Нина Сергеевна Жураковская арестована в феврале 1931 г. Она вместе с духовной сестрой В. приехала в Москву, чтоб быть вблизи мужа. Община снабдила их деньгами. Сняв комнату, они через день ходили к Бутырской тюрьме смотреть списки выбывших, то есть тех, которых после приговора отправили в лагерь. Кроме того, выстаивали здесь огромные очереди, чтобы передать о. Анатолию продукты. Передачу принимали раз в неделю, в алфавитном порядке, и очередность можно было высчитать по букве алфавита, с которой начиналась фамилия родственника–узника.

Как‑то Нина Сергеевна пожаловалась В., что ей нечего читать. В. на следующий день пошла к подруге на именины, вернулась поздно, неся с собой стопку книг, но Н. С. уже не было, в комнате царил разгром.

После ареста, сидя в воронке, Н. С. грустно пошутила про себя: «В. возле меня сидела и не уберегла».

Во время следствия находилась в Бутырках.

Отбывала срок в Мариинских лагерях (за Новосибирском); работала в пошивочных мастерских, потом медсестрой. В лагере ей помогал отец Серафим, который и в заключении выполнял свои священнические обязанности.

В. посетила ее в заключении.

После освобождения в 1933 г. Нина Сергеевна переехала из Киева в Рыбинск, потом в Москву. Работала учительницей. Во время войны удочерила сироту, которую воспитала, дала образование, однако судьба приемной дочери сложилась неудачно.

Приводим текст воспоминаний Нины Сергеевны Жураковской.

Наш батюшка стал иереем очень рано — 23–х лет. В маленькой глухой деревушке вблизи Киева проходили первые месяцы его служения. Его любили, своего священника, и он любил своих не мудрящих лукаво детей. Но батюшка родился среди интеллигенции и с детских лет видел и слышал все ее сомнения, все муки в темной пропасти безверия, все судорожные попытки в себе самом найти корень бытия. Эти души, потерявшие своего Бога, падающие под бременем своего отчаяния, беззвучно, с пустыми глазами идущие навстречу своей гибели, были его отцы и братья. Нет, это не были безбожники, не была отвратительная безбожная литература, уверенная, закоренелая в своей пошлости. И вновь и вновь перечитывал батюшка страстные строки Каспровича Святый Боже, Святый Крепкий, перечитывал Овод, удивляясь наивной простоте его проблем, и проводил часы над глубинной тематикой Достоевского. Без брезгливости и отвращения, как врач, вкладывал он пальцы в страшные язвы современности, и, будучи сам белым и чистым, как благоуханный левкой, он погружался в них, болея и страдая. И рвалась душа батюшки к этим страдающим в своем затхлом подземелье братьям. Помочь им, открыть окно в Вечность, победить страх перед ненавистной разделенностью мира. И задумал батюшка сделать попытку «по–новому, по–небывалому устроить не какой‑то уголок в жизни, не какое‑то дело, но устроить саму жизнь во всем многообразии ее проявлений». И возникла в нем идея общины.

Батюшка из деревни стал ездить в город, служил там, проповедовал в разных церквах. Из города к нему в деревню потянулись цепочки людей, но с каждой поездкой в город, с каждым новым служением становилось ему все яснее, что его место там, в городе, что только там может найти свое воплощение его мечта. И в ответ батюшкиным думам все настойчивее и требовательнее становился зов тех, перед кем, наконец, забрезжил свет Восходящего Солнца.

И батюшка решился переехать в город. Но темные силы зла стали на его пути. Переход его в город сопровождался всевозможными препятствиями со стороны его будущих сослуживцев, всевозможными угрозами, вплоть до предложения «за ненадобностью» закрыть ту небольшую церквушку, которая намечалась для его перехода. Срочно была создана делегация, в основном из профессуры, которая направилась к митрополиту Михаилу, живому, умному пастырю, и тот, разобравшись в ситуации, дал свое согласие на предоставление батюшке церкви. Хотя «сердобольные» пастыри и уверяли его, что он там «умрет с голоду», батюшка, наконец, получил желанный храм. Это была маленькая, деревянная, барачного типа церковка, бывшая домовая церковь при приюте. Небесной покровительницей была святая равноапостольная Мария Магдалина. Несколько стариков в правлении, несколько девочек из соседних дворов в хоре, кучка прихожан. Так началась наша община. Батюшка стал служить…

