***
«Она правее меня»: когда право есть, а гаранта нет
Фамарь рискует жизнью, чтобы добиться от свекра того, что ей полагалось по обычаю левирата. Дочери Салпаадовы просят у Моисея наследство отца, которое переходило только к сыновьям. Авигея за спиной мужа заглаживает его грубость и спасает дом. Каждая из этих женщин Ветхого Завета берет ответственность на себя там, где мужчина поступил несправедливо или где закон ее не защищал. И в каждой из этих историй Библия признает правоту женщины. Священник Александр Сатомский и психолог Марина Филоник — о библейских женщинах и о современной христианке.
Такой женщины давно не существует
— Отец Александр, есть ли в церковной среде устоявшийся образ христианки?
Священник Александр Сатомский: Самое базовое клише: есть плохая церковная среда, которая не выпускает женщину из темного средневековья, а мы сейчас за полтора часа на основе истинного библейского учения расшатаем всю эту конструкцию. Но по этому сценарию мы не пойдем.
За последние полвека место женщины в Церкви радикально поменялось — так же, как в обществе. Мы можем сколь угодно пытаться воскресить образ «кухня — дети — церковь», но такой женщины в прежнем виде давно не существует.
— И все-таки в остаточном виде патриархальный взгляд сохраняется: от православной христианки по-прежнему ждут уступчивости и молчаливости.
Марина Филоник: Да, есть ощущение, что именно женщина должна больше слушаться, терпеть, смиряться. Как будто она должна быть слабой, безвольной, а муж — глава семьи и чуть ли не голос Бога. Больнее всего это звучит, когда речь идет о семейном насилии. Дескать, если муж тебя ломает, ты должна понимать это как послушание Богу.
Для меня как психолога отдельная беда в том, что на это бывает спрос. Иногда человеку самому хочется так жить: «Благословите, скажите, как правильно, решите за меня». Потому что не хватает субъектности, самостоятельной способности сказать: я сама принимаю решение, я могу уйти, могу поступить иначе. И здесь, думаю, мы еще не раз вернемся к Библии — там можно найти совсем другие ответы.
Фамарь: право есть, а гаранта нет
— В Библии действительно есть женщины, которые не ждут, пока за них решат. Начнем с Фамари (Книга Бытия, 38-я глава) — что с ней произошло?
Александр Сатомский: Фамарь выходит замуж за старшего сына Иуды, Ира. Хотела ли она этого брака, была ли там любовь — это не предмет повествования. Важно другое: в браке у нее появляется определенный объем прав, и обычай вполне на ее стороне. Но государства не существует, организованного закона тоже, и единственным гарантом обычая может быть только глава рода. В данном случае патриарх Иуда.
Ир умирает бездетным. Дальше действует левиратный брак. Дело тут не столько в заботе о вдове, сколько в Авраамовых обетованиях — земле и потомстве. Брат умершего должен вступить в отношения с вдовой, и ребенок будет считаться наследником умершего.
Иуда передает Фамарь второму сыну, Онану. Грех Онана именно в том, что он не хочет продолжать род брата. И по вполне практической причине: если у брата нет потомков, наследство отца делится не на троих, а на двоих. Фамарь опять остается без ребенка. А Онан тоже умирает.
Есть третий сын, Шела. Но Иуда замечает некоторую неприятную закономерность: стоит кому-то вступить в брак с этой чудесной женщиной, как он почему-то умирает. Шела еще недостаточно взрослый, и Фамарь отправляют обратно в дом ее отца: мол, вернемся к этому вопросу позже. Время проходит, Шела вырастает, Иуда не торопится женить его на Фамари.
Тогда Фамарь берет инициативу в свои руки. Она выясняет, где будет проходить Иуда, закрывает лицо покрывалом и выдает себя за блудницу. Иуда ее не узнаёт. Поскольку денег у него с собой нет, он оставляет залог — очень личные вещи: посох, перевязь, печать. Последняя — практически древний аналог документа, по которому человека можно однозначно идентифицировать. Позже Иуда посылает друга расплатиться, но найти эту женщину не удается.
