***

От составителей

Выдающийся святитель Феофан Затворник оста вил обширное и драгоценное духовно-литературное наследие. Особое место в нём занимают его ответы разным лицам, просившим у него совета или духовной помощи, решения недоумённых вопросов, утешения в скорбях, облегчения в бедах… Со всех сторон России стекались эти просьбы в Вышинскую пустынь, где преосвященный Феофан пребывал в течение последних двадцати восьми лет своей жизни, причём двадцать два года из них он находился в строгом затворе. До этого им уже был пройден значительный жизненный и духовный путь, отданный служению Церкви Божией на различных поприщах и в разных местах.

Весь величайший и бесценный опыт, накопленный за годы жизни, и особенно в годы затвора, святитель использовал в своей обширной переписке с многочисленными корреспондентами, среди которых были представители всех сословий, от сановников до крестьян. Ежедневно почта приносила от двадцати до сорока писем, и епископ Феофан обязательно отвечал на каждое из них, чутко угадывая духовное состояние и потребности писавшего, и находя для каждого идущее прямо к сердцу необходимое слово. Он обладал редким даром: просто, ясно, лаконично говорить о самых сложных предметах, о самых глубоких вещах.

В 1880-х годах к святителю Феофану за духовным руководством обратился духовник Гефсиманского скита при Троице-Сергиевой Лавре, впоследствии игумен Зосимовой пустыни, о. Герман. Причиной, побудившей о. Германа обратиться к святителю, было желание научиться молитве Иисусовой, к стяжанию которой он стремился в течение всей своей подвижнической жизни. После кончины своего старца, предоставленный самому себе, о. Герман «начал понемногу уклоняться в широту пространного пути, – как он писал в письме к святителю, – сперва стал с большим интересом следить за событиями жизни мира, потом, побуждаемый желанием и другим передать свои впечатления, уже не мог удержаться от продолжительных разговоров и пересудов; наконец, привязался даже к временному, тленному… В душу внедрилась пустота, сердце охладело к молитве, а воспоминание прежней жизни уязвляет меня и побуждает снова искать руководства».

В то же время о. Герман обращался за советом к оптинским и к валаамским инокам. Посетив Валаамский монастырь, он познакомился со схимонахом Агапием (Молодяшиным) и другими старцами. Отец Герман попросил старца дать ему письменное наставление об умном делании Иисусовой молитвы. Отец Агапий был склонен к так называемому «художественному» способу произнесения молитвы, придавая чрезмерно большое значение внешним приёмам молитвенного делания. Когда же о. Герман стал прибегать к этому способу, то внутреннее чувство подсказало ему, что он несовершенен и опасен. Господь, видя со стороны о. Германа искреннее и усердное искание, внушил ему обратиться за разъяснением к преосвященному Феофану. «К Вам, Владыко, я обращаюсь за помощью, к Вашим стопам повергаюсь в надежде, что Вы не откажете научить меня как избегнуть пристрастия к миру, прилепиться всею душою к Богу», – писал он святителю. Между ними завязалась переписка. Читая её, нельзя не заметить, как вначале о. Герман усердно налегал на внешние приёмы молитвы. Он не только спрашивал о них, но даже их отстаивал. В ответ святитель Феофан не советовал ему прибегать к ним, считая их второстепенными и даже опасными при отсутствии опытного руководителя.

Также святитель Феофан нашёл, что «художественное делание» совершаемое о. Агапием не вполне правильно. Когда о. Герман сообщил о. Агапию о советах Вышенского затворника, тот со смирением принял это как отеческое наставление. Между святителем Феофаном и о. Агапием началась переписка, приведшая в скором времени к благим результатам. Опубликовавший эту переписку в Полтавских Епархиальных ведомостях в 1905 году протоиерей Иустин (Ольшевский, в монашестве – Сильвестр, с 1915 г. – епископ Омский и Павлодарский) писал в своём заключительном слове: «Таковы девять писем высокого наставника к достойному ученику. В письмах одинаково поражают смирение и глубина разумения сокровеннейших высоких движений духа в одном, высота духа вместе с детской простотой – в другом. «Всё (в душе) должно быть поглощено чувством к Богу, или сокрушением, или благодарением, или славословием, или прошением чего потребного для души и для тела, и для внешнего положения, с верою и упованием», – разъясняет иноку незабвенный владыка Феофан. Как это потребно и для нас, пастырей, в нашем пастырском деле».

В первой части данного сборника мы предлагаем читателю письма святителя Феофана, написанные им к схиигумену Герману и к схимонаху Агапию, а также наставления «О молитве Иисусовой, словесно, умно и сердечно совершаемой», составленные схимонахом Агапием и его сподвижниками, просмотренные и исправленные святителем Феофаном, затворником Вышенским.

Обращаем внимание читателя на то, что в пятом и шестом письмах святителя Феофана к схимонаху Агапию, он обращается к иеромонаху Агафангелу (Амосову), ставшему впоследствии настоятелем Александро-Свирского монастыря.

Делание Иисусовой молитвы продолжило следующее поколение валаамских иноков. В 1971 г. в Брюсселе была издана книга С. Н. Большакова «На высотах духа», в которой опубликованы его беседы с иноками и мирянами о духовной жизни и молитве Иисусовой. В частности, автор беседовал с известными валаамскими старцами – иеросхимонахом Михаилом (Питкевичем) и схиигуменом Иоанном (Алексеевым). Старцы, прежде всего, советовали и монахам и мирянам, делателям Иисусовой молитвы «иметь глубокое смирение и отнюдь не мнить». «Для чего мы читаем молитву Иисусову? – говорил о. Иоанн. – Чтобы, постоянно помня Господа и каясь в грехах, прийти в духовное умиротворение, внутреннее безмолвие и любовь к ближнему и правде, – тогда мы живём в Боге, Который есть любовь».

Переписка святителя Феофана Затворника с отцами Германом и Агапием, а также беседы С. Н. Большакова с делателями Иисусовой молитвы XX века, имеют непреходящее значение для современного читателя. В них запечатлён бесценный духовный опыт великих подвижников Православия, который, предохраняя от ошибок и ложного понимания духовной жизни, наставляет на истинный, узкий путь спасения.

Часть I Святитель Феофан Затворник о молитве Иисусовой в письмах к иеромонаху Герману и схимонаху Агапию[1]

***

Первоначальное письмо, присланное иеромонахом Германом к епископу Феофану

Преосвященнейший Владыко, милостивый Архипастырь!

Слухи о Вашей доброте и готовности оказать каждому посильную помощь придали мне смелость припасть к стопам Вашего Преосвященства и испросить руководства, как поучаться в памяти Божией, стяжать которую издавна составляет желание моего сердца.

Пользуясь в течение десяти лет духовным окормлением старца, посвятившего себя всецело молитвенному подвигу, я имел возможность убедиться, каких благ сподобляются причастники это го чудного делания, и возымел желание прелюбезнейшее и сладчайшее имя Господа нашего Иисуса Христа носить всегда в сердце. Хотя делание моё и сопровождалось какою-то сердечною сухостью, но пример старца, разгоревшегося к Нему столь сильною любовью, что даже присутствие людей было ему в тягость, а прелести мира утратили для него своё обаяние, всячески побуждал меня понуждать себя к молитве.

По кончине моего наставника, предоставленный самому себе, я начал понемногу уклоняться в широту пространного пути: сперва стал с большим интересом следить за событиями жизни мира; потом, побуждаемый желанием и другим передать свои впечатления, уже не мог удержаться от продолжительных разговоров и пересудов; наконец, привязался даже к временному, тленному… В душу внедрилась пустота, сердце охладело к молитве, а воспоминания прежней жизни как бодцами[2] уязвляет меня и побуждает снова искать руководства. Оглядываюсь кругом, и никого не вижу: грех ради моих не могу познать сокровенных рабов Божиих!

К Вам, Владыко, я обращаюсь за помощью, к Вашим стопам повергаюсь в надежде, что Вы не откажете научить меня, как, избегнув пристрастия к миру, прилепиться всею душою к Богу.

Простите, милостивый отец и архипастырь, что я дерзаю утруждать Вас просьбою, но какая-то уверенность, что она будет исполнена и я услышу от Вас, что речет о мне Господь Бог, придала мне смелость решиться на это.

Затем, испросив Вашего архипастырского благословения и святых молитв, имею честь быть.

Вашего Преосвященства нижайший послушник, недостойный иеромонах Герман.

Письма к иеромонаху Герману

Милость Божия буди с Вами, достопочтеннейший о. Герман!

Бывши столько времени под руководством старца, Вы, конечно, всё слышали, что требуется. – Припоминайте и исполняйте, не отлагая на завтра.

У афонцев есть книги: «Путь ко спасению» (очерк аскетики), «Что есть духовная жизнь», «Письма о духовной жизни», «Невидимая брань»… Приобретите их и учитесь из них… не знать, а делать.

Ещё чем обеспокоена бывает совесть, всё то тотчас надобно оставить. К сему разряду, думаю, относится всё, что Вы навязали на себя после смерти старца.

Того, что считается необходимым в деле спасения и преуспеяния, нельзя миновать никоим образом, как ни прикрывай то, надо исполнять.

Молитва Иисусова в силе своей, является не в начале, а в конце преуспеяния, как цвет и плод. Ей предшествует тяготение внутрь.

Благослови Вас, Господи!

Спасайтесь!

Прошу помолиться о моей многогрешности.

22 декабря 1886 года. Е. Ф.

Милость Божия буди с Вами!

Молитва – дело внутреннее. Всё, что при этом делается внешно, к существу дела не принадлежит, а есть внешняя обстановка.

Всё, что бывает будто хорошего от этой внешности, кажется только хорошим, а не есть. Потому, на это никакого внимания обращать не должно.

То, что Вы делаете, лучше бросить. Главное, в чём надо упражняться, есть память Божия или хождение в присутствии Божием. Старайтесь приобресть навык всегда быть в сознании и чувстве, что находитесь под оком Божиим, проникающим всю глубину Вашего сердца и все внутренние движения Ваши видящим.

Молитва Иисусова стоит в числе средств к успеху в навыке ходить пред Богом. Всё, что надо знать о производстве сей молитвы, находится в книге о невидимой брани.

Главное тут – стать вниманием в сердце и взывать к Господу, везде сущему. Лучше стоять, чем сидеть. О дыхании, положении головы и прочем лучше не думать совсем… А всё внимание обратить на внутренний строй.

Корень доброго внутреннего строя есть страх Божий. Его надо сделать неотходным… Он будет всё держать в напряжении и не даст распускаться ни членам, ни мыслям, созидая бодренное сердце и трезвенную мысль.

Но всегда помнить надо и чувствовать, что успех в духовной жизни и во всех её проявлениях есть плод благодати Божией. Духовная жизнь – вся от Пресвятого Духа Божия. У нас и свой есть дух, но бессильный. В силу вступает он, когда осенит его благодать. Спасайтесь!

26 февраля 1887 г.

Ваш доброхот Е. Феофан

Милость Божия буди с Вами!

Ищите, и обрящете, обетовал Господь. Вы ищете, и будьте уверены, что найдёте.

Чего искать должно? Живого осязаемого общения с Господом. Даёт сие благодать Божия, но нам необходимо и самим трудиться о том. Куда же обращать труд? На то, чтоб всегда памятовать о Господе, яко близ и даже в сердце сущем. Чтобы в сем успеть, советуется навыкнуть молитве Иисусовой: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, повторяя её непрестанно с мыслию о Господе, яко сущем в сердце или близ сердца. Стань вниманием в сердце пред лицем Господа и говори: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного. – Всё дело в этом и есть, и по существу дела больше ничего не требуется.

Всё, что кроме этого придумывается, придумывается только в пособие к сему главному. ***цы говорят: держи внимание в сердце или на конце языка и руку держи у груди; старица говорит, вообрази Распятого Господа и как живому Ему говори твою молитовку. Если для них это помощно, пусть себе делают, только пусть не считают этого главным делом. Другие делали так: сядет на маленькое стульце, что под ноги подставляют, прижмёт голову к груди, пригнётся к коленам и дышит, одну половину молитвы говорит, вдыхая воздух, а другую – выдыхая… Трудясь так, навыкают молитве, а потом и другим советуют то же… И пусть, только б не считали, что в этом всё дело и есть. – Но это всё и подобное сему – не дело, а приделки. Дело – стать умом в сердце пред лицем Господа и говорить Ему молитву. При сем ведай, что умная молитва есть стояние умом пред Господом с воздыханием к Н ему, а молитва Иисусова: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя… есть словесная, внешняя молитва.

Сим способом память Божия утвердится в уме, и лик Божий будет в душе, как солнце. Положи холодную вещь на солнце, она согреется. Так согреется и душа от памяти о Господе, Который есть умное солнце. А что потом будет – после увидишь.

Первый труд – навык повторять непрестанно молитву Иисусову… И начинайте, всё твердите и твердите, но всё – с мыслию о Господе.

И всё тут…

Где сердце? – Где отзывается и чувствуется печаль, радость, гнев и прочее, – там сердце. Там и вниманием стойте… Сердце телесное есть мускулистый серчак, мясо… но чувствует не мясо, а душа, для чувства которой мясное сердце служит только орудием, как мозг служит орудием для ума.

***цев не осуждайте. – Верно, они начинают держанием внимания на конце языка, а потом переходят к сердцу. Ну и пусть их, только б не почитали этого умным деланием, равно как говорения молитвы Иисусовой. То и другое есть внешнее дело, телесное… Умное дело – одно: умом и сердцем к Господу возноситься.

Воображение Распятого Христа есть ли существенное дело? – Нет, и оно тоже – помощное, а не главное. Старица правду говорит, что для удержания ума от блуждания хорошо воображать предмет образно… Это можно… Но к одному образу привязываться нет резонов. Господь теперь во славе, сидит одесную – и все святые окрест Его. – И так можно воображать. Но лучше без образов обойтись, ибо воображение – грубая сила. Лучше в одной вере стоять, что Господь близ, чем воображать. Старица привыкла, и образ Распятого Господа слился у неё с сердечною молитвою, в которой всё дело. Что старица углубляется в молитву до забвения всего, это истинно и есть милость Божия, ради её смирения, без коего не дано было бы сие…

Она не в прелести, а в истине.

