Дорогой Юстус!

Иуда оказался прав: Этот Человек действительно искушает судьбу! Чего Он хочет таким образом достигнуть? Зачем всех дразнит? Я уже писал тебе, что, по моим наблюдениям, в Великом Совете решили принять на Его счет самые суровые меры, и вчера уже дело едва до этого не дошло. Я был просто парализован быстротой, с которой наши хаверы приняли решение, и не успел встать на Его защиту. Спас Его случай.

В последний день Праздников Учитель внезапно вынырнул из толпы, подобно облаку, неизвестно откуда взявшемуся на ясном небе. Я задумчиво стоял среди собравшихся в синагоге и внимал поучениям, как вдруг внезапно услышал Его голос. Я бы узнал этот голос из тысячи других: ни тихий и ни ровный, ни монотонный и ни сухой, ни равнодушный, — нет, этот голос переливался тысячью оттенков, словно поверхность озера, тронутая первыми лучами утреннего солнца. Ты знаешь человека, который никогда бы не произносил пустых слов? Я лично не знаю. Каждому из нас случается открывать рот просто ради того, чтобы что — нибудь произнести. У Него же весомо всякое слово, и всякое пронзает до самой глубины души и отзывается эхом. Если этого не происходит, то только потому, что дно покрыто вязкой трясиной. Но и тогда… Эхо все равно отзовется: громче или тише, раньше или позже…

Пока Он разворачивал свиток, в толпе пронесся шумок: «Это Он! Он! Пророк из Галилеи. Тот самый, Который исцелил… воскресил… освободил… Тот самый, Которого хотят убить…» Эти последние слова я тоже услышал. Значит, и среди амхаарцев уже ходят слухи о том, что Ему угрожает смерть? Учитель при этом вовсе не выглядел встревоженным и начал читать псалом не торопясь, выделяя каждое слово:

— Страшный в правосудии… — повторил Он, — а знаете ли вы, что такое правосудие Всевышнего? Вот послушайте: жил — был хозяин, который отправился однажды на базар, чтобы нанять там работников для уборки винограда. И уговорились они, что он заплатит им по динарию за день работы. Но когда солнце стояло уже высоко над Моавитскими горами, часов около трех, хозяин снова пошел на базар и снова нанял работников для уборки своего винограда, обещая заплатить им по справедливости. И поступил он так же в шесть часов и в девять часов. Под вечер, в одиннадцать часов, когда уже почти спустились сумерки, хозяин опять отправился на базар и нанял там работников, которых никто так и не взял за целый день, и они, рассеявшись по базару, играли в мору, ссорились и жаловались на судьбу. Хозяин сказал им: «Пойдемте со мной в мои виноградники!» И они пошли: одни торопливо и охотно, другие медлительно, так как разленились они, пролеживая целые дни в безделье. Когда же вечером пришло время расплачиваться с работниками, хозяин собрал их всех перед своим домом…

Когда Учитель что — нибудь рассказывает, то Он всегда старается подобрать примеры из повседневной жизни. Среди тех, кто теснился в синагоге, было немало хозяев виноградников, которые как раз перед праздниками рассчитались со своими работниками; остальные же относились к бесчисленной армии наемных тружеников, не имеющих ничего, кроме своих рук; они продавали свой труд и таким образом зарабатывали на хлеб своим детям. Слова Учителя поистине обладают способностью останавливать внимание. В толпе послышались тяжелые вздохи и торопливые шаги, поспешающие в сторону дверей.

— Хозяин начал с тех, кого он нанял последними, — продолжал Учитель, — он дал каждому из них по динарию, так что они ушли благословляя его и распевая песни от радости. Потом хозяин по очереди расплатился с теми, кого он нанял в девять часов, в шесть и в три. Каждый получил по динарию. Но самые первые, те, которые работали весь день, думали, что они получат больше. Но и им досталось только по динарию. Тогда возроптали они, не желая принимать такой платы. Хозяин удивился и спросил их: «Почему вы недовольны? Разве я вас обидел? Мы ведь договорились как раз на один динарий…» — «Да, — отвечали они, — но почему тем людям ты тоже дал по динарию? Мы целый день трудились, мы наполнили тебе целую бочку, мы валимся с ног от усталости. А те только помогли нам давить кисти. Это несправедливо!» — «Но ведь я обещал вам по динарию, и вы согласились на это. Динарий — это хорошая и справедливая плата. Вы разве не согласны?» — «Нет, ты не скупец. Динарий за день работы — это хорошая плата…» — «Так почему вы не берете его и не возвращаетесь домой с песнями, как те?» — «Но ведь нехорошо, что ты им тоже дал по динарию. Они совсем не устали, а целый день прохлаждались в теньке под пальмой, и потом всего какой — нибудь час поработали ногами. И ты дал им такие деньги. Ты плохо поступил! Несправедливо!..» — «Потому ли несправедливо, что я был добр? — спросил хозяин. — Разве я не мог оказать милости человеку, который последним пришел в мой виноградник? Разве мне не позволено поступать так, как я хочу? Зависть грызет вас, как скорпион… Только мой это виноградник, и мой урожай, который вы собираете. И для каждого из вас у меня есть динарий, и я дам его каждому, потому что мне так хочется. Так что берите свои деньги и идите с миром. Благословенны неимущие; потому что можно иметь богатство — и оставаться нищим, а можно ничего не иметь — и быть богачом в сердце… Идите, пока я не рассердился на вас!» Как видите, таково правосудие Всевышнего, милосердное правосудие, для которого первые будут последними, а последние — те самые, которых хозяин нашел позже остальных и почти силой заставил пойти с ним, — первыми. Почему же тогда последние оказываются благодарными, а первые, хоть они все время пребывали в доме Отца, никакой благодарности не испытывают?