И потянулись люди… Такие родные… Тут были и те, кто изнемог под бременем сомнений и «фактов», были те, чьи избитые тела и души болели всей горечью утрат и своей паутинной серости, своего малодушия, и была, наконец, молодежь, много молодежи, одни постарше, уже что‑то натворившие, уже в чем‑то изверившиеся, и были совсем юные, с широко раскрытыми глазами и сияющим сердцем. И все они шли, часто только «посмотреть», и… оставались. Этот хрупкий двадцатичетырехлетний юноша, горевший, как свеча, перед престолом, говорил им о том, что «вдалеке от Церкви, от Отчего дома хотели найти они свое счастье и свою радость, но находили только тернии и волчцы, только свиные рожцы, которые не могут утолить нашего голода, нашей надежды, нашей затаенной тоски о беспредельном». Он говорил, что все дошли «до последней черты, до предельного ужаса, до конечного отчаяния». И из этого мрака вдруг батюшка показывал совсем близко, совсем рядом бесконечные просторы, залитые солнечным светом, благоухающие тончайшим ароматом белых лилий — просторы церковной жизни, нетленную красоту пресветлого Православия. Батюшка открывал великую тайну «старинных книг на ветхих аналоях», а главное — вводил их в то святое святых, которым держится мир, он приобщал их к бескровной жертве нашего Спасителя. Трудно было рассказать об этих днях, хотелось и говорилось «приди и виждь».

Батюшка хотел создать уголок, где бы Христос был «не случайным гостем только, но где Ему принадлежало бы все, всегда и безраздельно, где все было бы пронизано Его лучами, все светилось бы Его именем и преисполнялось Его благодатью».

Тайна Православия в соборности. В храме, как и в жизни, нет просто стоящих, углубленных в свои переживания людей. Есть «живой организм любви», связующий в нерасторжимое единство и пасущих, и пасомых, и пастырей, и мирян. Настойчиво, день за днем открывал батюшка радостные тайны, и незаметно для себя община начинала жить всей полнотой церковной жизни. Хор — теперь он состоял из тех, кто пришел в храм для молитвы, для богослужения — воистину стал устами всех верующих. Эти девочки и юноши, уже изведавшие разные дороги жизни, сливали свои голоса в едином устремлении (не было там особых «солистов», особых замысловатых «номеров»), «едиными устами и единым сердцем», устами и сердцем нашей общины несли к осиянным вершинам наши земные голоса: «Тебе благодарим…» И все больше и больше вливалось голосов, и не было уже хора, а была Церковь. Чтение в церкви также происходило без «псаломщика». К каждому богослужению готовились, как к великому празднику. Заранее прочитывалась служба, батюшка давал указания, как составить службу. Если служба была особенно сложной или торжественной, привлекались профессора Духовной академии, и они особенно внимательно проводили беседы с общиной, заостряя внимание на особенностях именно этого богослужения. Не было никого из общины, для кого слова октоих, минея, триодь были бы пустыми звуками. И оттого было так доходчиво каждое служение, и не было скомканных предложений, неотчетливых или с досадными ошибками в ударении слов, каждое слово было проверено, каждое неясное место разъяснено. И надо было видеть, как жадно слушали молящиеся каждое слово, все стихиры, кафизмы, каноны — все то, во время чтения чего обычно бывает шарканье ног, хождение. Надо было слышать, как слова псалмов вдруг звучали всеми голосами современного человека — и его сомнениями, и восторгом открытой истины, и его скорбями и мукой, и неизреченной радостью засветившейся надежды.

И еще батюшка совершенно вывел обычай, когда хор заглушал слова служащего священника: в строгой очередности велось богослужение, ни одно слово богослужения не заглушалось хором. И еще батюшка всегда не любил, когда забирались в разные уголки, старались отгородиться от всех в своих индивидуальных молитвах и переживаниях. В церковь приходят для богослужения, говорил он, влиться в него, стать одним из членов единого тела Церкви, едиными устами и единым сердцем. Диакон — как дирижер единого слитного оркестра, и нет в нем во время богослужения места ни для каких «своих» молитв. Особенно благоговейно, особенно трепетно готовились к Литургии.

Литургия — общее дело; все остальное богослужение, все молитвы — это только этапы пути к Литургии. Бескровная жертва — это центр мировой жизни, это альфа и омега нашего существования. Вне ее нет полноты жизни, нет полного общения с Христом и в Нем друг с другом. Литургия — это то время, когда вокруг престола собираются вкупе и Небесная Церковь, и земная, когда ангельские чины в трепете раскрывают свои лики, когда земные силы преисподней в мрачной своей злобе трусливо отступают перед знамением Распятого за нас и Воскресшего Бога.

Поздним вечером, закрывшись в своей келейке, становится на молитву батюшка. Много скорби услышал он от покрытых его епитрахилью, много и светлой радости от найденной овцы своего стада. И все, что легло на его душу, все тайное и огненно–прекрасное, и земное, что переложил он на свои плечи — все несет он теперь Тому, Кто наша Жизнь и Упование и Надежда. Молится батюшка до поздней Ночи, а утром, лишь забрезжит восход — он опять на молитве. Трудна молитва пастыря перед служением Литургии, как труден его жизненный путь.

И вот он уже в церкви, у жертвенника. Начинается проскомидия. Она длится долго. Всех там в алтаре поминает батюшка, всех собирает вокруг Чаши, пламенно молится он и о том, с чьим благословением приходит он к престолу — о нашем патриархе, нашем митрополите. Молится он о том, чтобы в великой чистоте сохранилось наше «общее дело» с предстоящими пастырями нашими. А в церкви раздельно и благоговейно читают часы.