Не можете отстать от празднословия. – Празднословие – самое разорительное дело. Равное ему зло, когда прогуливаются, не соблюдая чувств… Успеху в молитве то и другое очень мешает. Когда начнёт утверждаться в сердце молитва Иисусова, тогда язык свяжется… Его свяжет благоговейнство пред Присущим Господом.

Ведайте также, что надо так вести дела свои, чтоб совесть ни в чём не осуждала, и если осуждает, надо тотчас умиротворить её покаянием. – И тело надо облегчить малоястием, и малоспанием, и преутруждением…

Благослови Вас, Господи!

Спасайтесь!

22 октября 1887 г.

Ваш доброхот Е. Феофан

Р.S. Есть ли у Вас книга «Невидимая брань»? Там подробно изложено дело молитвы… Извольте читать и вникать.

Милость Божия буди с Вами!

Очень рад, что недоумения Ваши разъяснились. Налегайте более на умное предстояние Господу, чем на телесные при сем делания и положения.

Спасайтесь!

28 ноября 1887 года.

Ваш доброхот

Милость Божия буди с тобою!

Что говорила старица о видимых предметах как нужных при молитве, я думаю, ты не так понял. Надобно всячески стараться, помышляя о Боге, помышлять о Нём, как о Духе чистейшем, не имеющем никакого вида и образа. Но иметь такое помышление даёт только благодать, когда образуется в сердце чувство к Богу. До тех же пор помышление наше о Боге не совершенно, смешано с какою-либо формою. Например, Пророк говорит: Предзрех Господа предо мною выну, яко одесную мене есть (Пс. 15: 8). Это есть образ. Другой подобный: Камо пойду от Духа Твоего и от лица Твоего камо бежу? Аще взыду на небо, Ты тамо ecи; аще сниду во ад, тамо ecи. Аще возму криле мои рано и вселюся в последних моря, и тамо бо рука Твоя наставит мя и удержит мя десница Твоя (Пс. 138: 7-10). И это образ вездесущия Божия… Так и при всяком другом помышлении о Боге и божественных вещах… Мысль старицы та, что нам трудно освободиться от образов при мысли о Боге; а ты понял, что должно всегда иметь образ, и что без такого образа и молиться нельзя. Это твоя ошибка, а не старицы. Изволь же всячески стараться о том, чтобы молиться без образов Божиих… Стой в сердце с верою, что и Бог тут же есть, а как есть, не соображай. Молись и ищи, чтобы благодать Божия дала тебе, наконец, чувство к Богу.

Кто это придумал: держать внимание на губах или на конце языка?! Дурно придумано, брось. В сердце старайся быть вниманием, и больше нигде. Что ум после нескольких молитв убегает из сердца и от памяти Божией отстаёт, это от слабости внимания и от равнодушия к молитве. Не дорожит душа молитвою и спешит отделаться от неё поскорей, бормоча её кое-как. Взыщи страх Божий и с ним приступай к молитве и молись, внимание держа на смысле слов молитвенных. Затем коротенькие молитовки и молитва Иисусова употребляются, чтоб привить к сердцу чувство к Богу и тем приковать внимание. Но если будем небрежно относиться к молитве, то никогда не преуспеем в ней. Помни также, что молитва одна не бывает в совершенстве, а вместе со всеми добродетелями. По мере усовершения добродетелей совершенствуется и молитва. Главнейшие суть: страх Божий, целомудрие, смирение, сокрушение, плоти умерщвление, терпение, любовь… Когда они будут, явятся и другие все, а с ними и молитва.

«Количеством ли молитв и поклонов себя определить или о внимании более заботиться?» – Без внимания молитва – не молитва. Следовательно, это главное. Но при этом надо и правилом определить количество молитв и поклонов. Это для домашнего молитвословия. Лучше всего для успеха в молитве ходить в церковь на все службы и там стараться в благоговейной быть молитве. Посмотри в славянском Добротолюбии сказание о Максиме Капсокаливите и подражай ему. Когда получишь, что он получил, тогда будет у тебя и молитва настоящая. На боку лёжа, ничего не приобретёшь… Спрашиваешь о брате некоем. Скажи ему всё, что здесь прописано, и довольно… Губы и язык пусть оставит, а делает, как у отцов написано, т. е. стоит вниманием в сердце. Можно ему посоветовать: оставь все эти прибавки, будь только в сердце и с чувством, падши на землю, вопий: «Господи, помилуй!» Вот как Максим Капсокаливит. И всё так пусть трудится. В церковь пусть ходит неупустительно, дома побольше кладёт поклонов и пусть непрестанно твердит какой-либо молитвенный стишок со вниманием и благоговением, особенно же – молитву Иисусову. Предел труда – чувство к Богу неотходное, или то, что получил Максим Капсокаливит. Особенно надо плоть утончить постом, бдением и трудом телесным и постоянно держать её в напряжении, как солдат на разводе. Да рассеяния бегать, празднословия и смеха, и чтения пустого. И всё пойдёт добре.

Трудить себя надобно и преутруждать без жалости. Благослови тебя, Господи!

Спасайся!

24 марта 1888 года.

Твой доброхот

Милость Божия буди с Вами, достопочтеннейший о. Герман!

Вы хорошо сделали, что прислали мне письмо ***цев. Я прежде не понимал их. Теперь добре понял и вижу, что они считают делом существенным держание внимания на конце языка, губ и пальцев, прижатых к груди над левым сосцом, и потому состоят в прелести. Это опасное положение. Но ещё хуже то, что они и других тому же учат, как делу неотложно важному. Никакой в этом важности нет. Существо молитвы в умном предстоянии Господу со взыванием к Нему, в чувстве или благодарения, или славословия, или прошения, или сокрушения, или страха, или упования, или другого какого чувства, к Господу относящегося, так что коль скоро нет какого-либо к Господу чувства, то и молитва не в молитву. Когда кто в чувстве, то ему некогда обращать внимание на внешнее положение как всего тела, так и разных частей его, – губ, языка, пальцев. В сердце надо стоять вниманием, но не пред сердцем, а пред Господом. Если Господа нет во внимании, то и молитвы нет.

***цы утверждаются на том, что, при производстве молитвы по новоизобретённому ими способу, они чувствуют нечто в сердце, должно быть, приятность и теплоту… Это ничего не доказывает: приятность эта и теплота – мишурная, пустая… Прежде когда-то были молодцы, которые вниманием своим упирались на пупок; их за то прозвали пупниками. Конечно, и они что-либо ощущали.

Мне сказывал один, что он чувствует нечто, когда вниманием своим стоит на хребте, против груди, назади… Что же, и признать это дело правым потому, что он чувствует нечто?

Не тем надо нам оправдывать свои делания, что нечто чувствуем от них, а тем, что они указаны нам древними отцами. ***цы не могут на то ссылаться, потому что их приём есть их изобретение, как сами они сознаются. Да они ничего не сказали на Ваш вопрос, согласен ли такой приём с наставлениями отцов, а начали не зная что сплетать о том, какими членами произносятся слоги в словах: Го-спо-ди, помилуй. К чему эта речь или это мудрёное пусторечие?

Видя теперь, что ***цы состоят в прелести и стараются других столкнуть туда же, я вынуждаюсь сказать Вам: прежде говорил я Вам – слушайте их, а теперь говорю – не слушайте, потому что они сбились с дороги прямой.

Вы много поклонов кладёте. Это хорошо; но старайтесь, чтобы при этом были и внимание к Господу и чувство. Самое приличное нам чувство есть сокрушение: дух сокрушен – сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит (Пс. 50: 19). – Это бывает от страха Божия, а страх Божий оживает от памяти о смерти и о суде Божием. Всякий раз, как приступаете к молитве, восстанавливайте в себе страх Божий и сокрушение и затем молитесь, не давая ослабеть сим чувствам. Удобнее всего быть в страхе Божием и сокрушении в церкви. Позаботьтесь с сими чувствами всегда быть в церкви. А потом и дома будете в них… И благо Вам!

Пересмотрел письмо ***цев и их ответ на Ваш вопрос. – В письме есть хорошие мысли, их можно иметь во внимании. С чем же не следует соглашаться, я то вычеркнул.

Отвечали ль Вы на их ответ? – Если нет, ответьте так: так как Ваш приём молитвенный Вы не могли оправдать отеческими указаниями, то я отказываюсь следовать Вам, боясь попасть на ложный путь: новшества пагубны. Ими враг роет нам яму.

Тому брату юному, которому передали Вы приём старческий, скажите, чтоб бросил его. Пусть возбуждает в себе дух сокрушения и смирения и с сими чувствами молится Господу, стоя вниманием в сердце и всегда ходя в присутствии Божием и памяти смертной. Пусть ищет и молится о том, чего искал и что нашёл Максим Капсокаливит. Вот прямой путь. У него не видно никаких особых приёмов, а была одна жажда того блага, которое получил, наконец. Благо, то есть духовный огонёк и теплота. Но совсем другие от тех, кои порождаются ***скими или другими какими приёмами. – Когда даст Господь дар тот, тогда всё пойдёт иначе, и молитва Иисусова иначе будет звучать.

Господь да благословит Вас! Спасайтесь!

Прошу молитв.

7 мая 1888 года.

Ваш доброхот

(Вопрос. Так ли я понимаю о молитве: если я буду о чём-нибудь Вас просить, то потребуете ли Вы от меня держания ума на губах или на конце языка или перевода дыхания и прочего, разве одного внимания к особе Вашей? – Так и Господь мой).

Милость Божия буди с Вами!

Вижу, что Вы поняли, в чём дело молитвы. Извольте теперь, и действовать так. Утром, как проснётесь, пройдите мысленно все божественные истины, по Символу Веры, о Единосущной Троице и беспредельных свойствах и совершенствах Божеских, всеведении, вездесущии, вседержительстве и прочем, о творении, промышлении, воплощении Бога – Слова во спасение и искупление наше, о Его страданиях, смерти, воскресении и вознесении… о сошествии Духа Святого, об основании св. Церкви Божией чрез св. апостолов, о конце мира и суде Божием и о вечной участи каждого по делам его, о милости Божией к нам, что принадлежим единой истинной Церкви и надежду имеем чрез неё обетований Божиих сподобиться и здесь, и в смерти, и по смерти. Пересмотр этот породит чувство к Богу и соответственные сему чувству воззвания к Богу. Вот и молитва. Потом и во весь день старайтесь быть в таком чувстве, дома ли Вы, или в церкви, неисходно стоя в сердце пред Господом. Действеннее всех других помышлений – мысль о смерти, о суде и о последнем решении вечной участи нашей. На сей мысли и держитесь дольше. От сего родится дух сокрушен, и сердце будет сокрушенным и смиренным, коих никогда не уничижает Бог. Вот вся программа дела внутреннего. Будьте же таковы.

Какие книги читать? – Купите у афонцев Сборник о трезвении и молитве... Тут много собрано отеческих учений о молитве, и читайте понемногу каждый день, чтоб поддерживать чрез то молитвенное настроение. Возьмите у них тоже Псалтирик св. Ефрема, где собраны его молитвенные к Богу вопли. Перечитывайте чаще книгу: Что есть духовная жизнь? – и главы о молитве в книге Невидимая брань… Добротолюбие русское. Это мною составленные книги, но в них моего ничего нет: всё отеческое. Только книга: Что есть духовная жизнь? вся моя, но учение в ней не моё, мои только слова, а в других поименованных здесь книгах и слова не мои: всё отеческое. Кто желает навыкнуть молитве, тому надо читать только о молитве.

С ***цами лучше разойтись совсем: к ним не для чего ездить; и отвечать на их вопросы не отвечайте, и писем не пересылайте. О конце языка и губах они писали ко мне, и я писал им то же, что и Вам. Поэтому они спрашивают Вас, не пишет ли кто ко мне из Вашей обители, и под людьми с высшим образованием, кои, по их мнению, не способны следовать преданиям, они разумеют меня… Я держусь преданий древнеотеческих, а новоизобретённых приёмов не могу принимать.

О полунощнице после всенощной в уставе надо смотреть. – Я думаю, что лучше прочитывать её с сердечным вниманием… Вместо кафизмы можно поклоны с молитвою Иисусовою – сотню. Спасайтесь!

17 июня 1888 года.

Ваш доброхот

Милость Божия буди с Вами!

Смиренные чувства Ваши, что, столько проживши на свете и в монастыре, никаких успехов не видите, будто не начинали, – благословенны, и всегда будьте в них, и как проснётесь, первое слово Ваше к Богу да будет: дай мне, Господи, положить начало благое!

Так говорится впрочем обще о всём, но надо присмотреться, чего именно не достает, и это постараться приобрести.

Вы ведь не вор, не разбойник, не пьяница, не блудник, не драчун… и обще – поведение Ваше хорошо. Чего же недостает? И от чего совесть непокойна и недовольна? Тут же сами отвечаете: оттого, что Бога не помню. Это правда: без памяти Божией, без страха Божия, без чувства к Богу сделать душу довольною нельзя. Если так, то об этом теперь и заботу всю надо иметь. Молитва, о коей всё толкуем, и есть прямой к сему путь. Вы трудитесь в сем. Да благословит Господь труд Ваш.

Мысль, будто заниматься молитвою Вам ещё не время, – не верна. Все должны молиться сердцем и умом. Всякая другая молитва не молитва. Извольте же трудиться, не лениться.

Есть у Вас Симеон – Новый Богослов? – Возьмите и читайте его снова, если читали. Если нет, купите у афонцев и читайте, хоть первый том. Он очень научает страху Божию.

Письма ***цев пришлите. Мне желательно знать, как они мудрствуют о молитве.