Проходит время, и Иуде сообщают: Фамарь беременна. Для него это очень удобная новость: до сих пор он формально не сказал ей «нет» насчет брака с третьим сыном, но и говорить «да» очень не хотел. Ну что ж, закон суров: «выведите ее, и пусть она будет сожжена» (Быт 38:24), — говорит патриарх.
Когда ее уже ведут на казнь, Фамарь посылает сказать свекру: «я беременна от того, чьи эти вещи». И добавляет: «узнавай, чья эта печать и перевязь и трость» (Быт 38:25). Иуда узнает их и произносит фразу, которая дала название нашему разговору: «она правее меня, потому что я не дал ее Шеле, сыну моему» (Быт 38:26).
И эта веточка странных отношений Иуды и Фамари потом продолжится: Руфь и Вооз, Раав — и в итоге приведет к Марии и Господу Иисусу Христу.
Справка. Фамарь родила близнецов — Фареса и Зару (Быт 38:27–30). Фарес стал предком Вооза и царя Давида; имя Фамари стоит в родословии Христа (Мф 1:3). А когда старейшины Вифлеема благословляли брак Вооза и Руфи, они вспоминали именно ее: «да будет дом твой, как дом Фареса, которого родила Фамарь Иуде» (Руф 4:12).
Первая в очереди на праведность
— Получается, Библия оправдывает такие радикальные действия?
Священник Александр Сатомский: У Фамари нет гаранта, к которому можно обратиться, — и она становится кузнецом собственного счастья. Способ ненормативный, но единственный, который оставляет ей шанс. Попробуй она построить свою женскую судьбу с кем-то другим, это сразу означало бы смерть. Она идет к свекру не из страстной любви, а потому, что именно он отвечал за исполнение обычая. И ей приходится загнать его обстоятельствами в угол, чтобы истребовать то, что причитается.
При этом она не ищет ничего сверх положенного. Она живет в доме отца, куда ее, условно говоря, вернули по гарантии и где ей уже никто особо не рад. Ее можно принять за безумную бунтарку, но это ее последний шанс. Если ничего не предпринимать, Иуда мог бы ждать еще пять, семь, десять лет — пока Фамарь не уйдет из жизни. А потом спокойно женить сына на ком-нибудь помоложе.
Это ни в коем случае не рецепт для отношений между мужчиной и женщиной. Но здесь говорится о праве на инициативу — на то, чтобы самой добиваться причитающегося тебе. В этой истории беззаконники все. И все же, если различать между плохим и худшим, Фамарь здесь первая в очереди на праведность.
Марина Филоник: Сегодня, чтобы отстоять себя, иногда приходится выйти из старой системы — церковной, семейной, какой угодно, а порой и буквально ломать стены. Это всегда болезненно. Человек часто говорит: «Это опасно, так нельзя», — и застревает. Тогда можно предложить: давай просто представим, что ты это сделал. Что будет дальше?
Возможно, станет понятно: нет, не хочу, оставлю по-старому. А возможно, придет чувство неожиданной свободы и силы двигаться дальше. Здесь важно смотреть по плодам. Пробуешь — смотришь, пробуешь — смотришь.
Когда совсем невыносимо
— А Фамарь? Она ждала, терпела, а в какой-то момент просто взяла и решилась?
Марина Филоник: Думаю, не было отдельного, спокойного акта принятия решения. Был нарастающий конфликт между разными импульсами, который в какой-то момент рванул, — и дальше человек уже пошел в одну из сторон. Можно очень долго этот конфликт замазывать, не встречаться с болью, которую он вызывает. Условно это можно назвать отсутствием субъектности: ты продолжаешь пассивно существовать внутри ситуации и ничего не решаешь.