Но вот отдернута завеса, отделяющая алтарь — «Благословенно Царство…» — началась Литургия оглашенных. Батюшка на ектениях не читает обычно поминовений. Длинный ряд имен нарушает стройный ход литургии, все уже помянуты на проскомидии, теперь же Церковь молится, перечисляя не имена, но как бы группы нуждающихся в помощи, и только изредка раздается чье‑нибудь имя. Это значит, что вся церковь должна помолиться об обычно знакомом всем брате своем — болящем, находящемся в странствии далече или нуждающемся в молитвенной помощи по чрезвычайным обстоятельствам своей жизни. И дальше молится церковь, все ближе становится момент пресуществления. Вот уже окончена литургия оглашенных. Вот Херувимская, переносятся Святая Чаша и дискос на престол. И, наконец, возглас диакона, призывающий к особому вниманию и полному единомыслию. Вся церковь поет Символ веры. Сколько раз батюшка рассказывал нам о великом церковном опыте славнейших отцов Церкви, запечатленном ими в скупых словах Символа. Мы ждем… «Горе имеем сердца» — «Имамы ко Господу» — смиренно выдыхает церковь. «Возблагодарим Господа». — Начинается евхаристический канон. Замирает церковь, каждый знает, какая страшная тайна совершается на престоле. Батюшка произносит святые слова, сосредоточенно его лицо, отблеск нездешнего огня лежит на нем, а вокруг все воинство небесное, и угодники, от века воссиявшие, и те, кто ушел от нас на наших земных дорогах, и мы все — все сейчас здесь, у престола, Святая Соборная и Апостольская Церковь устами нашего батюшки произносит святые, дерзновенные слова: «Преложив Духом Твоим Святым». И великое чудо, чудо, которым стоит наш мир, совершилось. Святая Плоть нашего Спасителя здесь в алтаре на престоле. Идите, вкусите, сопричаститесь, войдите в Святая Святых Чашей жизни, нашей жизни, жизни всего мира. И верится, что наша община — одно, с единым сердцем и едиными устами. Верится, что пали преграды самости и тонкие перегородки, делающие человека таким одиноким, растаяли в лучах Божественной любви. Как всегда, много причастников, много сияющих глаз, много ласковых взглядов на сегодняшних «именинников». Последние благодарения, последние молитвы. Литургия окончена. Батюшка разоблачается, выходит из алтаря на солею. Он устал, но каждому — ласковое слово, у каждого заметит что‑то свое, кого‑то о чем‑то «просит, кому даст совет, кому передаст записочку. Особенно болит его сердце за молодежь. Знает он, сколько соблазнов ждет ее на стогнах города, и зорко следит он за каждой тучкой, набежавшей на Лицо своего единственного, своего любимого дитяти. Каждый — единственный, каждый — любимый. Но не в каждом одинаково уверен батюшка. И особенно, неповторимо нежен он к тем, чье сердце еще не успокоилось, кто еще мечется, и, как знать, может быть, один шаг, и сорвется он и окажется в пыли и прахе шумящего вокруг города. Только бы не ушел, только бы не оторвался от Сладчайшего Иисуса. И потому так любил батюшка, чтобы молодежь была здесь, около храма, со всем своим и затаенным, и веселым, и любовным, чтобы здесь, среди своих же, завязывались узы на всю жизнь, здесь же зарождались новые души, все бы цвело, толпилось и пело, и любилось у подножия храма. И мучительно переживал батюшка каждый союз с тем, кто за оградой верных, кто уводил от храма вверившееся ему сердце…

И община росла и сближалась друг с другом. Стихийно создавались кружки, группы, объединенные заботой о больных, о бедных, о могилах усопших, о тех, кто еще не с нами, но тоскует и томится в своей тьме. А забота о благолепии храма? Сами собою выделились братья и сестры. Пламенные юноши прислуживали в алтаре, сплотилось сестричество в заботе о благолепии храма. И все это росло, углублялось вокруг батюшки. Не успели оглянуться, как возникла стройная организованная община с небесной покровительницей св. Марией Магдалиной, память которой праздновалась особенно радостно и торжественно. Девочки, мальчики, сестры, братья, старшие — все находили свое место, все находили приложение своему усердию. И всех знал, всех любил наш батюшка, каждому находил свое особенное слово, которое потом освещало жизнь. Не было слов одинаковых, как не было одинаковых людей.