Спрашиваете, молиться ли за иноверцев? За самоубийц?.. Делайте, как Церковь велит. Так и тем, кои просят о сем, отвечайте.

Благослови Вас, Господи!

22 августа 1888 года.

Ваш доброхот

(Вопрос. Скажите мне, Господа ради, так ли я продолжаю молитву: находясь в церкви, келье или где случится, я стараюсь собрать свои чувства и представить пред собою Господа необразно. При этом уста мои смыкаются, язык остается без движения, и только умом и сердцем говорю молитву; тогда-то все телесные члены мои приходят в строй, чувство благоговеинства к Господу овладевает мною, и ясно зрю своё ничтожество?!)

Милость Божия буди с Вами!

Задолжал я Вам ответами. Прошу извинения. Берусь исправить сие упущение.

Не помню, ответил ли я Вам на письмо, где поминаете о старце обители П… – Но напишу на него ответ. Пусть и повторение будет. Письмо от 9 августа. Сначала Вы изображаете, как умно молитесь и с какими чувствами, и спрашиваете: можно ли так? – Отвечаю: можно. Благослови, Господи, всегда так молиться, если помните, что писали. Потом прибавляете: «скорблю, что редко молюсь такою молитвою… молитва отходит, и опять рассеиваюсь»… Скорбеть об этом очень надо. Но винить никого стороннего не следует: своя вина. Чтоб утвердиться в такой молитве, во-первых, молите Господа, всякого добра дарователя, да даст Вам так молиться, и, во-вторых, чаще приступайте к такой молитве. Придёт навык, по благодати Божией. Рассеиваюсь… Кто виноват? – Не рассеивайтесь. И как только заметите, что мысли пошли блуждать, тотчас опять ворочайте их. Привыкайте быть в памяти Божией и памяти смертной. Будет сокрушение, и не даст мыслям рассеиваться. Вслед за сим спрашиваете: «продолжать ли такую молитву, или умом сходить в сердце?» – А это, что сказали Вы, где же бывает? Сему негде быть, как внутри. Стоите пред Господом, без образов, в присутствии Господа… и испытываете добрые чувства. Чего же ещё? Тут всё. Разве только Вы в голове производите сие?!! – Нет, в сердце надо стоять. Но сердца не помнить, а только Господа зреть. – Всё так выразить можно: «стоять в сердце умом пред Господом и молиться».

Вопрос: когда я стою в сердце, нужно ли там изображать какие-либо образы: Троицу или что другое? – решается сам собою. Если стоите пред Господом без образа Его, то какие ещё образы тут уместны? – Им и появиться нельзя: Бог-Троица не имеет образа. Представлять Её образно нельзя и не следует. Господь Спаситель по воплощённому домостроительству имеет образ человеческий; но Ему надо предстоять без образа, в одном сознании Его присутствия.

Монах из обители П… хорошо делает, что трудится в молитве Иисусовой. Но не забывает ли он, что дело не в словах и не в количестве молитв Иисусовых, а в навыке быть всегда в памяти о Господе. Количество хорошо выдерживать, чтоб не разлениться, но главное, чтоб при сем мысли и чувства были святые. Плод молитвы главный не теплота и сладость, а страх Божий и сокрушение. Их постоянно надо возгревать и с ними жить, и ими дышать.

Монах сей Святую Троицу зрит образно в сердце. – Святая Троица-Бог невидим, сокровенен есть и образа не имеет. Надо стоять в сознании вездеприсутсвия Божия, а образов строить не должно. Он говорит, что мысль о сем нашёл у отцов. Спросите его: у каких? Я не помню, чтоб кто из них поминал о сем. Те, которые о духовных делах строят свои мысли, чтоб дать им всё, ссылаются на отцов. Без проверки нельзя принимать таких слов за истину.

Брат сей сказал, что даже не понимает, что это за благоговеинство и страх Божий. Это очень дурно. Пред Царём кто может стоять без страха?! Не тем ли паче пред Богом?! – В Киеве, в Лавре был брат, который говаривал: «смотрите, с Богом-то не станьте за панибрата». Уж не эта ли беда у брата того? Не дивно, когда у него плод молитвы определяется только теплотою и сладостью. Это – сластолюбие духовное. Главное – страх Божий и дух сокрушен… теплота и сладость хороши в деле духовном; но не ими надо определять цену деланий духовных.

Вы говорите, что иногда забываете счёт молитв по чёткам. Беда не велика. Когда есть припадания к Господу, яко присущему, со страхом и упованием, это лучше всякого выполнения числа молитв.

Можно ли Вам исполнять иногда правило св. Пахомия молитвенное? – И очень можно. Сказать Вам ещё что полезное, как просите, не имею. «Ищите всегда быть с Господом, и обрящете».

Письмо от 9 сентября опять говорит о П… брате, в сердце образно зрящем Святую Троицу. – Приведены доказательства его от отцов. Первое из аввы Дорофея Русского. Это не отец, и книга его запрещена. Она содержит много назидательного, но имеет и неодобрительные мысли, в числе коих и то, что Святая Троица не вдруг вселяется в человека, а по годам: в первый год вселяется Дух Святой, во второй – Сын Божий, в третий – Бог Отец. Есть и ещё что-то. Под конец книги перечисляет чёрные дни, что есть пустое суеверие… Но он не говорит об образе Пресвятой Троицы, а только, что лица Святой Троицы вселяются одно за другим, через год. Грех его состоит в том, что он разделяет лица Святой Троицы, а они исповедуются нераздельными. – Тоже и у Варсонофия, ответ 121-й, не говорится об образе, а только, что в чистое сердце вселяется Отец, Сын и Дух Святой нераздельно. – Выходит, что брат твой своё мудрование ничем не доказывает, а самовольно так воображает. Напомните ему, что он Бога прогневает.

Тетрадь об умном делании ***ских хитрецов прочитал. Эта лучше первой, прежней. Но есть много неточностей в словах… Потому лучше не читайте её. О молитве читайте сборник О трезвении и молитве: там собрано всё, что отцы о сем говорили. Не худо просматривать и те главы в книге о духовной брани, кои говорят о молитве…

И сего много довольно. – Лучше трудиться в делании молитвы, нежели мудрствовать о ней и читать мудрования. Дело очень просто…

Благослови Вас, Господи!

2 октября 1888 года.

Ваш доброхот

(Вопрос. До сих пор выражение отцов, что умом надо стоять в сердце, я понимал в том смысле, что при молитве нужно помнить об одном только сердце, и недоумевал: какой такой внешний предмет необходимо дать при этом уму. Теперь же я объясняю это себе вот как: когда я стою умом пред Господом, вне всяких образов, а только в сознании Его присутствия, тогда ум мой бывает в сердце. – И вот, когда я обращаю всё внимание на то, чтобы быть в чувстве вездеприсутствия Божия, и, углубившись в смысл изречений Давида: Камо пойду от Духа Твоего и от лица Твоего камо бежу?.. (Пс. 138: 7) и предзрех Господа предо мною выну (Пс. 15: 8) – умно предстоять Ему, я ощущаю какую-то особенную живость духа, в противность той мёртвости, которая мною обладала когда я старался помнить об одном сердце и привести ум в такое положение, чтобы он был, по выражению отцов, выше или над сердцем, думая, что в этом только и состоит настоящая молитва… Прошу Вас, поясните мне правильны ли мои понятия, и так ли я молюсь?)

Милость Божия буди с Вами!

С праздником поздравляю. Да исполнит Господь душу Вашу всякими утешениями духовными.

Всё, что писали Вы об образе, коим стараетесь молиться, хорошо. Трудитесь так и впредь.

Храните память Божию и память смертную. От них страх Божий будет в силе. От страха – внимание к себе и всем делам своим, мыслям и чувствам. От сего – трезвенная благоговейная жизнь. От сей – страстей подавление. От сего – чистота. От чистоты – с Богом пребывание, не мыслями только, но и чувством.

Трудитесь. Труд всё преодолевает с Божией помощью.

Когда исполняете правило св. Пахомия, то дома только это делайте, а в церкви идёт уже правило, т. е. служба. И со своим туда примешиваться не след. В церкви внимайте тому, что читается и поётся, и сообразные с тем держите мысли и чувства. Когда неразборчиво читают, свою молитву говорите Господу или только мысленно с благоговением возноситесь к Нему, с поклонами. Старайтесь за всякою службою довесть сердце до разогрения, и по выходе из церкви блюсти его.

Всё сие Вы уже делаете. Я только напоминаю, утверждая, что так и должно.

Вы поминаете про поклоны. Поклоны надо класть. Ими подогревать надо сердце, когда оно станет охладевать.

Поклоны – телесная работа. С ними надо соединять мысль о Боге и чувство к Нему.

Образ воздержания, какой имеете, когда готовитесь к службе, не худ. Но не забывайте при сем паче душу приготовить: вера, страх Божий, дух сокрушен, предание себя Господу и от Него чаяние помощи на дело сие… – сим украситься подобает.

Поминаете про леность. Где есть ревность о спасении и страх Божий, там нельзя быть лености: места ей нет. Скажите, кто видит, что в хате пожар, тот будет лежать, развалившись на печи?!.. Так и тот, кто страх Божий и страх смерти имеет, не может лениться в беспечности. Этим и прогоняйте леность.

Св. Церковь не знает иноверцев и не поминает их, но пока они живы, молится обще об обращении их. У иноверцев свои поминатели есть. Туда пусть обращается хотящий их поминать. Частные лица – родные, приятели – могут у себя молиться о них, творя это как дело любви, и опираясь на что-либо достойное в поминаемых.

***цы пошли неправою дорогою, и слушать никого не хотят, а свои мудрствования хотят навязать, как отеческое предание. Их предать лучше Божию милосердию.

Господь да управит путь Ваш!

27 декабря 1888 года.

Ваш доброхот

Милость Божия буди с Вами, достопочтеннейший о. Герман!

Не успел ответить я на первое письмо, се и второе…

Благодарствую за память, и готов бы ответить Вам, но времени не имею. Столько собралось дел! Между тем к Вам писать надо все важные рассуждения…

Подождите немного, пока опростаюсь. Тогда и начнём наши рассуждения.

Я могу работать только утром. Вечером моя голова гожа только на таракание о чём простом.

Благослови Вас, Господи!

17 марта 1889 года.

Ваш доброхот

Милость Божия буди с Вами, достопочтеннейший о. Герман!

Я не писал к Вам, потому, что спешил окончить Добротолюбие, а по окончании его отдыхаю.

Вопросы Ваши, оставленные нерешёнными, извольте повторить. А вновь предложенный решаю так.

Ничто не мешает иметь брата, и с ним держать откровение помыслов. Исповедь же надо держать по монастырскому порядку. По временам, впрочем, можно исповедаться, у кого угодно.

Благослови Вас, Господи!

Спасайтесь!

14 июня 1889 года.

Ваш доброхот

Милость Божия буди с Вами!

Молитва духовная не зависит от телесного какого-либо напряжения, как например, натиска вниманием к сердцу или стеснения дыхания и подобное. Она творится умным путём. Начинать её надо поставлением себя в присутствие Господа, и затем, предав всего себя Господу, и верою и упованием воодушевясь, обращать к Нему молитву свою просто, по-детски. Чувства при сем, какие Бог по шлёт, теми и довольствоваться. Дело духовное не в восторгах: самое лучшее его проявление есть дух сокрушен, сердце сокрушенно и смиренно. Как Вы написали, что когда представляете присущим Господа, то лучше бывает, так всегда и делайте.

Что Вы исповедали послушников, в этом нет ничего грешного. В грамоте иереям, по посвящении их, означается, что ему даётся власть исповедовать и разрешать кающихся, как всё другое церковное совершать. Сия власть и вам дана в самом посвящении. Но употребление её в монастыре подлежит монастырским уставам. В нашем монастыре кто у кого хочет исповедуется, хотя духовник есть определённый. Не лучше ли потихоньку спросить настоятеля?

Благослови Вас, Господи!

Спасайтесь!

7 июля 1889 года.

Ваш доброхот

(Вопрос. Когда мысленно прохожу Символ Веры, то в уме нехотя рисуются образы, и так как при всем моём старании не могу освободиться от них, то смущаюсь и боюсь, не дойду ли я таким образом до прелести? Как понять всё то, что написано о молитве у Симеона Нового Богослова в словах 8-м и 9-м?)

Милость Божия буди с Вами!

Целый месяц всё собирался писать, и насилу собрался.

Боитесь образов? Бояться образов надо не всяких, а только мечтательных и притом таких, кои к Божескому существу относятся, которое невидимо и чуждо всякой образности. Всё же относящееся к тварям – образно и может быть воображаемо. И Господа Спасителя, по человеческому Его домостроительству, воображать можно. Ещё надо во время молитвы не держать в уме образов, а, представ умно Богу невидимому, изрекать к Нему благоговейное слово. Сего надо искать и обретётся.

По Псалтири следованной можно службу править, и когда служить треба. И сократить можно, положив, например, вместо кафизм класть поклоны, как означено в той же Псалтири. Можно и все службы отправить поклонами, как опять указано в той же Псалтири… Там означены две меры: для мирян и ленивых монахов и для монахов усердных. Если последняя мера покажется слишком великою, можно взять середину между ею и первою. Не надо поблажать лености. Молитва усердна никогда не бывает длинна, т. е. не кажется длинною.

Умом в сердце проходить молитву Иисусову, без движения языка, можно. Это лучше язычной молитвы. Язычная пусть бывает в пособие умной… Иногда язычная молитва требуется для твёрдости умной.

Когда после молитвы со вниманием и чувством ум отходит от молитвы и развлекается, надо возвращать его на своё место, а себя побранить, сокрушиться пред Господом и опять молиться со вниманием и чувством. Хорошая молитва всегда есть милость Божия и дар благодати… Не трубить и Господа благодарить надо.

Что написано у св. Симеона Нового Богослова о неисправной молитве, то совершенно верно… Как быть? – Надо исправно молиться, отгоняя невнимание, равнодушие и беспечность: ибо это в руках наших.

