Утром 30 января 1676 г. волна кипучей деятельности по крестоцелованию царю Федору уже выплеснулась из дворца на кремлевские площади, перелилась через стены и, расходясь кругами от центра столицы, захлестнула приходские храмы Москвы, неудержимо разливаясь по стране — до самых укромных закоулков и дальних рубежей Великой, Малой и Белой России. Юный и больной государь смог, наконец, с помощью ближних людей подняться с трона, взошел в терема попрощаться с телом отца и удалился в свои хоромы, где о нем неотступно заботились тетки и старшие сестры. Двор ненадолго получил передышку, но патриарх с освященным собором архиереев и съезжавшихся в Кремль архимандритов не мог отдохнуть: он уже готовил погребение старого государя.

Дело было редкостное, но Иоаким прекрасно знал службу. Часам к десяти после рассвета он во главе процессии иерархов и священнослужителей прошел через разрезанные караулом толпы народа от Крестовой палаты во дворец. К одиннадцати патриарх с удовлетворением отметил чинность скорбного шествия, вытекающего «с верху», из личных царевых палат, по Золотой лестнице, огибая решетки и «переграды», вниз на Боярскую площадку у сеней Грановитой палаты и далее ниспадающего по украшенному золотыми львами Красному крыльцу на соборную площадь, расчерченную дорожками черного сукна, вдоль которых, как цветущие берега реки, сверкали красками кафтаны и блестело оружие стрельцов.

Перед шествием плавно двигалась завеса или сень из драгоценной материи, затканной золотыми и серебряными цветами, щедро усыпанными жемчугом и бриллиантами. Триста или четыреста священников в великолепном облачении, искрящемся в лучах света, несли в руках почти невидимые в этом блеске свечи. Целая стая чиновников, раздававших и разбрасывавших пучки свечей, видна была на фоне коленопреклоненной толпы. Но и они растворились в общем благолепии, когда золотые хоругви возвестили народу о приближении патриарха.

По повелению Иоакима, перед ним несли величайшие сокровища Российского царства: чудотворный образ Пресвятой Богородицы Владимирской и Святой Животворящий Крест Господень. Патриарх шел, поддерживаемый под руки двумя боярами, во главе освященного собора, сверкавшего сказочным убранством облачений. Следом на плечах одетых в траур вельмож плыла крытая парчою крышка гроба. Сама несомая на носилках домовина была почти не видна под грудами роскошных материя, за лесом высоких восковых свечей и клубами благовоний. Иоаким и не оборачиваясь знал, что крупные слезы катятся по щекам и бородам старых друзей и соратников Алексея Михайловича, бояр и воевод, несущих гроб. Впрочем, рыдала и горестно вопила уже вся площадь, весь Кремль и не вместившиеся в него толпы окрест.

Не исключено, думал патриарх, что сие выражение «всемирного горя» повторится спустя несколько дней, недель или месяцев. «Тишайший» царствовал так долго, что, казалось, никогда не умрет. Ну, так он был здоровенный мужик: чтобы нагулять аппетит, на медведя с рогатиной ходил. А мальчик Федор — даром что любит резвых коней и стрельбу из лука — с детства цингою болен, да еще и санями поперек хребта переехан. Чуть волнение — ножки у него опухают, ходить не может, так что все богопротивные Аптекарского приказа немцы–лекаришки суетятся напрасно, ничего не могут сделать. Вот и сегодня ночью на присягу в Грановитую–то несли царевича на руках. Весь народ видит, что даже за гробом отца новый государь сам идти не может: на черных носилках несут беднягу ближние люди.

Мачеха его, вдовая царица Наталья — и то здоровее: идет со старыми боярынями сама и небось клянет Матвеева, что не смог канцлер заставить умирающего изменить завещание в пользу ее шустрого мальчонки Петра. Да куда там было Матвееву против старой знати, вроде Одоевских с Долгоруковыми: хоть и попытался канцлер скрыть, что царь умирает, — не тут–то было. Как почувствовали царедворцы, что кончается время выскочки, — ринулись в палаты Федора, говорят, даже двери выломали, чтобы скорее облачить и к присяге хоть полумертвого вынести. При нем, думают, вольготно будет править Думе, полюбовно между родами власть поделив. Помрет Федор — у них еще Иван в запасе. Говорят, тоже хворает, но боярам–то что! Сидел бы кто–нибудь на престоле, а править царством они и сами умеют. Пусть юные цари играми тешатся, пускай вся толпа царевен над ними, больными, хлопочет.