Он так покачал головой, словно Он Сам был тем хозяином, а мы все — Его обиженными работниками. Кто — то тронул меня за плечо — я оглянулся и увидел Иуду. На бледном лице бывшего купца был написан гнев. Можно было подумать, что он принял притчу Учителя на свой счет, и она поразила его в самое сердце. Он многозначительно подмигнул мне. «Видишь, равви, Он и в самом деле…» — донесся до меня его шепот, но дальнейшие слова Иуды потонули в шуме толпы. Притча вызвала всеобщее удивление, хоть и не все ее поняли. Люди кивали головами и говорили друг другу: «Он мудрый, ученый… Он — настоящий Пророк. Где Он всему этому научился? От кого? Откуда Он все это знает? Чей Он ученик?»

— Вы удивляетесь тому, что я рассказал? — услышал я голос Учителя. Он стоял на возвышении, как будто намереваясь продолжить Свою речь. — Вы удивляетесь, откуда Я взял такие слова? Спрашиваете, кто Мой учитель? — Он, видно, услышал выкрики из толпы и собирался ответить на них, как будто в этом была необходимость. — Да, это не Мое учение. У Меня есть Учитель. Человек, который ищет для себя славы — говорит от себя. А Я не ищу для Себя славы Я ищу славы для Того, Кто Меня послал и всему научил. Его словами говорю Я. И вы знаете, что слова Мои правдивы, ибо точно так же говорил Моисей, когда провозглашал Закон. И что с того? Никто из вас не хочет подчиняться ему.

— Никто? — вырвалось у меня. — Никто? — с упреком выкрикнуло несколько голосов. Люди почувствовали себя задетыми. — Что Ты сказал? — колкие вопросы сыпались со всех сторон. — Говоришь, мы не хотим выполнять закона? На каком основании Ты это говоришь? Кто позволил Тебе судить нас? Мы — верные израильтяне. Мы исполняем предписания… Почему Ты так говоришь?

Он заставил их стихнуть.

— Вы не послушны Закону. Поэтому вы хотите Меня убить. — На секунду воцарилась тишина, потом несколько голосов разом выкрикнуло:

— Мы? Мы хотим Тебя убить? Ты с ума сошел? В Тебя бес вселился? Кто хочет Тебя убить?

Но я видел, что остальные молчат и только вопросительно поглядывают то на крикунов, то снова на Учителя. Часть собравшихся отрицала подобные намерения по отношению к Учителю, но были, несомненно, и такие, которые знали об угрозах в Его адрес.

— Вы, — неумолимо произнес Он. — Вы! — повторил Он с грустью, словно кому — то жалуясь. — И за что? За то, что два года назад Я исцелил человека в субботу? А ведь вы совершаете обрезания в шабат и оправдываете это нетерпеливым стремлением обрести новую душу для Израиля. А жизнь человека? Разве она для вас не важна? Рассудите сами, справедливо ли это?

В синагоге поднялся шум. Теперь говорили все разом, крича и перебивая друг друга:

— Что Он говорит? Сумасшедший! Одержимый! Кто Он? Что Он за человек? Он нарушил шабат! Как мин! Говорили, что этот Иисус погибнет, если осмелится прийти в Иерусалим. А Он только богохульствует и ничего не боится! Изгнать Его! Побить каменьями!

— Да ведь Он Мессия!

— Нет, это мин!

— Такие чудеса способен творить только Мессия!

— Какой там Мессия! В Писании сказано, что неизвестно откуда должен прийти Мессия, а про Этого всем известно, что Он родом из Галилеи…

Тогда среди всеобщего гвалта раздался Его голос, словно крик птицы во время бури:

— Вы хорошо знаете, Кто Я и откуда Я пришел. Поверьте Мне, доверьтесь Мне! Вы ведь видите, что не от Своего имени Я говорю и не Свое учение проповедую. Я принес вам слово Того, Которого вы не знаете. А Я знаю Его, потому что Я от Него пришел…

— Слышите? — выкрикнул кто — то из толпы. — Он говорит, что пришел от Всевышнего! Он богохульствует!