Ищите и обрящете.

Спасайтесь!

1 сентября 1889 года.

Милость Божия буди с Вами!

Полюбились Вам поклоны… И добре. Но не забывайте, что под поклонами должна идти молитва от сердца, – от сердца славословить Бога, от сердца благодарить, от сердца просить, своим ли словом, – что лучше, – или заученным, только чтоб всюду было сердце…

Если хотите, чтобы Псалмы не развлекали, прочитайте толкование их и уясните смысл их… Потом, никогда много не читайте… и читайте неспешно, вдумываясь в каждое слово. Когда разогреется от сего сердце, можно оставить Псалмы… Помните сказание о некоем старце, что он только одну славу прочитывал, а потом уходил в сердце и созерцание… и так молился.

О поклонах, – поясные ли класть или земные, – что толковать? Но – так хорошо, как Вы делаете: десять поясных и один земной… Можно свободно класть: когда в пояс, когда до земли.

Поклоны поклонами, а главное – жизнь исправная. Исправная жизнь идёт со страхом и трепетом, от памяти Божией не отходящей и всякий шаг сопровождающей. Отсюда трезвенность. Но вперёд всего – ревность о спасении, сильная и безжалостная.

Четвёртый том Добротолюбия весь обращён к киновитам, и там не толкуется о молитве. Том пятый – о безмолвниках более, и там – о молитве. Но во всём Добротолюбии никаких моих пояснений нет, всё – отеческие писания.

Мне думается, что Вам не следует отталкивать брата из учёных. Но что знаете, то сказывайте ему в простоте, а чего не знаете, о том говорите: не знаю. Будет ли что из этого, или не будет, это можно не иметь во внимании. Пост – спасительное дело, и служение литургий – благотворно. Что скажут про N…, если ничего не выйдет или выйдет худое… N за это не ответчик. Как Бог благословит. Бог любит тружеников, только б они смиренны были и о себе много не думали. Истинно доброго ничего не можем мы делать без Господа и благодати Его.

Вопрос монахини о N[3] решён первыми словами: «молиться иногда словами, иногда умом».

Только пояснить надо, что и умом нельзя молиться без слов, только слова сии не слышатся, а там внутри, в сердце, мысленно произносятся. Сказать это лучше так: молись иногда словами звучными, а иногда беззвучными, неслышными. Заботиться надо только о том, чтоб и звучная и беззвучная молитва исходила из сердца.

Прочее, тут прибавленное, прибаутки, именно: «закрыть глаза, сжав уста и зубы, выговаривай слова молитвы не касаясь языком зубов… придерживай дыхание… чрез ноздренное дыхание это ещё лучше»… Сии и подобные приложения никуда не гожи… Когда из сердца молитва, тогда всё забывается. А неопытные прочитают это, и станут так делать и верить, что это-то и есть настоящая молитва.

Вопрос верно относился к молитве Иисусовой. Сколько нагородили прибауток к святой сей молитве?! А дело просто: веруешь ли, что Господь Иисус Христос есть единый Спаситель твой? – Если веруешь, взывай к Нему: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя. А мудрецы мудрёные про веру забыли, а всё внимание остановили на словах; тут у них пошли сказки и про язык, и про губы, и про дыхание, и про голову с бородою, и про сидение.

Не молитва одна нужна, но и ревность о спасении сильная… Когда есть сия ревность, она уж научит, как быть. И совесть чистою блюсти надо: это – главное…

Благослови Вас, Господи!

Спасайтесь!

15 октября 1889 года.

Ваш доброхот

Милость Божия буди с Вами!

Ходил к Вам брат на совет и с ним что-то сделалось недоброе. Вы отослали его к о. N, и от того он получил пользу. Если тот полезнее, и пусть к тому ходит.

Другой брат такой же всё ещё к Вам ходит и не отходит. – И пусть ходит. И говорите ему всегда полезное со смирением и любовию. А потом, когда уйдёт, станьте и помолитесь о нём потеплее.

Поминайте слово апостола: если и впадёт человек в какое согрешение, вы, духовные, исправляйте такового в духе кротости (Гал. 6: 1).

Вы загадываете бросить старчество. О. N хорошо сказал Вам – не отсылать никого от себя. Хорошо, что приходят и каются. И не отсылайте никого, хоть бы семьдесят раз седмерицею, кто приходил и каялся всё в том же грехе. Всех принимайте радушно, отечески, как отец в притче. Не хмурьтесь, не принимайте строгой речи, жалейте и сокрушайтесь вместе с ними. Не укоряйте и не осуждайте, а считайте их больными и насилуемыми врагом. Воодушевляйте их на борьбу обещанием помилования и избавления от страсти, если строго станут держать себя и употреблять средства, какие Вы предлагаете. Против страсти похотной – пост и молитва, и неотступная память Божия со страхом, что стрела правды Божией может поразить при самом деле греховном, и подобное. Хорош труд телесный до утомления… Но главное – твёрдая решимость противостоять греховным позывам.

Пословица есть: взялся за гуж, не говори, что не дюж. – И несите сию братнюю тяготу, не пятясь назад.

Читать ли писания преосвященного Игнатия? – Читайте… Только статью о смерти не читайте, и то не всю, а только несколько листов, кажется, в начале, где он говорит, что душа и ангел телесны, и доказывает. Эти листы вырвать лучше из книги. Вся статья очень назидательна, а эти листки портят её. Враг его подзадорил. Можно думать (и я так думаю), что душа и ангел – духовны по естеству, но облечены тонким эфирным телом, а чтобы они по естеству были тело, так думать нельзя.

Про уроки о. N, что я назвал прибаутками, – они значатся в Вашем клочке, – вот: закрывать глаза, прижимать уста и губы, выговаривать слова молитвы, не касаясь зубов, придерживать дыхание, ноздренное дыхание выше; кто сильнее, пусть выговаривает слова молитвы сильнее, чтобы сердце чувствовало.

Благослови Вас, Господи!

27 ноября 1889 года.

Ваш доброхот

Милость Божия буди с Вами!

Примите и от меня поздравление и с праздниками, и с новым годом. Да будет всё Вам во спасение.

Что писано было об о. N со слов чужих, то полагаю лучше предать забвению. Передававшая приплела тут нечто и от себя, а отделить это от слов о. N невозможно. Ныне с молитвою Иисусовою не знаю как обращаются. Сколько напридумали прибауток! А о существе дела совсем забывают. Оттого выходит, что одни только на словах и останавливаются, твердят: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, но без всякой мысли и чувства. Я называю их шёпотниками, или шептунами. Другие останавливаются на ноздренном дыхании и сопят. Это сопуны. Показались ещё какие-то такие, которые, будто не имея сил остановить внутреннего движения, начинают кричать: Иисусе… Иисусе… Ии… Ии… Это кликуши.

А дело молитвы сей просто: стань умом в сердце пред лицем Господа и взывай: Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, или только: Господи помилуй… милостивый Господи, помилуй мя, грешного… или другими какими словами. Сила совсем не в словах, а в мыслях и чувствах… На этом и стойте, и все прибаутки отвергайте, и сами и других тому учите.

Что Вы освободились, хоть не совсем, от докук, – милость Божия. Пользуйтесь ею и пекитесь своё внутреннее благоустроить, ходить непрестанно в памяти Божией и памяти смертной и тем возбуждать помысл бодренный и ревнивый о спасении.

Прошу вымолить у Господа и для меня сие благо.

Благослови Вас, Господи!

Спасайтесь!

3 января 1890 года.

Ваш доброхот

Милость Божия буди с Вами!

О молитве я говорил то, что говорил, потому что из молитвы Иисусовой не знаю что сделали. Думают, что как только стал кто творить сию молитву, то этим одним уже всё сделал. Молитва сия стала у них как заговор какой: твори её, приложив к сему и те телесные положения, о коих инде говорится, и всё получишь. Вот и мурлычут, а сердце остается пусто, и мысли бродят, даже и срамные движения приходят, а им ничего, будто всё такое в порядке вещей.

У иных приходит при этом малая теплота, и они кричат: вот благодать, вот благодать! И не вспомнят, что говорят опытные: смотри, придёт лёгкая теплота, не дивись, это от естества, а не от благодати.

Чего ищут молитвою Иисусовою? – Того, чтоб канул в сердце благодатный огонь, и началась непрестанная молитва, чем и определяется благодатное состояние. Ведать подобает, что молитва Иисусова, когда искра Божия падёт в сердце, раздувает её в пламень; а сама не даёт сей искры, а только способствует к приятию её.

Чем способствует? Тем, что собирает мысли воедино и даёт душе возможность стоять пред Господом и ходить в присутствии Его.

Главное – стояние и хождение пред Богом с вопиянием к Нему из сердца. Так делал Максим Капсокаливит… Так пусть делают и все, ищущие благодатного огня, а о словах и положениях тела не заботятся. Бог смотрит на сердце.

Я против того говорю, что иные совсем забывают о вопиянии из сердца… Вся забота у них о словах и положении тела, и отчитав в сем положении известное число молитв Иисусовых, с поклонами, опочивают на сем, с неким самомнением и осуждением ходящих в церковь на общую уставную молитву. Иные весь век так проживают, и пусты бывают от благодати.

Если б кто спросил меня, как мне справлять дело молитвенное, я сказал бы ему: привыкай ходить в присутствии Божием или храни память Божию и благоговеинствуй; для поддержания сей памяти избери несколько коротеньких молитовок или прямо возьми двадцать четыре молитовки Златоустовы и часто повторяй их с соответственными мыслями и чувствами. По мере навыка будет просветляться голова памятию Божиею и согреваться сердце. В сем положении уканет наконец в сердце искра Божия – луч благодати. Его ничем не произведёшь, он исходит прямо от Бога… Тогда можешь остаться с одною Иисусовою молитвою и ею раздувать молитвенную искру в пламень.

Таков прямой путь.

Что касается до о. N, ничего не умею сказать Вам. Управляйтесь с ним, как Вас Бог вразумит.

Благослови Вас, Господи!

Спасайтесь!

26 февраля 1890 года.

Ваш доброхот

Милость Божия буди с Вами, достопочтеннейший о. Герман!

Всё, что Вы писали в последнем письме (18 февраля), добре написано. Молитва Иисусова, с верою в простоте сердца творимая, всегда душеспасительна. Вредным может оказаться художество, какое с нею соединяют. От этого остерегать надо… Можно не вдруг на молитву сию налегать, а сначала всякий пусть навыкает молиться от сердца положенными молитвами и молитвами в церкви. Потом, когда заметите, что кто начинает углубляться в молитву, можете предложить ему творить молитву Иисусову непрестанно, и при сем блюсти память Божию со страхом и благоговением.

Молитва – первое дело. Главное, что ищется молитвою, есть получение того огонька, который дан был Максиму Капсокаливиту… Сей огонёк никаким художеством не привлекается, а подаётся свободно благодатию Божиею. Для чего требуется труд молитвенный, как пишет св. Макарий… Хочешь стяжать молитву, – говорит он, – трудись в молитве… Бог, видя как ты усердно ищешь молитвы, даст молитву (Слово 1, гл. 13). Это путь Максима… Два года бился он от сердца, ища молитвы, – и получил дар молитвенный… Сие преподавайте всем…. Но прибавляйте, что дом молитвы – чистое сердце, и совесть спокойная и ревнование о всякой добродетели и засеменение их в сердце.

Не смущайтесь, что Вас укоряют. За это Бог даст силу Вашим урокам. Только смиряйтесь, и в простоте сердца всё творите.

Старец или брат, который говорил Вам: утренних и вечерних молитв довольно. Разумеется это для келейного правила, с быванием на всех службах. – Конечно, довольно. Только надобно, чтоб и церковные и домашние молитвы совершаемы были со вниманием и от сердца. Промежутки же все наполнять надо памятию о Боге – со страхом и сокрушением сердца.

Но при всём сем помнить следует, или иметь в виду, последнюю цель – получение того огонька, который дан был Максиму Капсокаливиту…

Открывать помыслы, как Вы знаете по опыту, весьма благотворно. – Читать книги тоже хорошо; и это может при случае подать вразумление. Но там пишутся общие указания, а на частные случаи лучше искать пояснение у живого знатока дела… Пристращаться к чтению дурно. Это не ведёт к добру и восстановляет некую стену между сердцем и Богом. Развивается при сем любопытство и совопросничество пагубное.

Сумасшествие от молитвы Иисусовой может произойти тогда, когда творя сию молитву, не отстают от каких-либо грехов и привычек грешных, кои осуждает совесть. При сем внутри происходит глубокий разлад, прогоняющий всякую мирность сердца… Отсюда помутиться может голова, и понятия прийти в смятение и запутанность.

Мужайтесь и ведите своё дело со страхом и крепким упованием на помощь Божию, всегда готовую. Когда приходят к Вам, нельзя же выгонять их палкою вон. Не за худом и не с худом приходят. Отказать им в слове, когда знаете, что сказать, так же худо, как не подать милостыню, когда есть из чего.

Благослови Вас, Господи!

Спасайтесь!

С душеспасительным Постом и забыл Вас поздравить. Поздравляю и желаю Вам провести его весь достодолжно, чтоб и Светлое Воскресение встретить радостнее.

4 марта 1890 года.

Ваш доброхот

Милость Божия буди с Вами! Христос Воскресе!

Запоздал я ответом Вам: прошу извинить.

Первое Ваше слово об огоньке… что это такое? – Отвечаю. – Когда Бог даст, тогда узнаете. Не вкусивши сладости мёда, нельзя познать, что это за сладость. Так и тут! Обнаруживается сие постоянным чувством к Богу.

Зажигательным стеклом Вы хорошо объяснили, как зажигается внутренний огнь. Так и делайте. Как стоять пред Господом умом и сердцем? – Как стоят пред Государем, так и здесь надо. У Пророка говорится: предзрех Господа предо мною выну, яко одесную мене есть (Пс. 15: 8) и прочее. В настоящем виде является сие предзрение уже по приятии огня. Дара сего просить не противно Богу. Что у иных дело сие оканчивалось худо, не благодать виновна, а тот, кто получил и не сохранил.