Священник Александр Сатомский: А мне все-таки кажется, что это именно выбор. Потому что есть и вторая возможность: из дома отца Фамарь все равно никто не выгонит. Это не ситуация «либо умереть под мостом, либо пойти на крайние меры». В принципе возможен сценарий просто влачить существование.
Марина Филоник: Да, и это как раз очень похоже на то, что бывает в нашей жизни. Необязательно наступает абсолютное дно, когда уже есть прямая угроза жизни. Может быть просто очень плохая жизнь: тебя, условно говоря, побивают, но ножом не режут. И вроде можно продолжать терпеть и смиряться. Вопрос в том, насколько это противоречие внутри стало невыносимым. Пока оно выносимо, человек остается в ситуации. Когда становится совсем невыносимо, он уже не может жить по-прежнему.
— Как понять, что этот момент настал и пора принимать решение, — не дожидаясь, пока все взорвется?
Марина Филоник: А кто мы такие, чтобы извне говорить человеку, когда именно он должен решиться? Я много читаю таких историй от своих подписчиков: жёны алкоголиков, семейное насилие, мучительные отношения. Здесь встает вопрос развода. Или возьмем отношения с матерью, которая постоянно тебя подавляет, но при этом больна, беспомощна, за ней нужно ухаживать. И женщина думает: это же мама, я не могу ее оставить. Она вроде бы каждый день не делает ничего ужасного — просто понемногу тебя разрушает. Но в любом случае готовых рецептов здесь нет.
Принцип «плюс один»
— Отец Александр, а как быть христианке в таких ситуациях?
Священник Александр Сатомский: В каждых обстоятельствах — по-своему.
Христианка — невероятный факт — тоже человек, с обычными потребностями, страхами и желаниями. Но в ней есть и попытка искать не только своего, но и Божьего.
Поэтому решение будет соразмерно тому, где она сейчас находится: нельзя требовать от себя прыжка выше головы.
Но нельзя и застревать на полушаге: одну ногу еще не поставил, а вторую уже поднял — в таком положении обычно падают. Мне здесь нравится принцип «плюс один»: из той точки, где ты сейчас, посмотреть чуть дальше и сделать шаг немного больше самой себя.
Дочери Салпаадовы: не только ради себя
Справка. У Салпаада из колена Манассии было пять дочерей и ни одного сына. После его смерти дочери пришли к Моисею: «за что исчезать имени отца нашего из племени его, потому что нет у него сына? дай нам удел среди братьев отца нашего» (Чис 27:4). Моисей представил их дело Господу, и ответ был таким: «правду говорят дочери Салпаадовы» (Чис 27:7). С тех пор, если у человека не оставалось сыновей, его удел переходил к дочерям. Позже сородичи возразили: если наследницы выйдут замуж в другое колено, земля уйдет из рода. И было решено, что дочери Салпаадовы могут выйти замуж только внутри своего колена (Чис 36).
— Фамарь добивается того, что ей положено. А дочери Салпаадовы просят того, что им вовсе не положено. Чего они на самом деле хотят?
Священник Александр Сатомский: Здесь снова Авраамово обетование: Бог обещает Аврааму землю и потомство, и надел — это доля семьи в этом обещании. Если сыновей нет, надел уходит к родственникам, и получается, что имя отца исчезает в Израиле, а сам он как будто выпадает из обетования. Дочери Салпаадовы говорят: так быть не должно, обетование относится и к нашему отцу. И оказывается, это не фатальная ситуация — выход находится.
Разница с Фамарью в том, что дочери Салпаадовы и без наследства могли бы прожить свою жизнь и выйти замуж: радикальной обреченности у них нет. Здесь скорее разговор об имени отца, об отцовском наследии.
Марина Филоник: Но интересно, что они тоже действуют субъектно, причем как будто не только ради себя.