— Богохульствует! — повторило множество голосов.

Я заметил, что сквозь толпу пробирается группа фарисеев, выкрикивающих с другого конца зала:

— Он богохульствует! Побить Его камнями! Он богохульствует!

— Но Он совершил столько чудес, — запротестовал кто — то.

— Богохульствует! Богохульствует! Побить Его камнями! — вопили остальные.

Я снова почувствовал на своем плече руку Иуды.

— Вот видишь, равви, — возбужденно нашептывал мне на ухо бывший купец — Видишь! разве я не говорил тебе? Он добивается, чтобы Его убили, и нас вместе с Ним! Он — трус! Он отказался от Своей силы! Он предал нас! Я говорил тебе! Он назвал меня богачом! — от возмущения Иуда так сильно рванул меня за плечо, словно хотел с мясом вырвать руку. — Это я — то богач! — и он прыснул глумливым, полным ненависти смешком. — Ты слышал? Так — то Он платит за верность.

Дальнейших слов Иуды уже нельзя было разобрать: он захлебывался слюной, которая пеной вскипала у него на губах. Впрочем, кричала уже вся синагога, и отдельные слова тонули в этом шуме.

— Он богохульствует! Побить Его камнями!

— Изгнать Его! Изгнать! — видно, кричавшие «изгнать», все же не хотели крови Учителя.

— Вы хотите Меня изгнать? — раздался Его голос. Люди стихли, желая услышать, что Он скажет. Учитель снова покачал головой, словно жалея их за такое намерение. — Мне уже недолго оставаться с вами. А когда Я уйду, тогда напрасно вы будете искать Меня: туда, куда уйду Я, вам не добраться. Умрете в грехах ваших…

— Что Он говорит? Что Он говорит? — опять загудела толпа. Они все меньше понимали, о чем Он ведет речь.

— Куда Он собрался идти? Он хочет Себя убить! — выкрикнул кто — то, и мне показалось, что это был голос Иуды.

— Может быть, Он собирается к гоям? — прозвучало предположение.

— Небось опять вздумал раздавать им хлеб! Что Он говорит? Что Он говорит? — вопросы перекрещивались в воздухе.

Вдруг какой — то человек встал перед самым возвышением и, задрав голову, бросил прямо в лицо Учителю:

— Кто Ты?

Я узнал его, и меня пронзила дрожь дурного предчувствия. Этот маленький человек со срезанным низким лбом и хитрыми, глубоко посаженными глазками был одним из старших стражников Великого Совета фарисеев. Его звали Гади. Я только сейчас заметил, что за ним стоят еще несколько стражников с палками в руках. Сомнений не оставалось: наши хаверы постановили действовать быстро и решительно. Они могли себе это позволить: Пилат не приехал на Праздники, а правитель Саркус давно уже был ими подкуплен. Я был уверен, что столпившийся в синагоге народ не встанет на защиту Учителя. Кроме того, в самом городе многие даже не знают, что Он находится в Иерусалиме. Дело приняло неожиданный оборот.

— Кто Ты? — настойчиво переспросил маленький стражник, будто ему не терпелось скорее получить ответ.

На лице Учителя по — прежнему не было заметно следов тревоги или неуверенности. Может быть, Он просто не отдавал Себе отчета в грозящей Ему опасности? Не торопясь с ответом, Он вперил глубокий и спокойный взгляд Своих черных глаз в бегающие глаза человека, задавшего вопрос.

— Я — Сущий от Начала… — произнес Он и, подняв голову, окинул взглядом столпившихся в синагоге людей. — Но вы отвергли Меня, — продолжал Он. — Только когда вы вознесете Меня, вы убедитесь в том, что Я — Тот, Кто Я есмь, и что слова Мои — это слова Отца. Потому что Я всегда делаю то, чего Он желает. И Он никогда не оставит Меня…

Он на секунду прервался. Они больше не кричали, а стояли, открыв рты, с вытаращенными глазами, вопросительно переглядываясь, покачивая головами и пожимая плечами. Они больше ничего не понимали. Маленький стражник недоуменно поскреб за ухом. «Что все это значит? О чем Он говорит? Что означают эти слова?» — слышался отовсюду шепот. Я бы и сам охотно спросил: «Что означает то, что Он сказал? Что означает «Сущий от Начала»? От начала чего? Мне внезапно пришла в голову мысль, что наверное — от начала чего — то нового! Мир, в котором я жил перед тем, как повстречал Его, был старым миром. В нем все было уже известно: любовь и ненависть, богатство и нищета… Он же принес что — то совершенно новое. С Него все началось… Так, может, Его слова означают именно это? Но в таком случае, Он предрекает кого — то, кто еще только должен прийти…

— Так Кто же Ты? — еще раз повторил стражник, и кончиком языка облизал пересохшие губы. Но Учитель не ответил ему: Он воздел руки вверх жестом священника, готовящегося через минуту пронести через Водяные ворота серебряный кувшин с водой, и снова заговорил тем свойственным Ему тоном горячего призыва, в котором неизвестно, чего больше — приказания или просьбы.