О деньгах. Когда есть своя потреба, удовлетворите её, а остальное раздайте бедным, и оставайтесь ни с чем. Главное – не полагать надежды в деньгах. Монастыри проживут, а бедным тяжело бывает.

Спрашиваете: «не то ли огонёк, когда стоишь на молитве с благоговением и чувством своего ничтожества?» – Это связано с огоньком; но при нём оно неотходно. Огонёк приходит без усмотрения. И всегда чрез Таинства Исповеди и Святого Причастия.

Что у ***цев, то нас не касается. Помоги им Господи не соступить с правого пути. – О. N сам не может писать. Пишет X. Он описывал мне образ художественного делания молитвы – никуда не гожий. Художество в молитве последнее дело, а у них оно первое… И слушать не хотят. Пишет, что так учат отцы… а у того не говорится… всё ихнее изобретение, и, кажется, этого X. У него душок недобрый. Спаси его, Господи, и благоустрой. Лучше молиться о них, а не осуждать их. Бог да благоустроит их.

Художественный образ делания молитвы изображается у отцов как внешнее пособие и подчиняется внутреннему деланию. А ныне большею частию усваивают только внешнюю сторону, не радея о внутренней. Чуть-чуть явится какое тёплое движение в сердце, они решают: вот дал Бог… и предаются мечтаниям о себе. Затем осуждают всех, не держащих художественного образа молитвы, и не только это, но и церковные молитвословия, и тех, кои строго держатся его, стараясь не опускать. – От сего у них преуспеяние внутренней молитвы прекращается и они остаются с одним внешним деланием. И духовная жизнь престаёт.

Извольте более пещись о внутренней молитве, отвлекая внимание от внешнего…

Труд молитвенный приводит к получению дара молитвы.

Спасайтесь!

6 мая 1890 года.

Ваш доброхот

Милость Божия буди с Вами!

Всё Вами сказанное и делаемое относительно ходящих к Вам на совет совершенно правильно. И прибавить к тому нечего. Написано: ведущему убо добро творити, и не творящему, грех ему есть (Иак. 4: 17). – Добро ли – дать совет потребный, когда знаешь, что требуется? Конечно, – добро. Следовательно и надо так действовать.

При постриге бывают поручители. Вот они и старцы для постригаемых. Очень жаль, что у нас в монастырях не введено как уставное дело… такое руководство, чтоб было старчество и открыванье помыслов с вопрошанием. – Это враг злодействует: ибо вопрошание и совет, и открытие помыслов врагу страшны. Впрочем, хоть это не введено форменно, а на деле везде есть и ведётся. Мало-мало нужда, сейчас и идут нуждающиеся к тем, от коих чают получить удовлетворение.

N послушник пусть терпит, а то привыкнет шататься и толку никакого не выйдет. Я в монастырские дела не вмешиваюсь. О. архимандрит ведёт дела по своему разумению. Он – мудрый управитель.

Благослови Вас Господи всяким благословением.

Для руководства держите всегда под руками книгу Варсонофия и Иоанна[4], Лествицу, писания аввы Дорофея. Там много случаев разрешается… По ним и другие можно решать.

13 июня 1890 года.

Ваш доброхот

Милость Божия буди с Вами, достопочтеннейший о. Герман!

На два письма не отвечал я Вам по лености. Прошу извинить и не бранить.

В первом письме пишете о молитве хорошо, – именно, что приёмы при молитве, как держать внимание и какое давать положение телу и некоторым членам его, не существенное дело в молитве… а как кому лучше, так пусть и держит себя.

О молитве главная забота, чтоб она шла из сердца. Настоящая сердечная молитва – дар благодати, подаемый чрез Таинства Исповеди или Причащения. И по послании такого дара, подогревается он теми же таинствами. Отличительная черта сего дара – непрерывность молитвы, которая выражается чувством к Богу, иногда при словах молитвенных, а иногда без слов.

Что даёт благодать, того свой труд никак не может дать. Он только приготовляет к принятию дара, и, по получении его, подогревает его – вместе с таинствами.

У св. отцов было законом: нудить себя на молитву – дома, в церкви и за делами, и на прогулках, и во время свободное от всего. Вот и всё, что нужно знать о молитве.

Молодым, новоначальным, должно ли умную назначать молитву? – Молитва без умного и сердечного к Богу обращения – не молитва. Это надо растолковать новоначальному. Молитву же пусть совершает по молитвеннику, всячески стараясь, чтоб со словами шли мысли и чувства. Сим трудом новичок приучится к молитвенным оборотам речи… а потом и сам своей речью станет совершать молитву, когда она подвигнется от сердца. А без молитвенника оставлять новоначального никак не следует… исключая тот случай, если он прежде своего новоначалия ознакомился с умною к Богу молитвою.

Во втором письме – больше о некоем брате молодом… и падающем. Делайте по указанию Господа: прощая и разрешая семьдесят раз седмерицею. Не Господь ли говорит: грядущаго ко Мне не изжену? (Ин. 6: 37) Потому, всякого приходящего с покаянием принимайте… утешьте, воодушевите… и епитимию налагайте – небольшую, по силам… частые, хоть немногочисленные, поклоны… с молитвою мытаревою: Боже, милостив мне буди, падшему! Милостивый Господи, помилуй мя, падшего.

Благослови Вас, Господи!

Спасайтесь!

10 сентября 1890 года.

Ваш доброхот

Е. Феофан

И забыл о духовничестве. Коли Вам лучше, что оно миновало Вас, то и думать о нём нечего. Господь знает, что творит.

Милость Божия буди с Вами!

Благослови Вас Господи добре направить такого сынка, как о. N… Дело спасения одно для всех: искреннее покаяние и решимость, крепкая, как смерть, ходить прочее право, и в мыслях, и в чувствах, и в делах…

Господь да управит путь его! Дайте ему прочитать книжки Путь ко спасению, и Что есть духовная жизнь.

Как Вы решаетесь приготовляться к молитвословию, это есть настоящее дело. Есть три слова о молитве – у афонцев. Там, между прочим, и о том есть речь, что Вы себе придумали. Выучите на память двадцать четыре молитовки св. Златоуста… И ими можете начинать молитвословие. И так в продолжение дня часто повторять их. Они всё должное содержат. Чрез них удобнее переходить к непрестанной молитве с молитвою Иисусовою. Особенно начинающим это пригоже. – Всё дело в том, чтоб навыкнуть внимание держать всегда на Господе Вездесущем и Всевидящем, и всем спастись желающим и готовым способствовать тому.

Этот навык не даст скорбеть, – внутренняя ли или внешняя скорбь беспокоит, – ибо он доставляет душе полное удовлетворение, которое, насыщая душу, не даст места никакому чувству скудости и недостаточества, повергая себя и всё своё в руки Господа и порождая чувство Его непрестанного заступления и помощи.

Вы – духовник. Купите нож острый-острый, положите его у себя пред глазами и почаще посматривайте на него, приводя всегда на память закон, по коему духовнику положено отсекать язык, если он откроет кому исповедуемые ему грехи, или каким-либо намёком даст догадаться о них. Я имею основание думать, духовники исполняют это… Не помнят такие, какое от сего зло, т. е. от того, если распространится мысль, что духовники не скромны: исповеди пойдут неполные, а там и совсем прекратятся.

Благослови Вас, Господи!

Спасайтесь!

5 октября 1890 год.

Ваш доброхот

Милость Божия буди с Вами, достопочтеннейший о. Герман!

Не помню, по какому случаю написал я Вам о молитве для новоначальных. Верно, какие-либо слова письма Вашего подали к тому повод.

Моя мысль такая, что новоначальных прежде надо научить молиться как следует готовыми молитвами, для того чтоб они усвоили себе и мысли, и чувства, и слова молитвенные. Ибо к Богу и слово должно быть обращаемо боголепное. Когда учитель заметит, что они достаточно в этом успели, тогда пусть скажет им, как молиться не чужими, а своими словами, – свои личные потребы духовные к Богу молитвенно вознося, и моля Его милостиву быть к нему и помочь ему. В это же время можно им предложить молиться коротенькими молитовками, указав образец их в двадцати четырёх молитовках св. Златоуста, и разрешив ему набирать и другие подобные молитовки из Псалмов, из молитв церковных, и самому составлять их.

Сими коротенькими молитовками они добре навыкнут держать внимание, не развлекающимся во время молитвы. Тут, наконец, можно им преподать уроки о молитве Иисусовой, не обставляя её никакими внешними приёмами, и одно только внушая: износить сию молитву из сердца.

Молитва из сердца всякая должна исходить, и другая, иная молитва – не молитва. И молитвы по молитвеннику, и молитвы свои, и коротенькие молитовки – все должны идти из сердца к Господу, предзримому пред собою. Тем паче такою должна быть молитва Иисусова.

Я разумею упражнение в молитве келейное. – Церковная молитва пусть течёт по тому, что читается и поётся в церкви. В среду того можно вставлять и свою молитву и молитвы коротенькие, особенно на ектениях или когда не слышится и не разумеется читаемое и поемое.

За сим все ваши вопросы о молитве решайте, как хотите. Требуйте только, чтоб не ленились, и чтоб молитва всегда шла из сердца. Сидеть на молитве никогда не позволяйте. Пусть стоят благоговейно. Сидеть с молитвою Иисусовою – дурной обычай.

С братом, который падает и падает, – а между тем испытывает иногда духовные движения, – управляйтесь как знаете. Молитесь о нём и его заставляйте молиться о себе самом, являя ему иногда милость, иногда строгость.

Книга Варсонофия и Иоанна очень потребна для духовников и руководителей. Читайте и учитесь.

Правду говорит N, что ныне нет настоящих руководителей. – Однако же с одним Писанием и отеческими уроками оставаться не следует. Необходимо вопрошение. Паисий Нямецкий[5] так решил: два или три единомысленных пусть составят союз и друг другом руководят или друг друга вопрошают, ведя жизнь во взаимном послушании, со страхом Божиим и молитвою в умеренной строгости аскетической.

Благослови Вас, Господи!

Спасайтесь!

29 октября 1890 года.

Ваш доброхот

Милость Божия буди с Вами, достопочтеннейший о. Герман!

Вы, я думаю, очень дивитесь, что столько времени нет от меня письма. Причина вот в чём: семь недель хворал от простуды; но тут уж не до переписки. Теперь всё прошло, чуточку осталось хворости.

Пишу Вам, чтоб только сказать об этом, и утолить Ваше беспокойство о неотвечании моём, если только оно есть.

На письма Ваши отвечать не берусь. Надо перечитывать Ваши письма, а это труд тяжёлый, потому что Вы пишете обыкновенно много, почерк же Ваш очень неживописен. Прошу извинить мне сию леность.

Желаю Вам всего хорошего, – и внешно и паче внутренно. Да хранит Господь в Вас доброе настроение монашеское.

Спасайтесь!

14 января 1891 года.

Ваш доброхот

Милость Божия буди с Вами, достопочтеннейший о. Герман!

Поздравляю с Постом! Даруй Вам Господи провести его постнически и духовно, в покаянии и сокрушении.

Мне не противно получать письма от Вас и отвечать Вам, только вопросы Ваши не всегда мне под силу, потому что я не имел никакой практики, а вопросы Ваши все практичные. Вот и в последнем письме спрашиваете о слове чадо при исповеди и о кресте над разрешаемым. – Об этом надо спрашивать духовников старейших и благоговейных, которые много видели и слышали. Скажу, однако же, что думаю: надо действовать так, как показано в чине исповедания, ибо он написан для всех. Если, впрочем, слово чадо иной раз смущает, говорить: раб Божий. Что касается до креста, то его неотложно следует полагать: ибо во имя и в силу его даётся и действенно бывает разрешение.

Вы пишете: «работаю, как новоначальный с послушниками». – Я не понимаю, в чём эта работа? Хорошим же или неодобрительным делом она может быть только от духа, с каким делается. На это и смотрите и соответственно с тем себя держите.

Когда видите, что Вас чернят, принимайте то, как целительные грязи. Вы добре делаете, что не теряете братского расположения к тем, которые прилагают к Вам это врачевание.

Моя хворость почти прошла; осталось немножко головокружения, которое, тоже чаятельно, пройдёт.

Благослови Вас, Господи!

Спасайтесь!

26 февраля 1891 года.

Ваш доброхот

Милость Божия буди с Вами, достопочтеннейший о. Герман!

Благослови Господи Ваше духовничество. Господь возложил на Вас сие иго. Он и силу подаст к понесению его, и мудрость к действованию по нему целесообразно. Если всегда следовало Вам в молитве пребывать, то тем паче теперь.

Души, которые будут приходить к Вам на исповедь, – Бог будет приводить к Вам. В этом смысле и принимайте всех, как Богом посланных, и заботьтесь исполнить то, за чем они посланы.

Посланы же они за чем бывают? За тем, чтоб Вы уврачевали их, – или, вернее, сообщили им Господне врачевание, ибо врач душ – один Господь.

Медикаменты все в духе и сердце Вашем. Господь будет приводить их в движение или изготовлять. Вместо рук, берущих и прилагающих врачевания, у Вас – язык или слова. Апостолов посылая на проповедь, Господь говорил: не пецытеся, како или что возглаголете (Мф. 10: 19). И к Вам это приложимо. Предайте себя Господу и веруйте, что когда нужно будет особенно целительное слово, оно польётся неудержимо и сложится самым целительным образом.

Составьте сами себе молитву или несколько кратких молитовок, в коих выражались бы потребности настоящего Вашего чина, и ими молитесь, почасту повторяя их.