Авигея: ответственность за двоих
Справка. «Имя человека того — Навал, а имя жены его — Авигея; эта женщина была весьма умная и красивая лицом, а он — человек жестокий и злой нравом» (1 Цар 25:3). Во время стрижки овец Давид посылает людей к Навалу просить доли, но тот отвечает: «кто такой Давид, и кто такой сын Иессеев?.. неужели мне взять хлебы мои и воду мою, и мясо, приготовленное мною для стригущих овец у меня, и отдать людям, о которых не знаю, откуда они?» (1 Цар 25:10–11). Давид велит своим людям опоясаться мечами (1 Цар 25:13). А один из слуг говорит Авигее о людях Давида: «они были для нас оградою и днем и ночью во все время, когда мы пасли стада вблизи их» (1 Цар 25:16). «Тогда Авигея поспешно взяла двести хлебов, и два меха с вином, и пять овец приготовленных» (1 Цар 25:18) и отправилась навстречу Давиду. «А мужу своему Навалу ничего не сказала» (1 Цар 25:19).
— Принято считать, что жена должна слушаться мужа. Это непослушание?
Священник Александр Сатомский: Это история об ответственности в браке: оба супруга отвечают за происходящее, и речь даже не об имуществе, а вообще о жизни.
Если говорить совсем грубо, Давид со своими лихими юношами предлагает людям охрану и отсутствие проблем — сценарий, думаю, довольно узнаваемый. А Навалу защиты ждать не от кого: при Сауле государство только начинает оформляться. Кто здесь прав, Давид или Навал, — отдельный вопрос. Но прямо сейчас другого способа благополучно разрешить ситуацию просто нет. Муж уперся: «Я сам все решу», — а Авигея видит, что не решит. И берет ответственность на себя: распоряжаясь общим имуществом, она спасает и себя, и мужа.
Справка. Выслушав Авигею, Давид сказал: «благословен разум твой, и благословенна ты за то, что ты теперь не допустила меня идти на пролитие крови и отмстить за себя» (1 Цар 25:33). Наутро, когда Навал протрезвел и жена рассказала ему обо всем, «замерло в нем сердце его, и стал он как камень» (1 Цар 25:37). «Дней через десять поразил Господь Навала, и он умер» (1 Цар 25:38). После этого Давид взял Авигею в жены (1 Цар 25:39–42).
Принять волю Божию — не значит быть тряпочкой
Марина Филоник: Давайте посмотрим на эти три истории вместе.
Мы все время подспудно спорим с образом женщины как послушной и безвольной. А здесь женщины в кризисной ситуации не складывают руки, а действуют: борются за себя, за семью, за имя отца. Они не сидят в ожидании: «Пусть воля Божия сама совершится, как муж скажет, так и будет, а я смиренно приму».
Женщину, которая так поступает, легко осудить формально: почти всегда найдется правило, которое ее поступок нарушает. Но, похоже, принять волю Божию — не значит быть тряпочкой.
Священник Александр Сатомский: Библия в целом описывает обычный, базовый порядок жизни: у мужчины одни роли и обязанности, у женщины другие. И она не призывает этот порядок ломать — это не текст о революции во всех направлениях. Но Библия сама же показывает, что базовая установка — не значит установка вечная.
И заметьте: во всех трех историях мужчина не исполняет того, что должен. Иуда обязан был отдать Фамари Шелу — и не отдал. Закон должен был сохранить имя Салпаада — и не предусмотрел, что сыновей не будет. Навал должен был беречь свой дом — и чуть не погубил его своей грубостью. Мужчины не смогли, условно говоря, провернуть ключ в замке конкретной ситуации, и тогда женщине пришлось выйти за пределы стандартного сценария.
Можно вспомнить еще Иохаведу, мать Моисея. Фараон велит убивать еврейских младенцев мужского пола, хорошего сценария у нее нет, и она делает единственное, что еще возможно: пускает сына по реке в корзине — оставляет ему маленький зазор для жизни. Даже в предельно узком пространстве остается возможность сделать шаг чуть больше в сторону жизни, чем предлагает пассивный сценарий «я просто лягу и умру». И это вообще не только женская тема, это история о человеке как таковом. Реальность всегда больше заранее прописанного правила.