Жила наша община радостно, а над ней уже сгущались тучи. И настал день, когда закрыли наш первый приют, нашу дорогую церковь, где столько было пережито, столько людей перешло из ночи в День. Она просуществовала меньше двух лет. Затихшие, со слезами на глазах покидали мы эти стены; сияли иконы, торжественно пронесли по городу все святыни церкви в новый храм. Батюшка нес самое святое — антиминс, чаши… Новый храм был тоже типа домовой постройки, но обширнее прежнего; это был храм, некогда принадлежавший Религиозно–просветительному обществу, храм во имя Иоанна Златоуста. До нас здесь служила небольшая группа монахов. Наша община скоро сдружилась с ними, особенно с одним иеромонахом, смиренным о. Анатолием. В отличие от нашего батюшки он стал называться «о. Анатолий другий». Как‑то естественно стало так, что сестры носили имя св. Марии Магдалины, а юноши–братья объединились в братстве св. Иоанна Златоуста. Новый покровитель накрыл нас своей епитрахилью.

Между тем для Церкви наступали тяжелые времена. Надвинулся соблазн «церковного обновления», этой «отвратительной гримасы» творческого сдвига Церкви. Живое трепетное Тело Церкви пытались разорвать всякие «спасители» и проходимцы. И батюшка стал разъяснять с амвона всю ложь, которой пытались запятнать непорочную Невесту Христа.

И вот в Страстную Среду, батюшка, после службы и исповеди, глубокой ночью возвращался домой. За ним неотступно следовала какая‑то тень. Не успел он раздеться, как послышались тяжелые шаги, и увели нашего батюшку.

Община осиротела. Потянулись тяжелые дни. Изредка доходили весточки. Батюшку перевезли в Москву.

В московской тюрьме батюшка встретился с Киевским митрополитом Михаилом. Митр. Михаил, еще будучи в Киеве, с трогательной любовью следил за общиной, а теперь, когда они оказались на одних нарах, и любовь, и взаимное уважение еще возросли. Батюшка рассказывал митр. Михаилу о том, как наступит светлый день, исчезнут грозовые тучи, нависшие над Церковью, настанет вожделенный день возвращения на Родину, к родным святыням. Радостно и торжественно выйдет крестный ход навстречу своему владыке, и мы все (ведь меня, наверно, отпустят немного раньше Вас, как рядового священника), ликуя, преклоним перед Вами свои головы и поцелуем Вашу десницу. И слушал митрополит со слезами в глазах и молились они оба, чтобы скорее наступил обетованный день. «Радость‑то какая будет, и как я буду с тобой, родимый, у престола», — умиленно шептал владыка… А потом их развели, и каждый уехал в назначенное ему место (батюшку сослали в Краснококшайск).

А община жила. Уменьшившись в числе, стала как будто еще сплоченнее, еще больше сблизились между собой ее члены. И батюшка в глуши марийских лесов был спокоен. Его дети, о которых он непрестанно молился, не вышли из‑под священного покрова. К батюшке стали ездить, он передавал свои письма–послания общине. Время шло. А между тем закрыли и храм св. Иоанна Златоуста, и вновь община осталась без пастыря и храма. Но живая, кровная связь между собою и с батюшкой не рвалась. Новый храм вновь собрал всех воедино. Старый, уважаемый всеми пастырь приютил их под сенью храма Николы Доброго. Община стала жить своей, хотя и ущербленной жизнью. А в самом конце ноября, после Введения во Храм Пресвятой Богородицы, в 1924 г., вернулся из изгнания и наш батюшка. Он пришел к своей общине и стал служить в этом же храме, то в большой церкви св. Николая, то в небольшой зимней церкви св. великомученицы Варвары. И опять ярко загорелся огонь общинной жизни. Но недолго пришлось батюшке служить спокойно. Новые, еще более страшные беды, надвинулись на Христову Церковь. Умер великий светильник Божий патриарх Тихон, а наследующий ему патриарх Сергий оказался не столь стойким, как покойный Тихон. Соблазненный ложной идеей «спасти» Церковь, он взял на себя ни с чем не сравнимый грех от лица Церкви заявить ложь, якобы идущую во спасение. Но Церковь не стоит ложью, во имя чего бы она ни произносилась. Великая распря сотрясала тело Церкви, а сходящие во тление не дремали… И вдруг новая скорбь, наполнившая душу батюшки горькой печалью. Митрополит Михаил, о встрече с которым так батюшка мечтал, написал свою декларацию, хоть и помягче, но все же нетерпимую для сознания верующих. И он был отпущен на свободу. Торжественно встретило его духовенство, но… не было среди встречающих батюшки. А на другой день он пришел в покои митрополита. О многом говорили они… Со слезами на глазах поцеловали друг друга… «И все‑таки Вы мой единственный, Вы мой любимый, — сын мой»… — сказал митрополит. Земной поклон, слезы — и без благословения они разошлись навеки…

Когда митрополит Михаил умер, тяжело было смотреть на батюшку. Бледный ходил он по комнате, становился на молитву, опять ходил. Потом подозвал к себе душевно близкого ему человека и сказал: «Пойди и поклонись за меня его праху, а я буду молиться, чтобы его великая горечь была вменена ему в мученичество». Так в тишине своей комнаты пережил наш батюшка одну из сильнейших трагедий своей жизни…

