ХайдеггерII (13)

<МГУ>3.12.1991

Хайдеггер обрадовался, когда в 1923 г. набрел в статье Карла Бурдаха «Фауст и забота» на басню Гигина, где Забота, Cura в задумчивости что‑то такое слепила из глинистой земли, и когда Юпитер вдохнул в это новое существо spiritum и существо ожило, оно чуть было не получило себе имени тоже «Забота», но потом все‑таки победило имя «Человек», homo: homo vocetur, quia videtur esse factus ex humo. Но ничего, не беда: Кура тоже осталась при своем, потому что и prima finxit, ей честь создания, и teneat quamdiū vixerit, будет держать его в своих руках все то время, как он живет.

Это Гигин, грамматик и баснописец эпохи Августа. У стоиков забота, μέριμνα — постоянный термин; и он переходит в Евангелие. У Сенеки, который считается стоиком, в последнем письме к Луцилию, 124–м, боги и люди отличаются от прочих тем, что наделены разумом, и одного — бога — делает хорошим его природа, другого, человека — забота. Августин и Аристотель, от них, говорит Хайдеггер в примечании, пытаясь понять, прочесть августиновскую антропологию и аристотелевскую онтологию, он обратил внимание на «заботу». — Гигин, Сенека, Августин, Аристотель, Хайдеггер — что означает этот ряд? — Только одно: что мыне«без определенного места жительства», что у нас есть дом, дом европейской культуры, хорошая большая прочная вещь. Что нам теперь поэтомупродиктовано, как мы должны думать и понимать, отсюда не следует. Что Хайдеггерпринадлежиттой или этой, европейской или, как думают еще, дальневосточной или, как еще думают, античной, или досократической, или внехристианской традиции мысли — это значит только, что мы еще боремся с призраками. Хайдеггер не «принадлежит», он событие. Хорошо бы мы могли всерьез мечтать быть событием; а если не можем, то хоть не быть в стороне от него, как Хайдеггер — не в стороне от дома, от события, которое называется европейской культурой, или европейским чудом.

Перед вторым, чуть меньшим, последним разделом неоконченной книги «Бытие и время», разделом который называется «Присутствие и временность», нам остались два больших параграфа 43 и 44, тема первого — реальность, тема второго — истина. Мы помним: присутствие, Dasein в заботе, основном модусе своего бытия, заботится о проникновении в то и об охвате, «теоретическом» и «практическом», того, чем оно с самого начала охвачено — мира. Ширится охват внутримирового сущего, и присутствие в ходе этого расширения своего — падения в мир —одновременностановится все ближе к своему существу, которое бытие–в-мире, иодновременновсе невозвратимее за–бывает его, все более склонно считать будущим результатом своей деятельности то вхождение в мир, принадлежность к миру, которые раскрыли ему вещи мира. В этом растущем охвате «мира» бытиеостаетсятем, вокруг чего, в выходе к чему экзистирует присутствие,но«бытие» теперь тоже приходится брать в кавычки. Подлинным бытием начинает считатьсяреальность, илидействительность. Realitas от res, вещь — улавливает как бы самувещностьвещей, что в вещахдействительно вещи, ихсущественность,субстанциальность —так из вещей, из самойсутивещей извлекая высшее онтологическое понятие, бытия. Бытие должно бытьреальноебытие,действительноебытие. Неожиданно однако одновременно с этой ориентацией, переориентацией на реальное бытие в новоевропейской философии возникает проблема реальности: оказывается, что вещей, которые, казалось бы, вот они, не достать. Оказывается, что мы с вещами и хотели бы иметь дело, но вещи заслонены от нас нашим представлением о них — снова и снова мы имеем данные восприятия вещей в своем сознании, а ксамимвещам как пробиться? Острейшей становится эта проблема — проблема реальности — новоевропейской философии. Внутри этой проблемы несколько вопросов. 1. Вообще существует ли реальность за пределами сознания. 2. Можно ли удовлетворительно доказать существование внешнего мира, раз мы имеем дело всегда и только с данными сознания, Соловьев занят в своей «Теоретической философии» этим. 3. Хорошо, допустим этот скандал, недоказанность внешнего по отношению к сознанию мира, как‑то разрешился, реальность вне нас доказана, — но ведь она имеет слои, и «вещь в себе», совсем безотносительно к нам, — как ее достичь, познать? 4. В чем вообще смысл этой вещи, реальности, материальна она, или духовна, или как еще? Эти вопросы связаны. Скажем, материальна реальность или духовна — связано с проблемой внешнего мира, потому что если материальна, то она вне нас, а если духовна — то где‑то внутри нас, в глубине нашего сознания; или, может быть, есть духовность — скорее всего — и где‑то вне нашего сознания. Опять же, как говорить о том, какова реальность без метода ее познания. Реальностьпознается, она открывается познанию, — или, может быть, интуиции, но во всяком случае какому‑то разделу сознания — или подсознательного, которое все равно будет определено через сознание, не наоборот: как то, что еще не вошло или уже не входит в сознание, но входило и может войти, в процессе анализа, рационализации. Так или иначе, познание реальности — дело сознания, и вот что интересно: реальность, даже реальность идеализма, т. е. Бог, должна быть независимой от сознания, это обязательное требование к ней, реальность зависимая от сознания нехороша, ненастоящая. Но сознание — тоже реальность, тоже действительность? Ах вот это уже большой вопрос, и не проясненный. Вообще статус сознания не прояснен, слабо прояснен. Если сознание —тожереальность, то проблема реальности ивыходак реальности приобретает особый оборот и особую сложность. Вроде бы как ясно, что ни реальность, ни подступы к ней не понять без прояснения того,чемуона реальность иоткудаидет ее познание — без прояснения сознания, без ответа хотя бы на вопрос,почемусознание так выделилось из реальности, что понадобились мосты. Но это как раз считается само собой разумеющимся — что сознаниеобособлено, что оноотражаетреальность. И заранее само собой разумеется, что сознания (с его подсознанием) для реальностидостаточно. Скажите мне, может быть я не прав, может быть эти вопросы не повисли, на них есть ответы, — почему сознание выделилось из реальности, почему оно отражает реальность, почему оно может отразить реальность.