— Кто из вас жаждет, пусть придет ко Мне — Я дам ему пить…

За стенами синагоги раздались первые звуки труб, флейт, свистулек и зазвучали начальные слова псалма:

Толпа нетерпеливо зашевелилась. Пора было идти, чтобы принять участие в процессии. Но Учитель продолжал держать нас на привязи Своих слов, и продолжал говорить:

— Кто из вас жаждет, пусть только уверует в Меня, и не будет больше жаждать. Живая вода рекой потечет из его сердца… вы разве не помните, что обещал Иезекииль? Где будет течь этот источник — там все оживет…

Но люди, привлекаемые все громче звучащей музыкой и пением, уже не слушали и толпой повалили из синагоги. Лишь небольшая кучка народа осталась стоять около Учителя. Я заметил, что стражники перешептываются и оглядываются по сторонам. Я заволновался, так как мне показалось, что они собираются схватить Его. Но они только понимающе кивнули друг другу — и вышли. Я испытал облегчение. Грозящая Ему опасность пригвоздила меня к месту, и теперь, наконец, я почувствовал себя свободным. Не слушая больше того, что Он говорил, я задумчиво направился к выходу.

На сердце мне давила тяжесть. Сцена, свидетелем которой я оказался, убедила меня в том, что в словах Иуды немало правды: такое впечатление, что Он сознательно навлекает на себя опасность. Раньше Он говорил просто, мягко и спокойно, теперь Он говорит так, словно хочет восстановить против себя всех, — вот что меня угнетало. Мне показалось, что Он прервался, и я ускорил шаги: в ту минуту я не испытывал никакого желания разговаривать с Ним. Я боялся, что если Он обратится ко мне, то непременно упомянет о Руфи… Что, если бы Он сказал: «Почему ты не пришел с этим ко Мне?» Нет, нет, это уже произошло, и не стоит даже думать о том, что все могло быть по — другому. Раз нельзя поворотить судьбу вспять, то нечего и говорить об этом…

Я решил сразу по окончании процессии наведаться в Великий Совет, чтобы узнать, что они там замышляют против Учителя. Щурясь от солнца, я вышел наружу и смешался с толпой, которая направлялась вниз к Силоаму. Люди размахивали ветвями и пели:

В Великом Совете я застал в полном сборе самых почтеннейших фарисеев, полукругом окруживших равви Ионатана бар Азиела, который в эту самую минуту пронзительно кричал на съежившегося у его ног человека. В нем я узнал Гади, начальника стражи.

— Ты глупец! ты — собака! ты — нечистый! — исходил криком ученый муж. — Как ты смел? Разве я не ясно сказал, что ты должен делать? Вот погоди — ты еще заработаешь! Ты за это поплатишься, ты и вся твоя семья! Подонок! Собака! — Я никогда еще не видел нашего великого законоучителя в такой ярости. — Так — то ты платишь за добро, которое мы для тебя сделали! — В иступленном гневе Ионатан поднял ногу и ударил лежащего по губам. — Ты, собака! — кипятился он. — Я тебе покажу, как не слушаться! Ты что не видишь, грязный ты амхаарец, кто мы такие?! Не жить в Иудее тому, кому мы обещали смерть! Ты, ничтожество! Ты, урод! Ты с голоду подыхал, когда мы тебя взяли на службу, и снова с голоду подохнешь, когда мы тебя выкинем!

Распростертый на земле человек старался прикоснуться губами к сандалиям равви Ионатана. Но тот снова ударил его по лицу.

— Сейчас ты скулишь, — крикнул он, — а до этого ты посмел пойти против нашей воли.

— Смилуйся, достопочтеннейший, святейший, смилуйся! — стонал стражник.

— Милости просишь, собака! Ну — ка, отвечай всем присутствующим почтенным фарисеям, почему ты не привел Его?

— Не смог, величайший из всех равви, не смог!

— Не смог? Как так? Он что, вырвался у тебя из рук? Позвал на помощь толпу?

— Нет, нет, — стонал лежащий на земле человек, — Он ничего такого не сделал. Мы не посмели…

— Не посмели? Вы слышите? — Ионафан возмущенно обратился к стоявшим вокруг хаверам. — Не посмели! Не побоялись нарушить наш приказ! А ну — ка схватить Этого нечестивца и привести Его сюда! Не смели!..

— Разве ты приказал сделать это, досточтимый? — спросил я.