Наша община жила теперь своей жизнью, помогая и укрепляя друг друга, жила наша молодежь, уже не один брак совершился в недрах общины, зажигая свечечки «малых церквей», росли дети, но все тревожнее становились проповеди батюшки, все чаще темнело его лицо при новых известиях о положении Церкви. И не один он болел о тяжких испытаниях, вновь надвинувшихся на Церковь. И, объединившись с лучшими пастырями, община ушла под окормление митр. Иосифа и епископа Димитрия Гдовского. История отделения слишком известна, чтобы писать о ней здесь. И результат знают все. Покров 1930 г. был последним днем служения батюшки. Дальше путь общины скорбный и тяжелый. В 1937 г. всякое общение батюшки с внешним миром было кончено. Община жила, но она осталась без своего пастыря, а потом и вообще без пастыря.

Прошло 37 лет с тех пор. Многие ушли навеки, все реже и реже становятся ряды общины, трагедия мировой войны пронеслась и над нашим городом. Остались единицы. Но все они, находящиеся здесь или на стороне далече, знают друг о друге, встречаются, и нет для них ближе людей на земле, и нет у них воспоминаний дороже.

Краснококшайск. 1922–1924 гг.

Итак, батюшке разрешили ехать «вольным порядком». После нескольких месяцев заключения как‑то особенно радостно было свободно ходить по улицам, видеть родные, близкие лица. На сборы было дано несколько дней, которые он и провел с теми, кто приехал проводить его в далекий путь.

Батюшка запоздал на один день против положенного срока, и, уже садясь на извозчика, столкнулся лицом к лицу со «шпиком», присланным проверить его отъезд. Пожелав доброго пути, шпик удовлетворенно вздохнул и скрылся. Видно, ему сильно надоело ходить все эти дни по пятам за батюшкой.

Ехать надо было до Казани, а путь дальнейшего следования на Краснококшайск (теперь Йошкар–Ола) был совершенно неизвестен. Тогда еще не было туда железной дороги. Быстро промелькнул день, и вот уже открылась величественная Волга — это Казань. Но как же ехать дальше? Решение пришло само собою. Невдалеке вырисовывались зубчатые стены древнего кремля. Вместе с батюшкой ехала его жена. Пошли вдвоем в кремль, доложили живущему там Владыке, что его хочет видеть священник, едущий в ссылку. Владыка сразу принял батюшку, сердечно благословил его и поцеловал его жену. «Крепитесь»… Владыка дал адрес монашек, и при их помощи на другой день уже удалось двинуться дальше. Ехали обозом.

Вначале были деревни. С интересом рассматривал батюшка быт татарских деревень, их закутанных в чадры женщин, их необычайно красивых подростков; девочки до определенного возраста тоже ходили с открытыми лицами.

Но вот деревни кончились, и начался нескончаемый лес, тянущийся гораздо дальше Краснококшайска, который как бы представлял поселение в поле (поляне?) среди леса, поляна эта прорезалась водами Большой Кокшаги, на самом же деле совсем небольшой речонки, на берегу которой и растянулся городок.

Лес встретил путников недружелюбно; тучи мошкары преследовали обоз, вились вокруг лошадей и людей, попадали в глаза, в уши, в нос. Спастись от нее не было никакой возможности, и оставалось только мечтать об отдыхе в каком‑нибудь домике–харчевне. Их было довольно много. Наконец, обоз остановился. Все расположились на отдых. Со сладкой мечтой об отдыхе вошел батюшка в дом и… Боже! что ожидало его внутри?! В домике было уже немало людей; кто сидел у стола, кто — на скамейках по стенам. Но… эти стены были живые. Огромные полчища желтых тараканов–прусаков двигались по ним, и по столу, и на полу, везде, где только был виден свободный сантиметр пространства — прусаки заполняли его собою. С ужасом батюшка посмотрел на жену и… вышел опять в лес. Нет, лучше мошкара, чем эти отвратительные насекомые. Ночь провели на телеге, борясь с мошкарой дымом от сосновых веток. Утром, чуть свет, обоз двинулся дальше, и среди дня показался городок, в котором батюшке предстояло пробыть три года. Несколько продольных улиц, пересеченных поперечными, выходящими к реке. Казалось, и людей тут мало, почти нет. Но оказалось это не так. Городок уже был переполнен ссыльными всевозможных партий и направлений. Среди ссыльных был и один священник — ссыльный из Пскова, отец Михаил. В городе был собор, закрытый женский монастырь, еще 2–3 церкви. Но население, в основном марийцы (тогда их называли черемисы), большей частью были язычники. В лесу они справляли свои обряды около священного дуба.

Ссыльные помогли устроиться, дали наставления, как избавиться от клопов, многим это было хорошо известно по парижским мансардам. Неподалеку оказался трактир, из которого и брали обед в захваченные с собою судки.