Но и Иоакиму теперь поперек дороги не становись — зашибет! Боярам — дела царские, патриарху — церковные. Прямо сейчас, у гроба Алексея Михайловича, пока еще не поставлен он в Архангельском соборе в каменную усыпальницу, явит Иоаким свою власть…

При отпевании патриарх не велел пускать к покойному духовника его Андрея Савинова: против обычая, самолично вложил в руки усопшего прощальную грамоту. Не успело духовенство разойтись после поминальной службы, как погруженные в траур кремлевские терема огласились воплями духовника. При всей женской половине царского семейства вопиял, болезный, что «покойный государь прощения не получил, патриарх не дал мне вручить ему прощальную грамоту. 'Дайте, — кричал, — мне 2000 человек войска, я пойду на патриарха и убью его. Или оружием, или какой отравою убейте мне супостата моего патриарха. Если же не предадите смерти патриарха — то я вас прокляну. А с патриархом управлюсь сам, я уже нанял 500 ратных людей, чтоб убить его!»

Иоаким тут же решительно потребовал выдать ему смутьяна. Царь, царица и царевны погоревали, но выдали протопопа на расправу. Посадив злодея на цепь, с которой тот раз уже сорвался, патриарх не пожелал ограничиться тихой расправой. Из наказания нарушителю субординации следовало извлечь пример. Это и сделал созванный 14 марта собор. Похищение Андреем Савиновым красотки, первого мужа которой он велел держать в темнице в оковах, а потом еще незаконно венчал ее с более покладистым мужиком, чтобы прелюбодействовать во дворце, — собор назвал лишь самой последней, шестой виной духовника.

Первая вина явно падала на царя, который посмел взять своему дому духовника без архиерейского благословения и именовать того протопопом без ставленой грамоты. Вторая вина говорила о неисполнении Андреем Савиновым главной функции духовного отца государя: вместо заступления за несчастных он умножал царский гнев и на невинных. Третья вина: что подсудимый въявь позорил свой сан, пьянствуя с зазорными лицами, услаждаясь блудническими песнями и музыкой, — вновь била по придворным нововведениям конца царствования.

Четвертая вина явно затрагивала меценатскую деятельность царевны Татьяны Михайловны, покровительствовавшей строительству Нового Иерусалима и множества храмов: ведь благодаря ей — хоть в приговоре и сказано, что «сам собою , — духовник смог построить церковь и служить в ней без благословения патриарха. То, что Андрей Савинов посмел настраивать царя против Иоакима, названо было пятой великой виной бывшего духовника. В назидание и исправление всем подобным преступникам собор лишил протопопа священства и сослал в Коже–озерский монастырь под крепкий начал[299].

Царевна Татьяна, имевшая большое влияние на своего племянника Федора Алексеевича, была известной сторонницей Никона, который, несмотря на все прежние меры, продолжал нагло именовать себя патриархом! Да что там Татьяна: едва не вся царская семья подвержена была духовной власти страшного ив заточении Никона, считая себя чудесно спасенной им во время того самого морового поветрия, которое унесло семью Иоакима…

Но ничего, кроме новой смуты, Никон уже десятилетия не обещал Русской православной церкви. Только дальность расстояния до Ферапонтова монастыря замедлила подготовку Иоакимом осуждения Никона за его новые многообразные прегрешения. Провинности ссыльного, в том числе весьма непристойного характера, были документированы показаниями (не будем говорить доносами) его собственных приближенных. Извещено было о всех мелочах быта Никона, не говоря уже о том, что он до сих пор владел двумя патриаршими печатями и панагией.