У Хайдеггера познание имеет фундамент, оно фундировано тем, что присутствие, познающее, в своем основании — это бытие–в-мире, исходно умеющее быть в мире и потому имеющее доступ к сущему как внутримировому итолькокак внутримировому. Раньше познания — забота, развертывающая, артикулирующая изначально уже имеющееся отношение к сущему. Познание — форма экзистенциальной заботы присутствия, принадлежащего к миру. В этом свете вопрос, есть ли вообще вне нас мир, какова его реальность — вопрос, который ставит присутствие, которое есть по своей сути бытие–в-мире, ему не свойственно быть в мире, а оно бытие–в-мире, — в этом свете вопрос о реальности внешнего мира бессмыслен. Вдвойне бессмыслен потому, что не удосужился спросить и о мире: что он, охватывающее целое или сумма то плюс это плюс еще то. Мир без кавычек разомкнут, открыт для присутствия просто потому, что присутствие есть — открыт для познания и поведения; «мир» в кавычках — в который падает присутствие — тоже в возможности, тем самым уже открыт. Еще когда, конечно, будет принято решение, что по–настоящему этот мир естьреальность, с ее слоями, realia, realiora, realissima, реальным, более реальным, реальнейшим — это высокое, божественное, — но фундамент не только с самого начала уже заложен, но даже изабыт: познанию кажется, что оно начинает «без предпосылок», само из себя, из своей чистой познавательной природы. Мир, феномен мира, к которому исходно относится присутствие, — вот то, внутри чего только и имеет шанс появиться познание — но нет, оно начинает словно на пустом месте, с нуля и промахиваясь мимо мира ставит вопрос о «реальности» «внешнего мира». Занимаясь этой проблемой, познание загоняет себя в неразрешимую путаницу; или оно ставит вопрос таким вызывающим образом — есть ли внешний мир, — для того чтобы хоть так, радикальным способом, выпутаться из своей путаницы.