Куда в Лод?
— Когда читаешь Новый Завет, кажется, что женщины там получают гораздо больше пространства для действия и разговора. Самарянка обсуждает со Христом богословие, хананеянка спорит с Ним, Мария сидит у Его ног как ученица, Мария Магдалина первой несет апостолам весть о Воскресении. Можно ли сказать, что отношение Христа к женщине принципиально отличается от привычного для той культуры?
Священник Александр Сатомский: Абсолютно. Но есть интересный момент: все, кого вы перечислили, опять ведут себя ненормативно. В той культуре женщина должна была вести себя иначе.
Возьмем самарянку, которая разговаривает с Христом у колодца. Для современников это почти скандальная сцена. Евангелист специально замечает: «пришли ученики Его и удивились, что Он разговаривал с женщиною; однако ж ни один не сказал: „чего Ты требуешь?” “или: „о чем говоришь с нею?”» (Ин 4:27). Сам факт такого разговора для них непривычен.
В раввинистической традиции есть замечательная история. Почтенный раввин идет по дороге, доходит до перекрестка и не знает, куда повернуть. Навстречу ему идет знакомая женщина — жена другого уважаемого раввина. Он спрашивает: «Достойная госпожа, не подскажете ли, как пройти в Лод?» А она отвечает: «Глупый мужчина, неужели ты не знаешь, что разговор с женщиной опасен? Ты мог просто спросить: „Куда в Лод?”»
То есть разговор с женщиной предполагалось свести к минимуму: спросил направление — и пошел дальше.
Поэтому, конечно, отношение Христа революционно. Но революционно оно вообще ко всем, а не только к бесправным. Он ведь Сам говорит тем, кто считает себя вполне благополучным: «мытари и блудницы вперед вас идут в Царство Божие» (Мф 21:31). Оптика Христа принципиально другая — это Божья оптика.
Марина Филоник: Христос не боится разговаривать с самарянкой: Он видит в женщине прежде всего человека. А раввин из этой истории и, похоже, ученики видят в ней прежде всего опасность — и боятся уже того, что вообще может возникнуть какой-то импульс. И сегодня это сильно болит у людей: кто-то понравился, что-то внутри шевельнулось — и начинается настоящая истерика. Хотя ну возникло — и возникло.
Страх греха понятен. Но он не должен становиться центром всей религиозной жизни. Иначе легко прийти к невротическому чувству вины, которое мешает нам быть свободными и субъектными.
Когда мы ставим собственные слабости и ошибки во главу угла и все время носимся с ними, мы упускаем что-то гораздо более важное. Мне очень понравилась фраза одного духовника по поводу рукоблудия: «Что ты носишься с этим грехом, как белка с орехом из „Ледникового периода”?» Чему мы отдаем столько внимания, то и начинает занимать все пространство.
Каждый в чем-то слаб, а чаще — во многом
— А может ли вместе с религиозной тревогой меняться и само ощущение себя? В обычной жизни женщина взрослая, самостоятельная, привыкла принимать решения. А приходит в Церковь — и вдруг снова становится маленькой: как будто ничего сама не знает и ждет, что ей скажут, как правильно.
Священник Александр Сатомский: Сама по себе малость и позиция ученика ни капли не плохи. Если совсем привязываться к нашей теме, одна из травм советской женщины как раз в том, что она все время должна быть паровозом: работа, дети, пьющий муж, больная мама — все сразу. И при этом еще хорошо выглядеть.
Каждый человек в чем-то слаб, а чаще — во многом. И единственный, перед кем мы точно можем безболезненно показать эту слабость и быть учениками, — Христос.