Он стремительно вскинул на меня свои маленькие горящие глазки. Мне показалось, что часть гнева, который распалил в нем Гади, вылилась в слова, обращенные ко мне:

— Ах, это ты, равви Никодим! — он попытался придать своему голосу сладость. — Разумеется, я приказал. Мы все ему приказали. Ты бы тоже приказал, если бы слышал, что опять болтает Этот Человек — у Ионатана затряслись губы, словно от сдерживаемого плача, потом он приблизился ко мне. — Знаешь, что Он говорил? — крикнул он. — Не знаешь? Он сочинил притчу. Это по твоей части, равви, так что ты должен оценить ее по достоинству. Вот что Он говорил: пришли в Храм два человека, фарисей и мытарь. И знаешь, кто из них оказался более достойным? Мытарь! Он смиренно молился, а фарисей только хвастался своими добродетелями. Зачем Он это рассказывает? Чтобы сеять ненависть! Чтобы натравить на нас весь этот сброд! Он хочет бунта! Он никакой не пророк, а бунтовщик! Он нарушал субботу, Он нарушал предписания, а теперь Он хочет восстановить против нас народ! В Галилее Он уже сеял против нас смуту… И мы должны Его за это хвалить, лелеять, и позволять Ему и дальше очернять нас? Да, я приказал, чтобы стража привела Его сюда! Такой человек не должен находиться на свободе. Если бы места священников не занимали всякие прохвосты, Он бы уже давно сидел взаперти. Но разве их волнует, что кто — то покушается на истинную веру и спасительные предписания! Им только золото подавай! Они и сами не прочь нарушить закон. Да, я приказал привести Его сюда вот этому, — он указал пальцем на лежащего на земле человека. — А он вернулся ни с чем! Не посмел он, видите ли, схватить галилейского Пророка за шиворот! Как это ты не посмел, собака?!

— О, достойнейший! — скулил стражник. — О, достойнейший! я… Он… никто никогда не говорил так, как Этот Человек… никогда… правда…

— Никто, никогда? — в голосе Ионафана зазвучала презрительная ирония. — Ни один из достойных и досточтимых равви? Только Этот… — Эй, — крикнул он страже, — увести этого олуха да палками научить его уму — разуму. Тридцать девять ударов, — Ионафан предостерегающе поднял палец, — но не больше. Бить что есть силы. А потом взять с него десять денариев штрафа.

— Смилуйся, смилуйся, — зарыдал человек. — Откуда мне взять такие деньги? Мои дети помрут с голоду.

— Тем лучше ты воспитаешь последующих, — ледяным тоном заявил Ионафан. Он жестом приказал подать себе миску и кувшин с водой; потом долго и старательно мыл кончики пальцев под серебряной струей. Тем временем стонущего и заходящегося плачем стражника вывели из зала. Отряхивая руки и вытирая их мягким льняным полотенцем, Ионафан процедил сквозь зубы:

— Он выскользнул у нас из рук. Если бы не этот глупец, с Ним было бы уже покончено! Но мы еще до Него доберемся… Недолго Ему оставаться в живых.

— Так ты хотел убить Его, равви, — несколько наивно спросил я, только сейчас осознав, какой страшной опасности избежал Учитель…

— Нет, я только хотел приласкать Его… — медленно произнес Ионафан, глядя на меня прищуренными глазами.

— Наш закон требует, — сказал я, и голос у меня задрожал от волнения, — чтобы обвиняемого сначала допросили, а только потом осудили согласно установленной процедуре.

Ионафан не отвечал. В его глазах — щелочках я прочитал презрение и умело удерживаемый на привязи гнев. Зато из — за его плеча высунулся равви Иоиль.

— А ты Его не защищай, досточтимый равви! Не защищай. — Подвижник, несущий покаяние за грехи всего Израиля, сотрясался в старческом гневе. — А может ты, Никодим, и сам уподобился Галилеянину с тех пор, как стал ходить за Ним? Ты Его не защищай!

— Вместо того, чтобы Его защищать, — отозвался с другого конца равви Ионатан бар Закхей, — лучше возьми да почитай священные книги. Тогда ты вспомнишь, что родина пророков — Иудея, а из Галилеи приходят только разбойники.

— Правда, почитай — ка лучше Тору, — посоветовал кто — то.

Стоявшие вокруг ученые мужи пронизывающе смотрели на меня; ледяной холод их фальшиво доброжелательных взглядов был подобен прикосновению множества лезвий к обнаженной коже. Моя спина покрылась холодной испариной, сердце бешено забилось, и мне сделалось дурно, словно я теряю сознание. Но я пересилил себя, притворившись равнодушным, и, не проронив больше ни слова, вышел из залы.