В начале мая собор, выслушав дело, постановил «исправить» Никона, удалив из обители, где слишком многие почитали его за патриарха и где ему давали полную волю, и накрепко заточив в Кирилло–Белозерском монастыре. Выбор последнего объясняется, по–видимому, известной нелюбовью белозерской братии к смутьяну, засвидетельствованной тем, что Никона держали впоследствии значительно более жестоко, чем предписывалось Иоакимом, неукоснительно лишая и дарованных патриархом послаблений.

Итак, новое царствование началось убедительной победой духовной власти над видимыми противниками с их потенциально опасными связями при дворе. Терем, надеявшийся, как полагают, резко усилить свое влияние за счет родственного воздействия на юного государя, вынужден был надолго отступить в тень. Но и придворные группировки, готовившиеся захватить или потерять власть, столкнулись с неожиданностью. Ожидаемого всеми переворота не произошло!

Старший брат Петра[300]

Уже 31 января 1676 г., на следующий день после похорон старого государя, канцлер Матвеев уверил иноземных послов, что «при дворе и теперь все останется по–прежнему»: перемены не затронут внешнеполитического курса России и «все те же господа останутся у власти, кроме разве того, что ввиду малолетства его царского величества четверо знатнейших будут управлять вместе с ним». Матвеев и его креатуры, включая в особенности ненавистных знати Нарышкиных, еще много месяцев оставались при дворе, потеряв лишь управление рядом приказов, в том числе Аптекарским, ведавшим здоровьем царского семейства, где под руководством боярина князя Н. И. Одоевского было проведено полное обследование состояния юного государя.

Вместо ожидавшегося обвала отставок и, по русскому обычаю, жестоких расправ с бывшими временщиками, Государев двор с изумлением выслушивал объявляемые на Постельном крыльце четкие и лаконичные «именные» (личные) указы Федора Алексеевича. В частности, царь пресек надежды на передел поместий и вотчин, навечно утвердив приговоры прошлого царствования, и изрядно затруднил смену воевод, назначенных яри его отце. Резко отменил он и обычай «праздничных», «по случаю» пожалований в чины для царских родичей и фаворитов, для которых, обыкновенно, и очищались места «опальных». Чины царь давал щедро, но всегда согласно личным заслугам и родовитости и никогда — списком. Хронически больной юноша неожиданно серьезно отнесся к священным для него обязанностям государя — отца и благодетеля подданных. С непонятно откуда взявшимися силами и энергией юный самодержец самолично вникал в дела дворца, столицы и государства.

Для унятия подобных порывов существовали старые испытанные способы, прежде всего — предписанные традицией публичные обязанности самодержца. Обязательные богослужения в соборах и хождения по монастырям, связанные с шестинедельным поминовением Алексея Михайловича, казалось, должны были исчерпать силы его наследника. Федор Алексеевич по обычаю тщательно обследовал тюрьмы и нашел возможным освободить большую часть узников; обошел богадельни и устроил для московских нищих угощение на все время траура; посетил населенные бедняками окраины столицы» В память об отце государь роздал неимущим огромную по тем временам сумму 24 тысячи рублей.

Уже традиционные для поминальных недель добрые деяния государя далеко не всегда соответствовали укоренившимся представлениям. Так, Федор оказался противником телесных наказаний и содержания под стражей во время следствия. Один из первых его указов гласил, что вместо обычного наказания «на теле» с драчунов и пьяниц следует брать штрафы (позже царь отменил все членовредительные казни). Затем последовал приказ без проволочек решать уголовные дела и освобождать невиновных. Для ускорения решении сложных дел государь велел докладывать их ему лично.

Европейски образованный Федор Алексеевич отнюдь не стремился вникать без разбора в любые дела огромного государственного аппарата и подменять своими указаниями ответственность конкретных чиновников. Важнее, впрочем, что юный царь с самого начала поломал основ!/ политических расчетов противоборствовавших при дворе группировок. В них подразумевалось, что система верховной власти останется как при Алексее Михаиловиче, когда малочисленная Боярская дума[301] выдвигала лишь несколько активных членов, пользовавшихся особым доверием государя, который руководил, полагаясь на первого министра–фаворита (в должности главы Посольского приказа и канцлера) и контролировал администрацию через личную канцелярию — приказ Тайных дел.