Вы спрашиваете относительно отлучения от Св. Причастия. – Мне думается, что коль скоро исповедывающийся являет сокрушение и полагает нелицемерное намерение воздерживаться от греха, подвергающего сему отлучению, то этого можно не делать, не по поблажке, а из опасения, как бы от сего хуже не было. В первые времена причащались часто… и тогда отлучение длилось недели, месяцы, редко – годы… А теперь причащаются большею частью один раз в год… и отлучение будет длительно. Где возьмёт силы кающийся и ищущий исправления? И будет отлучение – предание его в когти врагу. – Потому полагаю, что лучше ограничиваться наложением епитимий, – только с осмотрительностью и применительно к делу. Опыт научит. Благослови Вас, Господи!

4 апреля 1891 года.

Ваш доброхот

Е. Феофан

Р. S. Ещё не было отослано это письмо, как получаю другое. – Но в ответ на него прибавить нечего. Вы хорошо поступаете в том, в каком смысле принимаете приходящих, и как исповедуете, и епитимии налагаете. Благослови Господи труды Ваши. Молитесь много и усердно, чтоб Господь не оставлял Вас внушением, как поступать с кающимися.

Спасайтесь!

Милость Божия буди с Вами, достопочтеннейший о. Герман!

Пишете, что приобрели книжку: Душа и ангел не тело, а дух. – Добре! Читайте, и другим давайте, или советуйте приобресть. Тут излагается прямая истина; но есть лица, которые держатся противоположной сему лжи, – небезопасной, – ибо если душа тело, то зачем нам воздерживаться от телесного? Яждь, пий и веселися! (Лк. 12: 19)

Но Вы будете неправы, если и о всех сочинениях Преосвященного Игнатия будете думать дурно. В них излагается прямая истина о духовной жизни, и всё словами отцов, хотя не везде указывается, где взяты мысли. Потому его следует читать, не морщась.

Мокрое полотенце класть на грудь… кто-то делает из ныне подвизающихся. И писал ко мне. Это не относится к делу молитвы, а к тем случаям, когда разгорячается кровь сердца при искусственном делании молитвы, чтоб умалить жар крови. Этот жар не духовное явление, а кровяное, и происходит от неумеренного употребления искусственных приёмов при молитве Иисусовой. Кроется при сем и то, что они искусственное делание молитвы Иисусовой почитают главным делом, и кровяную теплоту сердца при сем настоящею духовною молитвою Иисусовою. Кто так думает, тот в прелести.

Что Вас от череды уволили, это значит, что Вы причислены к старцам. Однако же, это не затем делается, чтоб поблажать лежебочеству, а чтоб прилежнее предавались Вы духовным деланиям и умному пред Богом священнодействию в сердце. Ваше жаление, что редко служите, – напрасное; ибо не Вами избрано, и братия напрасно колет Вам глаза, что Вы череды не исправляете. Говорите им: други мои, не моя воля; за то же, что я смиренно покоряюсь распоряжениям отцов наших, укорять меня не следует.

Об уединении лучше не думайте. Если оно нужно для Вас, Бог устроит его для Вас, когда придёт срок. Ему должно предшествовать сильное тяготение внутрь.

Благослови Вас, Господи!

Прошу Ваших молитв.

Спасайтесь!

5 июля 1891 года.

Ваш доброхот

Милость Божия буди с Вами!

Да поможет Вам Бог в Вашем духовничестве!

Как Вы поступаете при исповедании и причащении больных и престарелых богадельников, так и поступайте. Богадельникам же и больным советуйте мысленно от сердца молиться Господу.

Что Вы писали о неких совершателях молитвы Иисусовой, кои кладут руку на стол и под пальцами собирают внимание, то это – неуместные причуды. Причуда и то, что некто пальцами правой руки ударял в ладонь левой, и так собирал ум и молился. Вы предлагаете мне разъяснить дело молитвы… Но тут и разъяснять нечего. Стань умом в сердце пред лицем Господа и взывай к Нему: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго! – Это будет труд молитвенный. Смотря по тому, как кто усердно будет трудиться, Господь, видя труд, даст ему молитву духовную, которая бывает плодом благодати Святого Духа. Вот и всё, что следует говорить и разуметь о молитве Иисусовой. Всё же прочее придумываемое к делу не идёт. Это враг отвлекает от настоящей молитвы.

Старцу, слышащему шум и ощущающему прикосновения… нечего более сказать, кроме того, что Вы говорили: не обращать внимания. Пусть молитву присоединяет всякий раз: Отче наш…; может с верою и запрещение от лица Господа произносить над врагами!

Что лоб у него красный был, это, верно, от того, что он бухает им об пол. Пусть перестанет это делать… Поклоны хорошо класть… Все молитвенники советуют это делать, а бухать об пол нет нужды.

Благослови Вас, Господи!

Спасайтесь!

31 июля 1891 года

Милость Божия буди с Вами!

Спешу Вам писать – по поводу Вашего желания заехать мимоездом в Вышенскую пустынь, где я живу, чтоб поговорить со мною лицом к лицу, – что заехать можете, но поговорить со мною не придётся, потому что я никого не принимаю уже давно-давно. На то, чтобы так поступать, есть у меня большие причины. Высказать их не могу, но должен признаться, что они не аскетического свойства. Это у меня не затвор, а запор. Потому, если другой причины заехать на Вышенскую пустынь не имеете, то и не трудитесь заезжать.

Духовничество Ваше, судя по тому, что Вы пишете, идёт исправно. Господь да поможет Вам и да подаст разум и рассуждение, – молитесь о сем, – и когда приходится действовать, действуйте в молитвенном расположении, не допуская отнюдь своей воли и властности неразборчивой.

Келейные правила, какие даёте новоначальным, хороши. Твердите им больше, чтоб навыкали хранить память Божию и смертную, и ходили в духе сокрушенном и смиренном.

Что всех допускаете к Святым Тайнам, мне думается, не худо… Но требуйте твёрдой решимости – воздерживаться прочее от грехов. Эта решимость есть настоящая сокровищница для Святых и Божественных Тайн. И епитимию налагайте и строго требуйте исполнения… Которые вновь грешат, – журите без гнева, а с сожалением, – и воодушевив, разрешайте… с увеличением епитимии небольшим.

Молитва бывает нерассеянною, когда на сердце есть чувство к Богу. Учите всех возгревать сие чувство – молитвою же, богомыслием, – и благотворениями по силе.

Благослови Вас, Господи!

Спасайтесь!

15 сентября 1891 года

Милость Божия буди с Вами!

Удивило меня Ваше желание иметь что-либо из одежд моих. Если б Вы были враг мне, и я желал бы Вам сделать зло, то ничего не мог бы придумать удобнее, как это. Бесы юлят около меня и часто разживаются то малым, то большим чем. Пошли я Вам одежду, – то, как она знакома им, они тотчас нахлынут к Вам в келью, и не один легион, а счёту нет. Так по сей причине я никак не могу решиться послать Вам, что Вы желаете, потому что я не враг Вам.

Какие это глупые студенты, что верят Л. Толстому, который ни во что не верит. У него нет ни Бога, ни души, и ничего святого. Он пишет глупости только для того, чтобы смутить верующих, и всё криво толкует. – На воинах и войнах часто видимое Бог являл благословение, и в Ветхом и в Новом Завете. А у нас сколько князей прославлены мощами… кои, однако же воевали? В Киево-Печерской Лавре, в пещерах, есть мощи воинов. Воюют по любви к своим, чтоб они не подверглись плену и насилиям вражеским. Что делали французы в России… и как было не воевать с ними?..

Ужели и о поклонении икон колеблется их верование? Уж это ни на что не похоже… К таковым будьте безжалостны. – Не разрешайте, если не обещают изменить свои мысли.

Что на Вас смотрят ошибочно, почитая Вас святым, это не велик для них грех. Но если Вы в самом деле подумаете о себе как о святом, то это дело небезопасное. Извольте с собою рассудить о сем пред лицем Бога… и умудряйтесь смирять помысл свой. Да у Вас есть, впрочем, врачеватели. Это те, которые не хвалят Вас, а порицают. Они воистину омывают Вас… и от того, если хоть слегка подумаете, что Вы состоите во святых.

Да – стоит допытаться, от чего иные сами отлучают себя от Причастия; может быть, совесть после исповеди что-нибудь порассказала им вяжущее их, несмотря на Ваше разрешение.

Что Вы не смотрите сурово на исповедающихся, это ничего, в порядке. Но шуточного в обращении ничего не допускайте… Будьте радушны, приветливы – и словом, и взглядом, и обхождением… но без шуток. Иначе они подумают, что даёте поблажку.

Любите учеников своих; так должно. Но нет ли плотской любви? – Сами смотрите… и не допускайте ей быть. Кажется, это различить не совсем трудно.

Что вечером отворённою имеете дверь для имеющих нужду в Вашем слове, это хорошо. Я слышал, что в Оптиной пустыни духовник подолгу двери не затворяет… и к нему прибегают иногда в полночь.

Те послушники, что почти каждый день ходят, если приходят по духовным нуждам, – пусть ходят. Но говорите с ними всегда только о духовных вещах, и, сказав должное, отпускайте.

Оставшись, сами Богу исповедуйтесь во всём, – и испрашивайте Его вразумлений на всякие случаи.

Благослови Вас, Господи, всяким благословением.

Спасайтесь!

И обо мне не забывайте молиться, ибо я многими немощами обложен; особенно любовию к покойной жизни и высокоумием. Мне думается, что я всезнайка…, а писака такой, что во всем свете нет такого… и прежде не было, и едва ли будет.

30 октября 1891 года.

Ваш доброхот

Милость Божия буди с Вами!

Относительно нощных осквернений нельзя одного правила держаться, потому что разные бывают тут обстоятельства. Бывает истечение влаги совсем несознаваемое…, а иное бывает с сознанием, но без всякого похотения и телесного и душевного, и даже с сопротивлением ему во сне. Эти два случая ни к чему не полагают препоны… ни даже к принятию Таин и служению литургии. Довольно сокрушиться сердечно и сказать духовнику. Но когда при сем бывают срамные мечтания с вожделением, согласием и желанием, тогда, исповедав сие духовнику, лучше воздерживаться и от того, о чём Вы сказали, и от всего другого, требующего особенной чистоты, пока испарится всё скверное из души и тела. Впрочем, духовник, смотря по лицу, может всё разрешить… ибо и крайняя нужда бывает. Посмотрите в книге Варсонофия и Иоанна… кажется, там есть; есть, кажется, и у св. Лествичника и особенно у Кассиана.

Вы спрашивали о постригаемых: будете ли вы меня слушать? – Мне кажется, так нельзя говорить… слушаться надо настоятеля или начальника.

Как быть старцу, которому по ночам стужают бесы? – Так быть, как есть, ничего не прибавляя. Пусть отбросит всякий страх и встречает сие без смущения и робости. Пусть ограждается крестным знамением и молитвою… пусть плюёт на них, бранит и в ад посылает. В житии св. Антония есть на это уроки. Найдите и почитайте старцу. Главное не робеть, и в чувстве силы о Господе отгонять их.

Благослови Вас, Господи! Спасайтесь!

17 ноября 1891 года

Милость Божия буди с Вами!

Получил оба Ваши письма. На первое всё собирался ответить… а тут и второе подошло. В том и другом письме главный предмет – хорошо ли творит молитву Иисусову некий, новоопределившийся к Вам послушник, научившийся ей по рассказам странника. – Я думаю, что хорошо. Если б он был в прелести, это тотчас обнаружилось бы в его взоре, несколько диком, и, особенно, в упорстве стоять на своём. Как этого нет, то можно спокойно позволить тому послушнику продолжать своё делание. Внушите только ему, чтобы при молитве имел страх Божий и память Божию неотходную, – особенно то, чтоб тотчас сказывал, когда случится что особое в сем его делании.

Второй у Вас предмет – то, как вы ведёте дело исповеди и разрешения. – Мне думается, что не худо. Но поставьте в числе маленьких своих молитовок молитовку, чтоб Господь Сам, по милости Своей подавал Вам внушение и руководство как поступить. Сами же никогда не действуйте с предерзостию и своеволием (я так хочу), но всегда со смирением и страхом Божиим.

Что Ваши собраты не благоволят к Вам и образу Вашего действования, и даже иных отвлекают от Вас, не смотрите на то. Кого Бог посылает к Вам, того никто не отвлечёт, и тому не помешает добраться до Вас.

Если от череды освободили Вас, то когда же Вы служите? – Верно, когда Вам вздумается послужить, никакой чередной не откажет Вам, и будет рад, получая чрез то некое облегчение в труде своём.

Благослови Вас, Господи!

Спасайтесь!

7 января 1892 года

Милость Божия буди с Вами!

Задолжал я Вам не одним ответом; но ничего, думается, потому что у Вас там толки идут о том, о чём мне нечего сказать, кроме: устрояйтесь, как знаете. Но в последнем письме у Вас речь о серьёзном деле – о схиме. – Можно и шутя посхимиться, – и тут нечего задумываться. А если взять на себя схиму как следует, то не оберёшься, сколько найдёт думаний. Вот сими то думаниями Вам и следует наполнять голову, когда дошёл до Вас слух, будто Вас хотят посхимить. Первая мысль – хотят другие, не Вы сами. Стало не Ваша потребность имеется в виду, а что-то помимо Вас. Пусть эти другие – начальственные лица, но в таком важном деле как схима и они не должны действовать по одной своей воле, а должны поиметь во внимании и тех, коих хотят посхимить. И Вас они должны спросить, если хотят сделать дело по Богу. Вот Вам и вторая дума, – что сказать, когда спросят? И думайте об этом. Вы спрашиваете меня, как Вам быть. Я ничего не могу сказать решительного. Сами решайте. Схима указывает, что носящий её мёртв или есть мертвец, но живой. Мёртв для сей жизни, а живёт другою жизнью. На схиме множество крестов. Это значит, что схимник распят, висит на кресте и пошевельнуться не может. Если у Вас это самораспятие есть, или Вы усердно желаете его, и готовы для него на всё, то это будет свидетельствовать, что Вы готовы для схимы. Сим и решите вопрос. Но если Вы не распяты ещё и желание Ваше распять себя двоится… то лучше повременить осхимливаться. Время терпит… Вы не стары… Но и вот как можно повернуть дело. Самораспятие – внутреннее дело. Внешнее указание на него схимою – будь не будь, всё равно. Оно ничего не прибавит к внутреннему. Но вот что может случиться: показание самораспятия будет, а самого самораспятия не будет. Что же будет в таком случае, посхимление?!! Комедия – на смех. Люди м. б. не посмеются; и ангелы не станут смеяться, а скорее плакать. Смех подымут одни бесы, и такой, что если б наш слух открылся для услышания его, то мы все пооглохли бы. – Конечно, – отсутствующее самораспятие во время схимления можно потом подогнать, да кто знает что будет потом? Нет, гораздо надёжнее прежде распяться, а потом схимиться. Можно удовольствоваться и начатками самораспятия, с твёрдою волею неотложно продолжать его и доводить до зрелости. В таком случае, будет предлежать труд, так обставить себя, чтобы соприкосновенности Ваши не мешали созрению Вашего самораспятия.

