уже XX в., тоже актуализирует кихотизм. «Монсеньор Кихот» Грэма Грина — маленький роман, философская притча, резюмирующая его взгляды. История путешествия потомков Дон Кихота и Санчо Пансы, священника и коммуниста-атеиста. Кроткий Кихот вступает в противоборство с миром и, кажется, проигрывает. Но что такое победа в глазах христианина и в глазах мира? Бибихин писал, что, наряду с темой решительного отстаивания добра, в книге Грэма Грина «Монсеньор Кихот» главной выступает

«тема внутренней свободы, триумфа среди видимого бессилия и поражения» (определение пасхальной радости добавим от себя). «В притче Грина замечательна только верность сердечному чувству, внешне до смешного неудачная, заканчивающаяся неожиданным торжеством. Смерть, захватывающая Кихота сразу после его невещественного причащения, подчеркивает окончательность победы. Ее прочность удостоверена тем, что вера Кихота продолжает действовать за границей дневного сознания и поверх обстоятельств».

После смерти монсеньора Кихота атеист Санчо спрашивает:

«Почему ненависть к человеку — даже к такому человеку, как Франко, — умирает вместе с его смертью, а любовь, любовь, которую он начал испытывать к отцу Кихоту, казалось, продолжала жить и разрастаться, хотя они простились навеки и между ними навеки воцарилось молчание… “Сколько же времени, — не без страха подумал он, — может такая любовь длиться? И к чему она меня приведёт?”».

О чем эта притча? — О позднем синтезе христианства и коммунизма, то есть возвращении к подлинной традиции христианского мира — рыцарству, христианскому идеалу защиты бедных и угнетенных. Священник Кихот — современный безумный рыцарь, — и коммунист Санчо — оруженосец его — бросают вызов современному буржуазному и даже буржуазно-христианскому, клерикально-капиталистическому, франкистскому, т. е. «правому», миру: видимо проигрывая, невидимо торжествуя.

Нечто подобное находим в двух великих романах великого христианского писателя и мыслителя Честертона. В «Наполеоне Ноттингхилльском» кихотизм как бы раздваивается на две свои составляющие: комизм и веру (или верно это двойство возводить к двойству Кихота и Санчо?). В некоей антиутопии некий шутник решил возродить рыцарскую символику — а некий безумец принял ее всерьез; вместе они бросают вызов антиутопии: кихотическая революция:

«чувство юмора, причудливое и тонкое, — оно и есть новая религия человечества! Будут еще ради неесвершаться подвиги аскезы! И поверять его, это чувство, станут упражнениями, духовными упражнениями. … Когда настают темные и смутные времена, мы с тобой оба необходимы — и оголтелый фанатик, и оголтелый насмешник. Мы возместили великую порчу. … мы слишком долго жили порознь: давай объединимся. У тебя есть алебарда, я найду меч — пойдем же по миру. Пойдем, без нас ему жизни нет. Идем, уже рассветает».

Политический кихотизм: «постмодернистская», невсерьез реактуализация рыцарской символики — в ставке на то, что кто-то в нее уверует и взорвет антиутопию. Шутник понимая смехотворность — кихотичность — рыцарского идеала реактуализирует его невсерьез; некий новый Кихот этот реактуализованный идеал воспринимает всерьез и поднимает революцию.

Другой политико-теологический шедевр Честертона напрямую использует концепт кихотизма: «Возвращение Дон Кихота». Англии грозит социалистическая революция. Элиты ей в противостояние инспирируют проект консервативной революции, возвращения к традиции, к средневековью. Но оказывается, что подлинный социально-экономический и политический идеал Средневековья целиком и полностью совпадает с программой социалистической революции: это открытие есть условие возвращения Дон Кихота, еще одной кихотической революции.

Заметьте, насколько эти разные литературные реактуализации кихотизма ложатся в намеченные нами рамки: социально-политический радикализм кихотизма напрямую и буквально вскрывают Грин и Честертон, два великих христианских писателя XX в.

Четыре эссе

Художественным, философским осмыслениям и реактуализациям кихотизма нет числа; всё это никак не учесть в одном материале; остановимся еще только на четырех эссе.

Классическое эссе Тургенева «Гамлет и Дон-Кихот». Он противопоставляет двух героев европейской классической литературы следующим образом. Кихот — «фигура, созданная для осмеяния старинных рыцарских романов» — есть фигура веры, веры в идеал борьбы с «притеснениями», в «воплощение идеала, к водворению истины, справедливости на земле». Гамлет же, по Тургеневу, «представляет собою … эгоизм, а потому безверие». Очень интересно, как Тургенев проводит эту оппозицию как оппозицию комизма и трагизма:

«Дон-Кихот, мы должны в этом сознаться, положительно смешон. Его фигура едва ли не самая комическая фигура, когда-либо нарисованная поэтом. … над Гамлетом никто и не думает смеяться».

Трагический герой, Гамлет, меланхолик, скептик, принц, — не смешон, он претенциозен, все хотят быть гамлетами; верующий, старик Кихот, — смешной, никто не хочет быть кихотом, но в том-то и дело, пишет Тургенев, что правда и любовь за Кихотом, а не за Гамлетом.

«Дон-Кихот, бедный, почти нищий человек, без всяких средств и связей, старый, одинокий, берет на себя исправлять зло и защищать притесненных (совершенно ему чужих) на всем земном шаре».