На следующий день Учитель сидел в притворе Соломона в окружении учеников и слушателей. Когда я подошел, Он приветливо улыбнулся мне и сказал:

— Здравствуй, друг! Да пребудет с тобой Всевышний…

Никогда еще Он так ко мне не обращался. Даже Его улыбка показалась мне не такой, как прежде, а какой — то более интимной. Я сразу почувствовал, что Он знает про Руфь. Впрочем, Ему могли сказать об этом. Только Он понял мою боль лучше, чем кто — либо другой. Одни начинают задавать вопросы или выражать свое соболезнование заранее заготовленными фразами. А Он ничего не сказал и я понял, что Он ни о чем меня не спросит. Иные, завидев меня, делают траурное лицо, желая тем самым дать понять, что они разделяют мое горе. А Он просто радостно улыбнулся мне, будто нас связывала какая — то тайна, обет дружбы, о котором никто больше не подозревает. И что самое удивительное, Его улыбка не была мне неприятна; я принял ее, как принимают глоток воды запекшиеся губы. Что она означала? радость? Радость по поводу того, что Руфь умерла, да еще так жестоко? Я хотел воспротивиться возникающему во мне чувству, но не смог. Чему Он улыбается? Я всегда подозревал, что Он бывает не особенно счастлив в тот момент, когда кого — то исцеляет. Он был бы гораздо счастливее, если бы человек пришел к Нему не за этим…

Мое появление прервало проповедь. Не знаю, о чем Он перед этим говорил, но, видно, о чем — то очень волнующем, так как люди вокруг сидели в задумчивости, нахмурив лбы и сдвинув брови; иные вцепились пальцами в бороды, оперлись головами на сжатые кулаки. Все Его ученики были в сборе. Я вгляделся в их лица, и мне показалось, что я читаю на них выражение неуверенности и страха. «Однако, — подумалось мне, — что — то изменилось. Это уже не те шумные амхаарцы, несносные в своей уверенности, что благодаря Учителю, они станут владыками мира».

Вдруг заговорил Симон, предварительно откашлявшись и нахмурившись так сильно, что у него на лбу вздулись жилы. Он спросил с опаской, характерной для человека, который осторожно пробует дно в том месте, где его лодка села на мель:

— Так ведь если… если так между мужчиной и женщиной… то что же, лучше вообще не жениться?

— Нет, Петр, — я впервые услышал, как Он назвал его этим новым именем. — Есть люди, оскопленные уже в материнском чреве; есть те, которых оскопил палач; а бывают и такие, которые сами себя оскопили, чтобы обрести Царство. Будь спокоен: это поймет тот, кому дано понять…

Но верзила — рыбак отнюдь не выглядел успокоенным. Порывистым голосом, выдававшим отчаяние, он выкрикнул:

— Как же может человек жить без жены, без детей, без любви?!

«Чего Он снова потребовал?» — пронеслось у меня в голове. Я не люблю Симона, но его волнение мне понятно. Пойдя за Учителем, он бросил дом, жену и детей. Возможно, он с ними даже не попрощался в торопливости бегства. Но ведь не отрекался же он от них навсегда. Правда, Учитель сказал однажды, что возложивший руку на плуг не должен оглядываться назад… Так чего же Он еще хочет? — мысленно повторил я. Учитель тем временем мягко продолжал:

— Есть вещи, которых человек не только сделать, но и понять не в состоянии. Но для Всевышнего нет ничего невозможного.

Взгляд Учителя перебежал с нахмуренного и напряженного лица Петра на озадаченные лица других учеников, скользнул по ним, как палец музыканта скользит по струнам цитры, пока, наконец, не остановился на мне. Я снова ощутил на себе Его взгляд: как поцелуй солнца, как утонченнейшую из ласк.

— Поверьте Мне: он получит в сто крат больше, и жизнь вечную вдобавок.

Он снова улыбнулся, и с лиц учеников тоже сбежала тень, словно ее прогнал луч солнца. Они легкомысленны, и их можно утешить любым пустяком. Но признаюсь, что и во мне Его слова будили непонятную радость. Тебе это знакомо? Ничего не случилось, а вдруг иначе забьется сердце, и мир покажется совершенно иным… Мне снова захотелось возразить: «Это только говорить легко, — протестовал я мысленно, что будто бы можно все отдать, а потом получить за это во сто крат больше! Мне не надо ста Руфей! Если бы она вернулась… Но она не вернется! Все это только слова…» Так я говорил себе. Но подняв глаза, я увидел, что Он все еще смотрит на меня и продолжает улыбаться. И я был не в силах противиться этой улыбке…

Вдруг неподалеку послышались крики и шум. В нашу сторону направлялась группа людей. Меня охватило беспокойство: я припомнил угрозы равви Ионафана. На лицах учеников тоже отразился страх, их глаза беспокойно забегали, словно в поисках укрытия. Шествие возглавляли несколько молодых фарисеев, однако стражников я не заметил. Они кого — то вели: я видел их грубую жестикуляцию и слышал окрики, понукающие идти быстрее. Люди, окружавшие Учителя, инстинктивно отпрянули назад. Он же сидел спокойно и неподвижно, подняв голову, с той же самой призывной улыбкой, что и час назад, когда я пришел сюда.