В Тайном приказе функция политического сыска и расправы далеко еще не стала доминирующей, как позже в Преображенском приказе, Тайной экспедиции или Тайной канцелярии. Тем не менее либеральный государь поспешил упразднить его как учреждение, стоящее вне единой административной системы, тем более что функцию контроля за госаппаратом исполнял Челобитный приказ. Далее, при Федоре Алексеевиче не появилось ни регентского совета, ни сколько–нибудь постоянной компании фаворитов. Более того, старший брат Петра оказался единственным в длинной веренице царей и императоров, обходившимся без первого министра. Функцию канцлера с первого дня его царствования исполнял думный дьяк Дементий Минин Башмаков, высшим делопроизводством ведал думный разрядный дьяк В. Г. Семенов и даже Посольский приказ после отставки Матвеева (последовавшей в июле 1676 г.) большей частью управлялся дьяками под коллективным руководством царя и Боярской думы.

Именно Дума, где заседали высшие чины государства — бояре, окольничие, думные дворяне и думные дьяки, — была, по замыслу Федора Алексеевича, постоянно действующим верховным распорядительным и законодательным органом (а с учреждением в 1680 г. правительства — Расправной палаты — преимущественно законодательным). С 66 человек царь довел ее численность до 99:причем в основном за счет главных и равноправных заседателей — бояр (их число возросло с 23 до 44). К концу царствования Федора Россия имела также стройную административную систему сокращенных по числу, но более чем вдвое расширенных по штату и в нужных случаях соподчиненных центральных ведомств, опиравшихся на реформированные и унифицированные местные органы власти.

На самом верху этой системы, но вне ее, как независимая духовная опора государственной власти, стояла, по убеждению Федора Алексеевича, Русская православная церковь в лице патриарха и освященного собора. Соответственно только вместе с патриархом Иоакимом государь считал возможным обращаться ко всему народу с указами, имеющими общегосударственное значение. По обычной склонности царя Федора к порядку, это важное обстоятельство было зафиксировано в главной из пяти форм распоряжений верховной власти (привожу в сокращении):

1. По совету с великим господином святейшим патриархом и освященным собором царь указал и бояре приговорили. — Указы о важнейших общегосударственных реформах, войне и мире, экстренных налогах, мобилизации, льготах и т. п. Сия формула, расширенная перечислением сословных представителей, применялась и в актах Земских соборов.

2. Великий государь указал и бояре приговорили. — Решения царя и Боярской думы.

3. Великий государь указал. — Личные приказы царя.

4. По указу великого государя бояре приговорили. — Решения Боярской думы и распоряжения Расправной палаты в рамках данных царем полномочий, как и вышеназванные, имели силу законов.

5. По указу великого государя из… приказа велено вам. — Административные распоряжения ведомств, коим было дано такое право, нижестоящим учреждениям и должностным лицам (равные сносились между собой «памятями»).

«Семейное предприятие» Романовых, благодаря разумной организации и делегированию полномочий сверху вниз, от царя до разрядных (окружных) и уездных воевод и приказных изб, в полной мере превратилось в государственный аппарат со всеми его атрибутами, начиная с единого по всей стране расписания работы учреждений. Царь Федор достиг этого не сразу, преодолев немалые трудности, в том числе чужое непонимание и собственное неразумение. Но о твердости своего намерения действительно юный и больной государь объявил уже наутро после похорон отца:

«Боярам, окольничим и думным людям съезжаться в Верх в первом часу и сидеть за делы».

В переводе на современный язык сей указ означал, что Боярская дума должна ежедневно в 5 часов после рассвета (от коего начинался русский счет дневных часов) неукоснительно собираться в царском дворце, чтобы продолжать свою работу на благо государства, как бодрствующая глава огромного тела России. Для того чтобы показать не только боярам, но всем подданным и «всенародству» — мировому сообществу — величие и Предназначение державы, Федор Алексеевич не без помощи патриарха Иоакима внес кардинальные изменения в главный. идеологический акт страны: чин своего венчания на царство, состоявшегося 18 июня 1676 г.