Если Вы спросите, посоветовал бы я Вам посхимиться помимо всяких рассуждений? – Нет, не посоветовал бы. Почему? Сам не знаю почему, но не посоветовал бы.

Благослови Вас, Господи! Спасайтесь!

17 марта 1892 года

Милость Божия буди с Вами, достопочтеннейший о. Герман!

Премного провинился я пред Вами. Прошу извинить, простить и разрешить мне грех сей.

Вы прописали свои подвиги – от просыпания утреннего до заснутия ночного. Это обычная жизнь всех порядочных людей. Цена её зависит не от того, что делается, а от того в каком духе делается. Если сквозь все сии деяния проходит страх Божий, и исполняется при сем заповедь св. Павла: плоти угодия не творить в похоти, (Рим. 13: 14), то всё в порядке, – и ещё порядочнее, если удовлетворение потребам творится с ворчанием, подражая тому старцу, который бранил тело, двигаясь ко сну.

О. N сребролюбец. Сребролюбец есть идолослужитель, а Вы так легко произносите о себе такой суд. Если когда раздаёте, не чувствуете жаления денег, то тут нет страсти сребролюбия, а есть только любоимание. Желание иметь деньги, чтобы были под руками на всякий случай – свою потребу или потребу ближнего. Хоть и в таком случае есть нитка, привязывающая, но она паутинная. Ничего неимение – цель. И блаженны, сумевшие устроить быт свой по сему началу. Но требование сего начала так широко, – что и сору, чтоб не было в келье. Как нам с Вами быть? Там ковёрчик, так диванчик, так креслы, там стулья, всё мягко… и глазу приятно. А сапожки, а чулочки, а рясочка, а подрясничек… и прочее, и прочее…. Где же тут отщепенство от мира… Мир в объятиях наших… с целованиями и прижиманиями!! Я это с себя списываю. Денег лучше не накоплять, а так: одна рука берёт, а другая – отдаёт. Деньги пусть полежат до случая отдать. И довольно…

О. Иоанн Кронштадтский – Божий человек. Молитва его к Богу доходна, по великой вере его. Господь да хранит его в смирении и преданности Его святой воле, и в самоотвержении.

У него не одна книжка, а до пятнадцати или более. Потрудитесь приобрести. Они все невелички… как та, которая есть у Вас… Образ исповеди, им ведомый, вероятно, держится с благословения Владыки Митрополита… Но о. Иоанн и частно исповедует… а то все те, которые не имеют что особенно сказать или спросить. У него бывает народу не двести, а две тысячи.

Это милость Божия!!..

Благослови Вас, Господи!

20 июля 1892 года.

Ваш доброхот

Милость Божия буди с Вами!

Долго я не отвечал Вам. Виноват! А между тем у Вас предлагались очень важные вопросы.

Первый – о молитве Иисусовой. – Я думаю, что ***цы хорошо делают, не налагая на новоначальных правило молитвы сей. Надо подождать, пока начавший дело потрудится в молитве церковной и домашней; и только внушить ему, чтоб молился всегда от сердца с памятованием о Вездесущем Боге, Коему молится, и с пониманием молитвенных слов, веруя, что Господь близ есть, внимает молитве его, и готов исполнить прошение его, если он как следует молится… Подольше подержать его в сем порядке. Потом, когда он привыкнет внимательно молиться сим образом, передать ему и правило молитвы Иисусовой.

В творении молитвы сей учить учащихся, чтоб не ограничивались заучением одних слов, а чтоб всегда при сем Господа имели пред умными очами своими, и к Нему обращая слова молитвы, так держали себя, как держали бы себя, если б стояли пред Государем и просили его о чём-либо. Да будет дух сокрушен и сердце сокрушенно и смиренно.

Тот послушник, что писал на сердце молитву Иисусову, видно, всю силу молитвы полагал в словах. – Пусть навыкает ходить в присутствии Божием и всякое дело послушания совершает наилучшим образом, ведая, что Господь смотрит на него… и за хорошее исполнение послушания готовит ему награду, а за небрежное (лишь бы с рук долой), или ничего, или что-нибудь наказательное… Сим образом привыкнет он молиться умно и собранно.

То, чего должно искать молитвою, это есть водружение в сердце тихого, но тёплого чувства к Богу неотходного; восторгов же и особенных движений не домогаться, а когда Бог пошлёт особенные молитвенные чувства – благодарить за них, а не присваивать себе, и не жалеть, когда отойдут, как бы о потере какой великой, а всегда от них смиренно нисходить к тихому чувству к Господу.

Второй – о разрешении. Хорошо делаете, что сокрушающегося разрешаете прямо, не налагая епитимии, но говорите ему: брате, сохрани сей дух сокрушен и подновляй его, когда ослабевает. А тому, кто холодно исповедуется, – тому, разрешив его, скажите: брате, позаботься стяжать и утвердить в себе дух сокрушен, а для сего клади по три земных поклона в церкви или дома, с молитвою: дух сокрушен, сердце сокрушенно и смиренно даруй мне, Господи!

Благослови Вас, Господи!

20 сентября 1892 года

Милость Божия буди с Вами!

Смущаетесь по поводу своего духовнического служения. – Нельзя не смущаться: дело – большой важности. Но молитесь, чтобы Господь вразумлял Вас всякий раз. Молитву сию введите в своё молитвенное правило, и во всякое другое время, если ум вознесётся к Богу, прилагайте молитвенное слово и о своём духовничестве… Сие обращение к Богу со страхом привлечёт Вам помощь от Господа.

Берите пример с ап. Павла… как он строго отнёсся к кровесмеснику; а потом, когда тот искренне раскаялся, тотчас простил ему всё и стал ходатайствовать за него пред Церковью. Искреннее раскаяние открыло путь согрешившему к стяжанию помилования. Смотрите на приступающих к исповеди, и коль скоро видите раскаяние, разрешайте. Но на все случайности по делу исповеди правила постановить нельзя. Молитесь, чтобы Бог вразумлял.

Касательно поклонов в столовой – сами Вы сказали, что встревать в распоряжения настоятеля Вам не следует. Ну и говорить нечего. Что смущаются подпадающие под сию епитимию… затем ведь и даётся епитимия, чтоб погрешившему чувствительно было… Молитве тут никакого нет унижения… больной врачуется… поклоны, чтоб молился согрешивший.

О духовничестве – толкуйте там с духовниками. У Вас там их немало. Вот и толкуйте, поверяя друг другу свои затруднения… и вместе решайте как быть.

Строгость – хорошее дело… Она отрезвляет. Но бывает, что от исповеди отбивает и в отчаяние ввергает. Снисходительность расслабляет решимость к доброй жизни кающихся… а бывает и обратное действие.

Умудряйтесь, как Вам Бог поможет.

Нарушители седьмой заповеди размножаются и разнообразятся. Что будем делать? Слишком глубокие корни дел сих лежат в естестве нашем… и падают будто поневоле. Борьба эта тяжелее всех других. Но воодушевляйте на борьбу, и иной найдёт силу устоять против нападков сих.

Благослови Вас, Господи!

Спасайтесь!

Молитв Ваших прошу.

15 ноября 1892 года

Милость Божия буди с Вами!

Духовником Вас сделали, – и несите сие послушание. Какие по сему делу встречаются недоумения, совещайтесь со старцами своими, или спрашивайте у настоятеля, не сказывая однако же имён, коих лиц дело касается.

Вы хорошо ответили настоятелю, что не находите удобным сказывать ему о делах кающихся. Сего никто не должен знать, даже и Вы сами забывать старайтесь.

Приходит помысел уклоняться и от принятия кающихся… Теперь это не в Вашей власти. Можно было не принимать духовничества, а теперь уж поздно об этом думать. Но, принимая всех милостиво, от всех требуйте сокрушения покаянного и твёрдого намерения воздерживаться от грехов. Если какой хладнокровно рассказывает: то и то наделал… такому можно сказать: поди-ка, недельку походи в церковь, и помолись, чтоб пришёл тебе дух сокрушения и решимости не грешить. И тогда приходи, я посмотрю.

Тому, кто говорит, что при нём всегда находится серафим, велите сделать испытание сему серафиму, именно… верует ли он в Господа Иисуса Христа и крестное знамение пусть положит на себя. В отечниках так пишется; и ангелы, коих пытали сим образом, хвалили пытавших. Враг не может стерпеть крестного знамения. Причащаться ему нет препон.

Которые наизусть знают молитвы – утренние и ночные, хорошо делают. И пусть читают… только неспешно, с мыслями и чувствами, кои выражаются словами молитвы. Так молиться лучше, чем по молитвеннику. И Евангелие учить на память хорошее дело… и псалмы. Благословляйте всех на это.

О том, что в деревню ушёл и жениться хочет, слова апостола имеем: лучше жениться, чем разжигаться. Если преодолеть, лучше сделает; а если не надеется преодолеть, пусть женится.

В прежнем письме поминали Вы о нескольких братьях… что открывают всё Вам. Это хорошее дело. Принимайте, – и дело говорите им. Один из них, – говорите Вы, – умную молитву творит, похоже на то, как описывает Симеон Новый Богослов не настоящий образ молитвы. – Что делать с такими, не умею сказать. Мне думается, что им можно говорить: главное стой в вере, что Господь Иисус Христос есть, и близ есть… всё видит, что у тебя на душе. И с сею верою взывай к Нему. Воображения же, какие при сем бывают, не считать, что они истину выражают – т. е. что и на деле всё так есть на небе, как ты воображаешь. Ибо это никому не известно… Сами воображения пусть до времени остаются. Только не надо считать их, что они истинны.

Благослови Вас, Господи!

Спасайтесь!

18 декабря 1892 года

Милость Божия буди с Вами!

Вы меня поздравляли с началом Четыредесятницы, – а я поздравляю Вас с концом её. – Вот и Страстная! – Да запечатлеются страсти Господни в сердце Вашем, вызывая и соответственные чувства сокрушения и смирения!

В прежнем письме, – январском, – Вы писали, что всех разрешаете приступать к Св. Тайнам… Это очень милостиво и, думаю, не противно Господу Всемилостивому. Но, также думается, не расслабить бы тем приходящих. Искреннее раскаяние всегда достойно снисхождения; но приходящих к исповеди равнодушно можно как-нибудь расшевеливать… Спросите иного, можно ли отложить разрешение его на сколько-нибудь времени?.. Не затруднит ли это его в каком-либо отношении?.. Если можно, то и отложите, наложив на это время епитимию – поклонами, воздержанием в пище и сне… паче же сокрушением. Когда искренно исполнит, тогда и разрешите – и увещевайте, чтоб воздерживались от грехов.

Писали Вы также о слышимых некими голосах. – Мысль отцов древних – не обращать на это внимания, не углубляясь в причины. Думайте так сами и других учите… Невниманием пристыдить врагов, и они перестанут так чудесить.

Какие книги советовать читать новоначальным? – Какие общедоступные. Таковы: св. Златоуст, Ефрем Сирианин, авва Дорофей, св. Тихон. – Можно ли позволять читать какие-либо истории? Можно. Четьи-Минеи пусть читают. Повести и романы тоже суть историйки. Но все житейского свойства. Лучше не касаться их. Напасть можно на соблазнительные.

Когда утомлены бываете беседами с приходящими, тогда по отходе их не вдруг становитесь на молитву, а успокойтесь наперёд духом… потом исполняйте своё молитвословие… а леность отгоняйте… Это дурная гостья… и одна не приходит.

Из того, что о молитве Иисусовой не упоминается, нельзя заключать, что она не была в употреблении. Дело не в словах, а в краткой молитовке. Такая не одна была в употреблении. Св. Кассиан пишет, что в Египте употребляли такую молитовку: Боже в помощь мою вонми, Господи помощи ми потщися. В других местах другие были в ходу молитовки, как: упование мое Отец, прибежище мое Сын, покров мой Дух Святый… Ещё: Аз яко человек согреших. Ты же яко Бог щедр помилуй мя, видя немощь души моея. Между ними и молитва Иисусова. Но потом – отдано преимущество молитве Иисусовой.

Назначение кратких молитовок – способствовать собранию мыслей и трезвению. Сила не в словах, а в чувстве к Богу. Оно скоро образуется у трудящихся над молитвою.

Вот это и есть умная молитва. Ум, стоя в сердце, зрит Бога и умно исповедуется Ему призыванием Его… Чувство к Богу есть непрестанная молитва без слов.

Благослови Вас, Господи!

Спасайтесь!

14 марта 1893 года

Милость Божия буди с Вами, достопочтеннейший о. Герман!

Виноват, что так долго не писал Вам. Прошу извинить и простить. Я полагал, что у Вас всё обстоит благополучно, потому не беспокоился. Но ведь и в самом деле так было и есть. Остаётся Вам только Бога благодарить.

Вопросы, о коих спрашиваете решения… точно затруднительны… Но примените их к тем случаям, в которых предстоит последний час. – В этих случаях всех причащать можно. Причащайте и в тех, о коих говорите. – К тому же – можно брать во внимание прежнее состояние тех лиц, что они верующие, что всегда исповедались и причащались… благоговейно. То, прежнее, Господь применит к последнему… и благодать получится несомненно.