Люди уже приблизились к Нему почти вплотную. Один из хаверов выступил вперед и насмешливо поклонился Учителю. Я понял, что они вряд ли намеревались нападать на Него, скорее всего ими руководило желание посмеяться над Пророком из Галилеи.

— Здравствуй, Равви, — произнес фарисей. — Смотри — ка, кого мы к Тебе привели. — Он велел людям расступиться, и они вытолкнули вперед какую — то женщину. Она была почти голая и судорожно прижимала к груди кусок оторванной простыни. Румяна на ее щеках почти стерлись от ударов, а краска с ресниц расплылась подтеками черных слез; ей вырвали серьгу прямо из уха, и оттуда сочилась струйка крови. Плечи ее дрожали. Сразу было ясно, в чем она провинилась. Женщина втянула голову в плечи, и ее испуганный взгляд перебегал от одного к другому, умоляя о пощаде и каждому суля вознаграждение. Неизвестно, чем она была больше напугана: своим позором или угрозой смерти. Я видел, как нервно дрожали ее ноги, все в синяках и с вызывающе красными ногтями. В поисках спасения взгляд женщины остановился на Учителе, но она тут же отвела глаза: возможно, Его улыбка показалась ей такой же насмешкой; как, видно, насмеялись над ней те, кто по непонятным для нее причинам вдруг сменили ласки на безжалостные побои. Женщина снова вся съежилась, но через минуту снова несмело взглянула на Него. Она не знала Человека, сидящего перед ней, но, должно быть, что — то поразило ее в этом взгляде, потому что она опустила глаза и стала прикрываться руками, словно желая спрятать слишком откровенную наготу.

Молодой фарисей размашистым жестом указал на нее:

— Эта женщина прелюбодействовала, — сказал он, — мы застали ее на месте преступления.

— Что вы от Меня хотите? — спросил Учитель.

— Чтобы Ты осудил ее. Что нам с ней сделать?

Я пока не мог понять, к чему он клонит. В любом случае это была какая — то западня, предназначенная для Учителя: это легко читалось на лицах молодых фарисеев.

— А что велит делать Моисей? — спокойно спросил Учитель и все с той же мягкой улыбкой продолжал смотреть на женщину, словно Его не оскорблял ее вид. Она чувствовала Его взгляд, потому что стояла не поднимая глаз и все так же прикрываясь руками.

— Моисей? Закон мы и сами знаем, — фарисей самоуверенно засмеялся. — Тора учит, что тот, кто прелюбодействовал с чужой женой, должен погибнуть: и он, и она. Эта женщина прелюбодействовала. Таких обычно побивают камнями. А Ты что на это скажешь? — фарисей хищно склонился над сидящим около колонны Учителем. Мне показалось, что я разгадал, в чем состояла ловушка: им известна Его сострадательность, они хотели прижать Его к стенке и доказать публично, что Он поступает вразрез с Законом.

— Она должна погибнуть! — раздалось несколько голосов. — Побить ее камнями!

— Побить ее камнями! Смерть ей, бесстыжей! — в голосе, раздавшемся рядом со мной, прозвучала яростная ненависть. Я с удивлением обернулся: это был Иуда. Ученик из Кариота сжал кулаки и вытянул губы, словно готовясь к плевку. Казалось, он собирается броситься на женщину. — Она должна умереть! — кричал он.

— Так Ты согласен, что такую надо убить, как собаку? — спросил фарисей, и в его голосе послышалось разочарование: он не за тем сюда пришел, чтобы выслушивать подтверждение Торы. Услышав все это, женщина задрожала еще сильней. Но она не сделала ни одного умоляющего жеста, я только заметил, как у нее подкашиваются ноги.

Учитель медленно встал. Пока Он сидел, а вокруг все стояли, Он выглядел маленьким и беспомощным, но стоило Ему выпрямиться, как Он оказался на голову выше окружающих. Как Он умеет меняться! Его недавняя мягкость сменилась величавым достоинством. Теперь Он был Тем, перед Кем люди почтительно отступили на шаг.

— Ты сказал, — начал Он медленно, — что в согласии с Законом тот, кто прелюбодействовал с женщиной, должен вместе с ней погибнуть? Так пусть тот из вас, кто без греха, первым бросит в нее камень…

Казалось, что Его черные глаза мечут искры. Он не взорвался гневом, а только вперил Свой непреклонный взгляд в глаза окружавших Его людей. Те отступили еще на шаг. Некоторые уже сжимали в руках камни, но теперь поспешно попрятали их в складках одежды и попятились назад. Между ними и Учителем образовалось пустое пространство, внутри которого, как кол, вбитый между камней, стояла полуобнаженная женщина.