Жизнь началась. Батюшка быстро знакомился с обстановкой. Познакомился с местным духовенством, Оказалось, что они, сами того не зная, сделались «живоцерковцами», т. к. их епископ перешел в «Живую Церковь». А они даже и не слыхали об этом.

Через короткое время этапом прибыл в город друг батюшки, настоятель Киево–Печерской Лавры архимандрит Ермоген. В поисках помещения для него набрели на хорошенький, только что выстроенный домик (в нем еще никто не жил), сняли его и поселились вместе.

О. Ермоген и батюшка почти каждый день совершали служение, то вечерню, то утреню, то акафист, читали утреннее и вечернее правила. Очень много времени проводили в беседах. О. Ермоген учился плести четки. К ним стало приходить духовенство, заходили монашки. О. Ермоген, как настоятель Лавры, пользовался особым уважением и авторитетом. Но скоро пришлось расстаться с приютившим их домиком: в него переселились сами хозяева. Вновь начались поиски подходящей квартиры. Для батюшки очень скоро нашелся чудесный мезонинчик, состоящий из комнаты и передней с внутренней лестницей вниз. И из комнаты, и из прихожей были балконы — один на улицу, другой во двор. О. Ермоген поселился вблизи, монашки нашли ему хорошую изолированную комнату.

Комната батюшки превратилась в домашнюю церковь. Был заказан и сделан новый столик, который стал престолом. К этому времени к батюшке и к о. Е. уже несколько раз приезжали. Привезли антиминс, маленькие сосудики, иконы, богослужебные книги.

И вот — первая литургия. Этот день, конечно, остался в памяти навеки. Они служат, а в маленькой церковке нет никого, кроме жены батюшки. Но там, за тысячи верст — вся братия Киево–Печерской Лавры, вся община батюшки — и все они сейчас здесь, вокруг престола, собранные великой молитвенной памятью. И когда батюшка возглашает «омый грехи всех ныне поминаемых», кажется, все они там, далеко, далеко творящие свои дела, как‑то легко вздохнули, почуяв благую весть. Кончили. Такие они радостные, торжественные: после нескольких месяцев они вновь у престола, вновь возносят Бескровную Жертву.

После литургии чай, мечты, воспоминания. Потом о. Е. уходит. Батюшка остается с женой один. Тихо, светло живется в комнатке–церковке, жизнь становится каким‑то продолжением молитв.

Светится красный огонек лампадки. С улицы он привлекает в комнатку батюшки ссыльных. Их много, они такие все одинокие, неухоженные. И все тянутся на этот огонек. И эс–эры, и эс–деки, и анархисты, и бундовцы. И будто что‑то светлое, детское, давно забытое просыпается в их душах. Все чаще и чаще слышны их шаги по вечерам по батюшкиной лесенке, все чаще и чаще возникает в них потребность «поговорить по душам» с этим, казалось бы, таким далеким от них, враждебным всей их идеологии человеком. Нет, не вспоминается случаев обращения в их среде, но, может быть, в какую‑нибудь трудную минуту своей жизни вспомнят они и красную лампадку, и юного батюшку, так непохожего на тот образ, который они себе рисуют, образ «попа».

Как‑то у ссыльных произошел трагический случай. К одному из них должна была приехать невеста. Все ссыльные восприняли это, как общий праздник. И вот она приехала, тоненькая стройная девушка. Радостно и трогательно было смотреть, как все ожили, как будто бы помолодели, похорошели, но… недолга была их радость. Молниеносная скарлатина унесла в три дня полную жизни прелестную девушку. Ссыльные обратились к батюшке с просьбой отпеть ее. Батюшка согласился. На отпевании пели все ссыльные, и откуда только они знали слова и напевы, а батюшка сказал им слово о радости воскресения и вечной жизни.

Заходил к батюшке и ссыльный священник о. Михаил. Уже на склоне лет, был он полон такой детской простоты и ясности. Не суждено ему было вернуться домой, увидеть своих внуков, о которых он так тосковал. Уже после отъезда батюшки и о. Е. из Кокшайска нашел он вечное упокоение в холодных кокшайских снегах.

Итак, утром всегда богослужение, вечером — посещения, беседы, а днем батюшка оставался один с женой. В городе была неплохая библиотека. Обычно ссыльные, освобождаясь, отдавали в нее свои книги. Батюшка часто пользовался ею, но, в основном, ему книги привозили из дому. Он изучал святоотеческую литературу, но много времени уделял и художественной литературе. Он должен был знать, чем живут, чем мучаются, чего ищут те, пасти которых он призван.