Поэтому, если женщина приходит в храм и чувствует себя маленькой, слабой, ученицей, — в каком-то смысле она пришла по адресу. Иногда действительно можно просто сесть у Христовых ног и послушать. Не обязательно все время быть активной и что-то решать.
Марина Филоник: То, что отец Александр сказал про малость, — очень важно.
Иногда человек живет с ощущением: я сама должна себя исправить, улучшить, переделать. А нужно признать: я не могу все сделать с собой сама. Здесь и появляется доверие Богу.
Но это не значит: ну все, теперь будем пассивными. Нужно и то и другое — и малость, и доверие Богу, и субъектность: способность принимать решения, работать, строить отношения, отвечать за свою жизнь.
Маленькая перед Богом — не перед людьми
— А в какой момент эта малость превращается в потерю взрослости?
Марина Филоник: Когда смешивают духовное и социальное. Например: почему ты так хорошо одета? Почему у тебя успешный бизнес? Почему у тебя много денег? Может быть, ты слишком привязана к богатству?
За такими словами иногда может стоять не духовная мудрость, а обычная человеческая зависть, желание поставить другого на место или стремление к власти. И особенно трудно это различить человеку, который недавно пришел в Церковь: все сказанное священником или просто опытным прихожанином легко принять за духовную норму. Но человеческое не равно божественному.
Она охраняет Его
— А есть ли в Евангелии образ одновременно смиренной и деятельной женщины?
Священник Александр Сатомский: В Новом Завете это, конечно, образ Богородицы. Причем это образ не только для женщин. Она соединяет послушание Богу с огромной ответственностью.
Богородица отвечает ангелу: «Се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему» (Лк 1:38). Но это та же самая девушка, которая вскоре скажет: «Отныне будут ублажать Меня все роды» (Лк 1:48). И это не раздутое эго, а трезвый взгляд на реальность.
Мы иногда думаем, что смирение — это обязательно принять о себе что-то низкое. Но человек может видеть в себе и низкое, и высокое. Богородица не просто соглашается с Божьей волей. Она принимает на себя ответственность: бежит с Ним в Египет. Не ангелы с огненными мечами охраняют Ее — Она охраняет Его.
В движении к Богу
— Марина, если снять все эти определения — послушная, деятельная, смиренная, взрослая, — что для вас остается главным?
Марина Филоник: Для меня здесь нет какой-то особой женской формулы. Если спросить, что такое хороший христианин вообще, то для меня важнее другое: есть ли у человека вектор к Богу, желание быть с Ним? Пусть совсем небольшое, пусть где-то на периферии жизни. Есть ли движение сердца в Его сторону?
— А как это движение проявляется в отношении к другим людям? «Любовь» — слишком большое слово. Может быть, первая ступень к ней — жалость? Не снисходительная, а когда тебе по-настоящему больно за другого.
Марина Филоник: Да, ты можешь в конкретный момент вообще не думать о Боге, не молиться, не вспоминать о Нем. Но если в тебе есть движение к любви и единству, если ты способен сочувствовать другому, быть с ним в связи, — для меня это тоже что-то про Бога.
Это может быть какая-то открытость, поиск Его присутствия. Мне нравится слово «взыскуемость»: жажда, потребность, нужда в Боге, в Его мире, в Его присутствии.
Бог приветствует и действие
— Отец Александр, если женщина все время недовольна собой — к какому месту Писания вы бы ее отправили?
Священник Александр Сатомский: К 31-й главе Книги Притчей — чтобы она увидела, что Бог приветствует не только рефлексию, не только самооплакивание и попытки бесконечно разбираться в себе, но и действие.
Там говорится о женщине, которая живет в заповедях, ищет воли Господней — и при этом постоянно что-то делает: задумала — приобрела, сделала одно, организовала другое. Причем это не какая-то героическая история вроде Фамари или Руфи. Она живет в своей обычной действительности — но внутри нее действует и делает жизнь лучше, чище, светлее. Не только свою, но и жизнь окружающих.