Вопреки Тургеневу ставит в один ряд Гамлета и Кихота Алексей Лосев в «Гибели эстетики Ренессанса» (главе «Эстетика Возрождения»). Творения Шекспира и Сервантеса (как и Рабле), по Лосеву, представляют собой крушение Ренессанса, эстетики «превознесения человеческой личности, утверждающей себя стихийно и действующей титанически и артистически, … красивого возрожденческого индивидуализма».

Лосев пишет, что Кихот остается «весьма трудным для эстетического анализа». Интересно, что, вопреки общему мнению, Лосев считает, что Сервантес вовсе не хотел высмеивать Кихота:

«Дон-Кихот оказывается безусловно смешной фигурой … Это не значит, что сам Сервантес хотел создать из своего Дон-Кихота какую-то комическую фигуру. Наоборот, он его всячески превозносит, он старается сделать его прекрасным героем Ренессанса, и он даже бесконечно любит его, преклоняется перед ним. Однако тем ужаснее эстетический эффект, производимый Дон Кихотом на любого читателя во всё время существования этого романа».

В чем тут дело? — Роман Сервантеса фиксирует несовместимость рыцарского идеала и нового буржуазного мира. Почему смешон Кихот? — Потому что сам по себе рыцарский идеал для Нового — буржуазного — времени смешон:

«Пришел человек другого типа, настроенный уже не так идеалистически, уже не так преданный общечеловеческому делу, человек гораздо более мелкий и деловой, а мы теперь сказали бы — и притом без всякого преувеличения и без всяких кавычек — гораздо более буржуазно настроенный человек, для которого все такого рода титанические фигуры классического Ренессанса были ненужной обузой, мешали его мелкому предпринимательству и пошлому самодовольству в результате наживы и накопления».

Вопреки тургеневской точке зрения, Лосев считает Кихота трагической фигурой, однотипной Гамлету:

«Дон-Кихот — символ гибели возрожденческой эпохи, символ гибели крупной, богатырской личности, которая титанически и красиво утверждала себя на все времена как в своих собственных глазах, так и в глазах всей окружающей общественности. Эстетика романа Сервантеса — это эстетика гибели стихийно утверждающей себя и титанически-артистически действующей богатырской личности человека Возрождения. Это эстетика безусловно трагическая и безысходная».

Что «Дон Кихот» — полная разочарования книга, считает и Мережковский, который свое эссе о Сервантесе, входящем в книгу «Вечные спутники», начинает парадоксом непонимания автором своего шедевра:

«Автор до такой степени не понимал глубины и значительности бессмертного романа, что … ограничивал его тенденциозным протестом против рыцарских романов: „у меня не было иного желания, как предать проклятию людей ложные и нелепые сказки о рыцарях, которые, будучи поражены на смерть правдивой повестью о моем Дон-Кихоте, могут теперь только кое-как, спотыкаясь, продолжать свой путь, а в будущем, без всякого сомнения, падут окончательно“ … Сервантес почти стыдится гениального „Дон-Кихота“, говорит о нем скромно и робко как о незначительном, шутливом произведении».

Интенция автора «Дон Кихота» «диаметрально противоположна идее, которая теплится внутри, в тайниках произведения». Эта идея, по Мережковскому, такова:

«Все эти здравомыслящие люди, которые смеются над Дон-Кихотом и его оруженосцем, злы, бесчеловечны, самолюбивы и к тому же несчастны. В этом отношении они могут позавидовать осмеянным ими чудакам. Счастье досталось мечтателю, иллюзии которого граничат с безумием, и невежде, умственная апатия и лень которого граничат с глупостью.

Остальных действующих лиц романа преследуют или скука, или несчастье. Горечь и ужас таятся под лёгкой, сияющей оболочкой этого гениального произведения: оно похоже на воды глубоких озёр — на поверхности весёлая зыбь, блеск, отражение смеющихся долин, солнца и неба, а там, под волнами, — мрак и бездонный омут».

Интересно, однако, что — на этом антитезисе всему нашему материалу мы его и закончим — есть точка зрения обратная: гениальность «Дон Кихота» именно и состоит в интенции автора.

Жирар — великий христианский мыслитель, предложивший следующую теорию. Человек — миметическое существо, он копирует желания у других. В этом — причина насилия, жертвоприношений. Люди копируют желания друг у друга, т. е. по необходимости вступают в конфликт («треугольное желание»: 1) субъект копирует 2) объект желания у 3) медиатора желания), чреватый разрастанием до линчевания. Линчевание, канализируя мощь конфликтных желаний на убитую жертву, дарует умиротворение. Такова истина человеческих обществ, жертвоприносительных религий: для умиротворения нужно убить жертву, так разрядив конфликтность миметических желаний. Священное Писание разоблачает эти религии: все жертвы от Авеля до Иисуса невиновны, сатана есть отец лжи и человекоубийца от начала.

И вот как это касается нашей темы. Истина миметического желания и «умиротворяющего» линчевания проблескивала в греческой трагедии, предвосхищавшей Евангелие, и торжествует в европейском романе (Сервантес, Флобер, Стендаль, Достоевский, Пруст), инспирированном Евангелием. Трагический герой и Кихот оказываются, по Жирару, — в полную противоположность тому, с чего начат этот материал, — однотипными фигурами: жертвами миметического желания, обмороченными безумцами. Сервантес смеялся над обольщениями рыцарских романов — и правильно делал, как аргументирует Жирар в «Треугольном желании», первой, но не единственной про Сервантеса, главе «Лжи романтизма и правды романы».