Кант в «Критике чистого разума» называет скандалом для философии и для здравого человеческого рассудка, что до сих пор доказательства «существования вещей вне нас» такого, чтобы был побежден всякий скепсис, до сих пор еще нет. Кант такое несомненное доказательство предлагает. Оно вот какое. Посмотрите: всё меняется, время это такая вещь, что ничто не остается неизменным. Но: видеть, что все меняется, можно только потому, что есть точка отсчета, не меняющаяся. Где эта точка? В себе я вижу только смену представлений — но их рамка время остается постоянной.Не я делаю время, надо думать, наоборот, я во времени — и вот пожалуйста, при том что все меняющийся поток, вне его, вне меня время показывает, что по крайней мере одно есть прочное. Опыт расположения меняющихся представлений в постоянных рамках, рамках времени, выявляет два разных, но равновеликих, равноизначальных: меняющееся «во мне» и устойчивое «вне меня» — реальность. Вот. Доказано. Скандал преодолен. Скандал, считал Кант, в том, что до него доказательства реальности внешнего мира не было. Теперь стало. Теперь надо ходить вооруженным кантовским доказательством, а то без него опять реальность внешнего мира потеряется. — Или скандал по настоящему в другом, не что доказательства реальности внешнего мира до сих пор нет, а что снова и снова таких доказательств ищут? Сначаласамидопустили,положиличто‑то,независимоот чего должен существовать «мир», а потом начали искать мостов? Как положили, с какой стати положили, почему придали ему — сознанию — свойство быть отражением миравнемира,со сторонына мир глядящего? (Но совсем не так со стороны, как в опыте, о котором я читал прошлый раз на паре «Чтение философии», когда глядящее извне мира и увидевшее мир странным не отражало мир и не познавало его, наоборот, мир вдруг плотно закрылся для познания, без всякой надежды снова к познанию длятакоговзгляда со стороны вернуться.) Мир со стороны познающего, котороезаранееобособлено от мира (отразило его), вроде бы и должен теперь нуждаться в том, чтобы его как‑то вернули тому, что от него обособлено, — но ведь не об этом надо по–настоящему думать же, конечно, а о том, как получилось, почему обособление? Не доказательства реальности мира оказываются недостаточными, а недоопределен способ существования самого этого доказывающего и добивающегося доказательств сущего.Ктотребует доказательств,комустало мало доказательств?

Поскольку все доказательства реальности внешнего мира, и кантовское в том числе (доказано время вне меня, нореальноли время?), — все доказательства как‑то хромают, есть выход: простоверойпринять (вспомним опять Соловьева, который весь круг этих рассуждений проходит), поверить в реальность внешнего мира. Поверить можно, хотя Соловьев скажет, что это не то, что надо самоочевидно достоверное доказательстве. Но дело вот в чем: апеллировать к вере — ведь это значит всё равно, что мост от фактов сознания к внешней действительности требуется, всё равно, значит, субъектсам по себе, когда у него еще веры нет, изолирован. Значит, всё равно: мимо феномена изначального бытия–в-мире промахнулись.Верав реальность «внешнего мира», или суеверие,доказательствоэтой реальности, убедительное или ошибочное,постулированиеэтого мира — все эти усилия делаются оттого, что заранее уже поставлен субъект посреди мира или рядом с миром, но сам без мира, который какими‑то своими операциями обеспечивает себе мир. Когда он наконец обеспечит, то завяжет отношения с миром, его бытие–в-мире будет стоять на его концепции, убежденности, рассуждении, на его вере — а на самом деле и концепция, и убеждение, и рассуждение, и вера — это уже модусы, производные исходного бытия–в-мире.

Настоящий вопрос не в том, как бы умудриться доказать существование реального внешнего мира, а в том, почему присутствие как бытие–в-мире имеет тенденцию сначала похоронить внешний мир,отразитьего — ведь чтобы начать зеркально отражать, надо сначала отразить в смысле оттолкнуть от себя,от себя центрального и единственно достоверного, т. е. уронить мир в небытие, — откуда такая тенденция, — а потом воскрешать этот похороненный,отраженныймир доказательствами его реальности. Вот загадка! Почему у него тенденция оставить себе несомненной наличностью только «внутреннее», что это такое «внутреннее», содержание сознания? Ах на самом деле загадка. Сначала сокрушают исходную принадлежность к миру, остается изолированный субъект, неразрушимый остаток, а потом из него устанавливают связи с гипотетическим «миром».

Тонкости, ума, прозрений в этих доказательствах, как мы видели у Соловьева например, недостатка нет. Беда в том, что почему‑то не задумываются, как, откуда получено то, где база познания, субъект, сознание. Соловьев с каким‑то азартом растаптывает мошенника, декартовского субъекта, который просовывается туда, где есть только что? — только чистое сознание с его наличным содержанием! Но как правильно заметил кто‑то, чем сознание лучше субъекта, откуда эта область изолированного сознания соткалась? Можно потом сколько угодно усовершенствовать концепцию сознания — мало поможет:в принципеоткуда взялась его область, его пространство? — Субъект, сознание, этот главный деятель Новоевропейской истории, не хочет ставить себя под вопрос. Реализм и идеализм — только две руки этого субъекта, сознания, которые кажется движутся разными движениями, но делают для него одно дело, по–своему и по–разному обеспечивают ему, сознанию, егоуникальное, специальноеположение в мире, — и материализм лучше и вернее служит сознанию, чем идеализм, потому что — почему?