Батюшка любил читать вслух, по очереди с женой или даже на голоса произведения античных трагиков. Много серых книжек в издании «Памятников мировой литературы» прошло через его руки, много чудных часов проведено с ними. Помню, как любил батюшка повторять: «страшно, о страшно, други, города быть лишенной». Трудно было батюшке переносить свой вынужденный отдых, когда весь он был объят огнем творчества, когда он еще только начал строительство своей общины, и только богослужение возвращало ему опять и бодрость, и надежду, и веру в будущее. Все чаще задумывался батюшка над тем, что все‑таки стоит между Светлым Образом и людьми, какие страдания, какие искушения претерпевает человек на путях своей жизни, в чем его срывы, неудовлетворенность желаний, что вырастает в глухую безответную стену, которую не может разбить человек одной только своей волей. И вот батюшка задумывается над Иудой, в нем хочет он воплотить все искушения непросветленной плоти, борющейся против светлых зовов.

Несколько дней батюшка словно бы уходит в себя, и вот, наконец, садится за стол, и еще через несколько дней Иуда написан. Он читает его о. Ермогену, который в восторге от него, и даже теперь, через много десятилетий, помнит его и просит достать Иуду для него.

Между тем местное духовенство, в результате бесед и разъяснений, решается просить православного епископа о принятии их опять в лоно православной Церкви. Их вызывают в Казань, и там через покаяние их воссоединение было совершено. Радостные вернулись они в Краснококшайск, и в ближайшее воскресенье было совершено торжественное благодарственное богослужение. О. Е. и батюшка демонстративно торжественно проходят по городу, входят в храм (впервые по приезде) и проходят в алтарь. Город потрясен, только и разговоров, что об этом, а через несколько дней и о. Е. и батюшка были арестованы. Батюшка через несколько дней был положен в больницу, за неимением тюремной в общую, только к нему был приставлен конвоир. Охрана была поверхностная, удавалось каждый день передавать ему продукты, только один раз конвоиры, выследив батюшку (он обычно приходил к дырке в заборе, через которую ему и давали продукты и можно было поговорить с ним), устроили засаду в поле ржи, которое непосредственно примыкало к большому саду. Завтрак как раз принесла приехавшая к батюшке молоденькая прихожанка.[69] Конвоиры схватили ее, но ей удалось убедить их пойти к прокурору, и она была освобождена. А через несколько дней с балкона батюшкиной комнаты увидали батюшку, возвращающегося домой. Арест кончился ничем. Освобожден был и о. Ермоген. И опять началась уже ставшая обычной жизнь. Редкие приезды близких, приносящие всегда столько радости, всегда богослужение, раздумье о своей заветной мечте — устройстве общины так, как она представлялась ему, — о чем он и писал письма–послания, и, наконец, размышления о пресветлой тайне Православия, размышления, не оставлявшие его в течение всей его жизни. Стройно группировались мысли, казалось, уже намечались вехи задуманной им книги.

Но вот зимой второго года пребывания их в ссылке и о. Е. и батюшка неожиданно получили вызов в Управление, куда они должны были регулярно являться для отметки — и там узнали радостную весть о своей свободе. Собрались в один день. Тепло провожали их ссыльные, плакали, расставаясь, монахини. Опять обоз и снова в путь, теперь уже радостный, обратный. Чудный, как в сказке, зимний лес, без всякой мошкары, весь застывший в своей красоте.

Не обошлось без приключений. Все были закутаны в теплые тулупы, на ногах валенки, поверх тулупов еще что‑то теплое. И вот, нечаянно обернувшись назад, батюшка вдруг обнаружил, что едущий в следующем возке сзади о. Ермоген вдруг исчез. Подняли тревогу. Оказывается, он как‑то вывалился из возка и беспомощный лежал на снегу. Водворили его обратно. Смеху было много, но хорошо, что батюшка обернулся, иначе могло бы это окончиться совсем несмешно. На другой день мы услыхали торжественный звон колоколов. Подъезжали к Казани, звонили ко всенощной накануне праздника Введения во Храм Божией Матери… Ссылка кончилась.

Общинная молодежь

Община о. Анатолия состояла из сестричества Марии Магдалины и братства Иоанна Златоуста.

Вступление в сестричество проходило через обряд посвящения, в который входили старинные молитвы, однако узнать что‑либо конкретное об этом молитвенном чине не удалось. (Возможно, он родственен чину посвящения в дьякониссы). Обряд совершался над одной или несколькими новопосвящаемыми и происходил в присутствии других сестер. Сохранилась проповедь о. Анатолия «На посвящение в сестры М. Д.».

Подобное происходило и при приеме в братство.

Многие из юношей–братчиков знали о. Анатолия еще по университету и одни из первых пришли в общину.

О. Анатолия называли священником интеллигенции, но не в узком смысле этого слова, а в общенародном, как пастыря людей, вкусивших знание. Община состояла из небольшого количественно ядра активных христиан–делателей (большая часть — молодежь, хотя были и люди зрелого и пожилого возраста), однако богослужение и самого батюшку посещало множество народа: те, о ком сказано: «поражу пастыря и рассеется стадо». Эти последние входили в число прихожан и так или иначе участвовали в общинной жизни.