Он больше ничего не сказал, а, присев на корточки, написал что — то пальцем на покрытой бурой пылью каменной плите, что была почти у самых ног женщины. Слово продержалось только секунду. Ветер, круживший в тот день над городом, тут же стер буквы. Однако я успел прочесть: «И ты прелюбодействовал». Кто — то шарахнулся за спины людей и исчез в толпе. Это был тот самый молодой фарисей. Учитель снова написал слово «прелюбодействовал», и еще один из тех, что стоял к Нему ближе всех, развернулся и быстро нырнул в толпу. Длинный тонкий палец быстро чертил знаки — слова так и сыпались: я то успевал, то не успевал прочесть их. Но после каждого слова кто — нибудь исчезал. Некоторые ушли заранее, словно не желая читать адресованных к ним оскорблений. Толпа поредела: те, кто сжимали камень, старались украдкой его выбросить. Учитель не переставая писал. Он писал словно на воде: слова исчезали, стираясь сами собой, но той минуты, пока они существовали, было достаточно…

В конце концов, не осталось ни одного обличителя. Один только Иуда по — прежнему стоял со сжатыми кулаками и гримасой ненависти, застывшей у него на губах. Учитель, Который перед этим писал не отрывая глаз, поднял голову, и Его такое светлое сегодня лицо посерело, словно покрывшись той самой пылью, на которой Он выписывал людские грехи. Он взывал взглядом к Иуде и смотрел на него с невыразимой печалью. Но тот продолжал упорствовать в своем ожесточенном упрямстве. Тогда Учитель наклонился и что — то написал.

Я не сумел прочесть этих слов. Но в глазах ученика из Кариота промелькнул страх, как у пойманного в ловушку зверя. Стиснутые кулаки мгновенно разжались, Иуда огляделся по сторонам, словно желая убедиться, что никто не видел написанного Учителем, потом незаметно попятился и скрылся за колонной.

Я ждал, что будет дальше. Учитель по — прежнему сидел на корточках, водя пальцем по плите. Но Он больше ничего не писал. Когда Он медленно поднял голову, Его лицо снова было светлым и добрым. Он перевел взгляд на женщину — и она разразилась беззвучным плачем. Она всхлипывала и не могла закрыть свое перекошенные лицо, так как обеими руками придерживала простыню. Слезы текли по ее покрасневшим щекам. Она не смотрела на Учителя. Прижав к груди дрожащий подбородок, она все ниже и ниже опускала голову. Черные слезы капали прямо в рыжую пыль, и на ее голые ноги.

— Не плачь, — мягко сказал Учитель, — никто ведь не осудил тебя.

Женщина еще сильнее зашлась жалобным плачем.

— Но Ты… Ты… Ты…

— Я не осуждаю тебя, — ласково улыбнулся Он. — Иди, и не греши впредь…

Ее плач становился все тише, потом она медленно повернулась и ушла. Он долго смотрел ей вслед, словно поддерживая ее взглядом. Мы молчали. Его палец вновь скользнул по плите, припорошенной бурой пылью. Как будто в задумчивости Он выводил на ней какие — то зигзаги. Но приглядевшись, я понял, что это были слова. Учитель быстро писал на мгновенно разглаживающейся поверхности, и мне казалось, что я могу прочесть: «… сказал: «Не пойду». Но потом, раскаявшись, пошел исполнить волю Отца. А другой сказал: «Иду». Но не пошел. Почему ты не идешь, хотя Я столько раз звал тебя?»

Возможно, мне только почудилось, что Он так написал? Для кого предназначались эти слова? Но вот их уже не было, они исчезли, стертые ветром. Учитель, желая показать, что закончил писать, тоже провел ладонью по камню. Все по — прежнему молчали. Не знаю почему, но где — то в глубине души я почувствовал волнение. Мягкое волнение, не изнуряющее, не вызывающее отчаяния. Я боялся чего — то, но это «что — то» в то же время излучало надежду… «Для кого Он написал: «Почему не идешь?» — думал я. — Куда этот кто — то должен идти? Куда Он зовет его?»

Может, Он вовсе и не писал этого? Не произнеся больше ни единого слова, Учитель поднялся и ушел вместе со Своими учениками. Я остался один, как человек, которого вырвали из сна внезапным пробуждением… Было тихо. Только ветер своим мягким дыханием сплетал солнечные нити и обволакивал ими долину Кедрон и склон Масличной горы. Может, Он этого никогда не писал? — повторял я, стоя у балюстрады над обрывом. Какой Он все — таки странный Человек! Он никогда не скажет не только «Я приказываю», но даже просто «Я хочу». Он только просит, как робкий нищий. Или пишет на песке слова, которые тут же сдувает ветром, едва они написаны. Но при этом так трудно Ему отказать!