Следует отметить, что в братство и сестричество входили те, у кого имелось время и стремление всецело отдаться приходу. Но не только они составляли костяк общины, сюда входили и ревностные прихожане.

Строгого послушания у общинников не было, делали кто что мог, и в зависимости от склада своей личности входили в то или иное дело.

Братья и сестры занимались церковным и общедуховным самообразованием, собирались вместе для чтения Св. Писания, обсуждали его, читали богословскую и классическую литературу.

Сестры исполняли большую работу по уборке храма, братья прислуживали в алтаре, и те и другие пели и читали на клиросе.

В приходе осуществлялось несколько видов христианского общественного служения. Был «стол милосердия»: несколько человек, занимавшихся благотворительностью, сбором и распределением средств среди бедных. В этом служении работала Мария Михайловна Теодорович, пришедшая в паству батюшки в 1927 г. Она — прихожанка, не сестра. (Умерла в войну, отпевал ее о. Адриан, будущий эмигрант, епископ в Америке).

До 1930 г. в Киеве возможна помощь заключенным: верующим, политическим, уголовникам. Прокурор города отвечал на запросы о количестве заключенных, находящихся в городской тюрьме. В праздник все городские общины устраивали передачу узникам, всем без исключения. Средства скудные, и каждому в Пасху, выходило по яйцу и бутерброду. Открывались ворота, и во двор Лукьяновской тюрьмы въезжали подводы с передачами.

В приходе о. Анатолия существовало дело помощи заключенным. В нем ревностно подвизалась Мария Львовна Узембло (24.12.1877 — 24.6.1964), дочь русского офицера. Окончила киевскую Фундуклеевскую гимназию, работала здесь же классной дамой и преподавателем. Ее родной брат, офицер белой армии, по возвращении домой был арестован, переведен в Харьков, где и умер в тюрьме от тифа. Став общинной сестрой, она особенно стремилась помогать страждущим в узах. Посылала ссыльным священникам посылки (но не регулярно: средств мало) — тем, которых знали общинники лично или о которых удавалось узнать. Получив известие, что в Лукьяновскую тюрьму привезли духовных лиц, старалась передать им продукты. Кроме того, ездила в места ссылок и лагерей, посещая верующих узников.

На этом поприще ей помогали несколько человек, среди которых сестра О. М. и прихожанка Лариса Адриановна Мисюревич (1886–1956).

В краснококшайской ссылке батюшку навестила Валерия Эдмундовна Жижневская (1891–1968). В свое время она окончила Московский Николаевский институт. В общину пришла в 1921 г., стала старшей сестрой (был и такой чин). В ее обязанности входило следить за уборкой в храме, назначать дежурных по храму сестер и вообще координировать их действия.

Юрий (Георгий) Коскевич также побывал у батюшки в Краснококшайске. Отец Коскевича, профессор, специалист по инфекционным заболеваниям, занимал кафедру в киевском университете. В начале века осуществил постройку (с помощью одного из миллионеров, Терещенко, которого вылечил) больницы для чернорабочих (здание расположено на Воздухофлотском шоссе).

Ю. К., также врач, терапевт, любимый ученик академика Стражеско Н. Д., в 1930 г. был арестован и приговорен к десяти годам лагерей. В лагере работал по специальности. Освободился перед войной, жил в Архангельске. Благодаря Стражеско, перебрался в Киев, однако в 50–х годах сослан в г. Курган; здесь написал работу о лечении туберкулеза, которая привлекла внимание кого‑то из высокопоставленных специалистов, добившихся его перевода в кремлевскую больницу. В начале шестидесятых годов вновь в Киеве, заведовал кабинетом истории медицины института им. Стражеско. Умер в 1973 г. Похоронен на Байковом кладбище.

В общине помогали и болящим. В храм приходили люди (часто посторонние), прося помощи в уходе за больным, сестры–общинницы с радостью посещали их семьи до тех пор, пока это требовалось.

У молодежи оставалось время и для благочестивых развлечений: совершали поездки за город (в Голосеевскую пустынь, в Ирпень; на лодках по Днепру).

Батюшка добился своего: общинники жили дружно, держались вместе всю жизнь, поддерживая, заботясь друг о друге; некоторые духовные сестры так и прожили вместе, по двое, по трое. Ни степень образования, ни социальное положение (а иные из них получили ученые звания, почетные титулы), ни преследования не могли разлучить их.

В заключение заметки приведем несколько черт батюшки, сохранившихся в памяти одного из его прихожан (С. П. — 1904 г. р.): по городу о. Анатолий ходил в рясе, скуфейке, крест поверх рясы, когда подходили за благословением, давал целовать крест.

Выгонял из алтаря того, кто приносил, хотя и случайно, газету: «там ведь всякая ложь написана».

Во время исповеди, перед отпущением грехов, несколько раз резко спрашивал: «каешься?», покрывая епитрахилью, крепко надавливая, крестил голову исповедуемого, читая «Аз недостойный иерей…»