Милость Божия буди с Вами!

Спасайтесь!

15 июля 1893 года

Милость Божия буди с Вами!

Поздравляю с благополучным совершением Вашего святопоклонного путешествия и с добрыми плодами, собранными от старцев, созревших в духе жизни.

***ский старец, до поту молящийся, кажется, стоит у Вас под вопросом: можно ли, хорошо ли, позволительно ли так. Если он от этого получает ощутительную для себя пользу, то для него хорошо так действовать. Но что он покушается и всем наложить такой же образ исправления молитвенного своего правила, это несправедливо и небезопасно. Потому что не все одного склада, а у всякого свой. Ещё: если он думает, что следует всех обязать так молиться, то считает образ своего молитвования существенно необходимым, а он не может быть таковым, яко внешний и телесный. Если старец получает пользу от своих поклонов до поту… то это не от этого, а от того, что внутренне, – умом и сердцем он возносится к Богу надлежащим образом, а не потому, что утомляется и потеет. У других старцев молитва бывает высока и сильна не от такого полагания поклонов, а от внутренних молитвенных расположений. У иных она была неподражаемо высока даже без поклонов… Был старец, – и вероятно не один он таков, – который, воздев руки к небу, пред приятием пищи… в три часа – стал молиться и промолился так, стоя до утра, когда солнце взошло, и своим действием пробудило его.

Что старец укорил N за что-то, это целительное врачевание для N… И пусть воспользуется им.

Благослови Вас, Господи!

Спасайтесь!

1 ноября 1893 года.

Е. Феофан

Прошу молитв.

Милость Божия буди с Вами!

Во всех случаях, которые Вы прописали, с одной стороны – воля настоятеля, а с другой – законная форма дела. Мне думается, что лучше всегда слушаться настоятеля. Повелевающий настоятель берёт на себя ответ за то, если повелеваемое им в каком-либо отношении не совсем право, и Вам можно то исполнять, не боясь ответа пред Богом.

Читать разрешительную молитву над отпеваемым должен бы тот, кто исповедал его пред смертию и причащал. Но послушания ради может сие исполнить и всякий из отпевающих, когда приказывают. Тут, можно сказать, разрешают всем отпевающим. Читайте разрешение не думая, только молясь, да простит Господь усопшего.

Принимать от Евангелия постригаемых безвестных, – после выслушания их прекрасных обетов, тоже можно. Обеты ими даны, а о том, чтоб они и исполняемы были давшими их – главный попечитель настоятель, да и вся братия должны иметь об этом заботу. На что же и братство? – Вы записывайте тех, коих бываете приёмным отцом и молитесь о них усердно, поручая дальнейший их успех в иночестве Господу – многомилостивому.

Послушание в больнице и богадельне – духовническое, самое для Вас многоплодное. Всякое утешение, какое Вы доставите лицам сих учреждений, Господь Себе примет… и Вам воздаст утешением. Может быть, это немножко трудновато… Но Господь близ и видит труд… Приложите всё сердце к сему послушанию.

Что Вам говорил ***ский N, то – добрые речи. Строгость правил обратим лучше на себя, а других предоставим Господу, видящему немощи немощных и милующему их. Разрешение на исповеди скорее расположит разрешаемого быть исправным прочнее, нежели самая справедливая епитимия.

Почему некоторые иконы бывают чудотворными? – Потому, что Богу так угодно. Чудотворение ни от кого, кроме Бога, не бывает. Сила тут не в иконах и не в людях прибегающих, а в Божией милости… Как Владыка всего, Бог всякую вещь может обратить в оружие Своей милости. Ваше богомольное путешествие, полагаю, многому Вас научило.

По миру, особенно по обителям, много рассеяно богомудрых людей, – могущих уразумевать волю Божию во всех обстоятельствах.

Благослови Вас Господи, и все труды Ваши!

Спасайтесь!

Прошу молитв Ваших – многогрешный и многонемощный

Е. Феофан

22 ноября 1893 года

Милость Божия буди с Вами, достопочтеннейший о. Герман!

Ждали Вы ждали ответа, – и не дождались. А он был уже у ворот. Немножко бы ещё подождать, – и он был бы в Ваших руках, чтоб избавить Вас от труда напоминать мне о моей лености.

У Вас ещё куча вопросов. Буду отвечать с удовольствием, но от лености не отказываюсь. Потому Вашему терпению всё же будет некое искушение. У Вас вопросы все практические, а отвечать на них неголоволомно.

Посланное Вами получил… Икона святого благолепна… Её наклеить на доску, – и будет икона, как и другие… Лаком только покрыть, спиртным, картинным. На доску же прежде наклеить холст, а на холст икону бумажную… потом лаком покрыть. Я это сделаю.

Календари – все хороши. Но лучше всех Гатцука, который первый изобрел календари такого вида. В них всё есть, о чём бы ни потребовалась справка; а это и есть первое достоинство календарей.

Вам открыл Бог дорогу – трудиться над больными душою и телом. Самое потребное и драгоценное дело, в исправлении коего недостаточно одной человеческой мудрости, хоть будь семи пядей во лбу… Один Бог тут настоящий Учитель. Спаситель относительно всей христианской жизни сказал, что для сего один должен быть у нас Учитель – Христос… но в деле Вашего труда это преимущественно имеет место. Да не оставит Вас Господь своим вразумлением и помоганием!

Благослови Вас, Господи!

Спасайтесь!

7 декабря 1893 года.

Е. Феофан

Письма святителя Феофана Затворника к схимонаху Агапию (Молодяшину)[6]

Письмо первое

Милость Божия буди с Вами, достопочтеннейший о. Агапий!

Кроме того, что Вы видите в помянутой Вами книжке о молитве Иисусовой, я ничего Вам прибавить не умею. Если для Вас мало того, то потрудитесь сами просмотреть об этом в той книжке, на которую та книжка указывает.

А что покажется и после недостаточным, – спрашивайте у своих, Богом Вам данных руководителей: настоятеля обители, духовного Вашего отца, отца восприемного, – и у единомысленных братий.

Я скажу только, что сила не в словах молитвы, а в духовном настроении – страхе Божием и в преданности Богу, и во всегдашнем внимании к Богу, и Ему предстоянии умном.

Молитва Иисусова есть только пособие, а не самоё существо дела.

Положите себе жить в памяти Божией и ходить в присутствии Божием, – и это одно приведёт Вас к доброму концу. Всё же от благодати Божией, без благодати Божией, никаким другим способом ничего духовного приобресть нельзя. Как уканет благодать в сердце, тогда всё пойдёт как следует быть.

Имеем Господа Спасителя, хотящего всем спастися; докучать Ему надо, – и подаст. Читали в Добротолюбии, как один некто два года бился… и добился, что огонёк в сердце затеплился.

Благослови Вас, Господи!

Не решаю вопросов Ваших. Это должны решить для Вас Вам Богом данные руководители.

Спасайтесь!

Прошу молитв.

7 августа 1884 года.

Е. Феофан

Письмо второе

Милость Божия буди с Вами, достопочтеннейший о. Агапий!

Тому состоянию, в котором вы себя чувствовали во время св. поста, нельзя не порадоваться. Благослови Вас, Господи, и всегда так пребывать.

Воспримите смиренное ничего себе не приписывание, видение одних своих недостатков, погрешностей и опущений и болезненное из сердца взывание: «Боже, милостив буди мне, грешному!» И благодать Божия никогда не отдалит от Вас своего осенения и покрова. Аминь.

Послушание, на Вас наложенное, надо нести. Это враг Вас мутит. И все Ваши изветы – его суть изделия. Без послушания быть в обители стыдно. И Вам дано послушание для избежания сего стыда, и притом такое, которое Вам подручнее всякого. Вы исполняете его сидя, одним словом. Что легче слова? А добра от него сколько!

Вы говорите: «не способен». – Об этом не Вам судить, а о. игумену. Да, Вам думать о способности, или неспособности не следует, а приказано делать и делайте, не рассуждая. Рассуждал Марк, кажется, когда авва его велел ему сдвинуть большой камень? Так и Вам следует.

«Ни ума, ни жизни нет у меня, подходящей к такому послушанию», – говорите Вы. Если бы этого не было в Вас в какой-либо мере, о. игумен, конечно, не тронул бы Вас. Разве он враг братий, которых отряжает на Вашу долю?

«Ученики – помеха в молитве». Никакое доброе дело не может быть помехой в молитве: добрые дела и молитва – родные сёстры, и одна другой руку подают… Всего очевиднее, по этому внушению, можете догадаться, что смущает Вас враг.

«Старчество затруднительно ныне». А когда оно было свободно от затруднительности? По самому свойству своему оно затруднительно. Но ему всегда присуща помощь свыше. И непосредственное внушение что сказать… Вставьте во всегдашнюю свою молитву призывание помощи на своё послушание, – и она будет приходить…

«Старчество малоплодно». Это несправедливо. Никакое слово не останется бесплодно. Только плод не тотчас появляется. Да как Вы судите о плодах?! Если бы Вам повелено было всех сделать святыми, – другое дело. А Вам сказано только: придут братия, сказывай им, что Бог пошлёт.

«Отвечай за них». Если не будете говорить, что нужно, будете отвечать; а коль скоро Вы с любовью говорите всё должное, Вы своё дело сделали… и отвечать не за что.

«Поступают в монастырь не ради спасения». Коль скоро кто пришёл в монастырь, значит у него есть духовная зазноба. Но вначале она слаба. Вам предстоит развить её и усилить. И трудитесь. Труд с Божией помощью всё преодолевает. Припоминайте, как запущенные поля делают плодоносными.

Молитесь о всех, Вам вручённых, со слезами, каждому испрашивая благопотребного… и себе просите вразумления. И потом не беспокойтесь, ни что сказали, ни что ещё сказать, ни что из того вышло… Разве Бог отказался от учеников Ваших? Они Его суть, и Вы не можете о них пещись, сколько Он.

Припомните, что малоуспешность иногда скорбь причиняет потому, что от этого гонор старческий страдает. И поопаситесь сего.

Читайте Варсонофия и Иоанна, Лествицу, Кассиана. Шлю Вам Добротолюбия второй том.

Спасайтесь!

3 мая 1885 года.

Ваш доброхот

Е. Феофан

Письмо третье

Милость Божия буди с Вами, достопочтеннейший о. Агапий!

Был у нас о. Михаил и доставил мне Ваше письмо. Вы укоряете меня, что не ответил Вам на два письма. На одно письмо я ответил, и подробно. Но потом получил второе, где Вы пишете, что я не ответил Вам на первое. Из сего я заключил, что письмо не дошло до Вас. Почему, считая писание бесполезным, когда письма не доходят, не ответил на второе.

Если я плохо поступил, прошу извинения. Мне не неприятно вести с Вами беседу, в чаянии научиться от Вас духовному деланию. Вы нашли драгоценную бисеринку. Слава Богу! Теперь держите её, и по какой-либо ошибке не продайте или не променяйте её на глиняные тетёрки. Пребывайте в том, что есть, болезненно припадая к Господу, да соблюдёт Он в Вас великий дар сей неутраченным. Я не имею, что сказать Вам, и пишу, чтоб приложить прошение – помолитесь, чтобы и мне многомилостивый Господь даровал сию бисеринку. А прежде того, чтоб даровал мне дух покаяния и утвердил в нём, ибо без этого никакой дар не даётся, и плодов не приносит.

Вы что-то упоминали о порядках в монастыре. Какое нам с Вами дело до тех порядков? Они не на нашей шее лежат. Тот и пусть кряхтит от них, кому они поручены.

Спасайтесь!

23 июля 1886 года.

Е. Феофан

Письмо четвертое

Милость Божия буди с Вами, достопочтеннейший о. Агапий!

Получил Ваше последнее письмо. Благодарствую, что Вы не серчаете на меня за моё неписание.

Вы всё спрашиваете и желаете слышать о духовном, а я по этой части недоучен. Почему и нахожу, что лучше помалчивать, чем говорить, не зная дела. Ведь очень худо, если бы кто спросил: «куда дорога на Валаам?» – и я указал бы ему такую, по которой он, не знать куда зашёл бы. В духовной же жизни эти неподходящие указания ещё пагубней.

Память Божия, память смертная, дух сокрушен… и болезненное к Богу припадение: «О, Господи, спаси же! О, Господи, благопоспеши же!»

Се – прямая дорога! Не моё это слово, а всех старцев, прямо на дело смотрящих. Кто попадёт на это, тому нечего охать!

Посылаю Вам книжки «Невидимая брань». Вам, о. Александру, что теперь схимник, и о. Агафангелу. Желаю, чтобы Вы в этой книжке нашли всё Вам нужное.

Прошу Ваших святых молитв!

Благослови, Господи, всех вас!

2 октября 1886 года.

Ваш богомолец

Е. Феофан

Письмо пятое

Милость Божия буди с Вами, достопочтенный о. Агапий!

Очень рад начать опять с Вами беседу. Бог да благословит Вашу братскую о Господе любовь!

Очень утешительно видеть, что Ваша ревность о делании внутреннем пребывает в Вас в силе и занимает внимание Ваше.

По силе моей разрешу Ваши недоумения и вопросы.

«Можно ли, при молитве Божией Матери и святым стоять вниманием в сердце?» – Можно. Где же стоять, как не там? Молитва всякая должна из сердца идти. Следовательно, там и внимание должно быть. Разность же молитвы состоит только в смысле и вере, с коими молимся. Всё одно как поклон: кланяемся пред иконою Спасителя, – Спасителю; пред иконою Божией Матери, – Божией Матери. Поклон как поклон, разности не имеет: разность вся в духе и значении поклона.

«Есть ли какая разница молиться со вниманием внутри сердца, или при устах внимая словам молитвы, со смиренным и покаянным чувством, при неотходном памятовании Бога Вездесущего и Всезрящего со страхом и благоговением?» – Последние слова (что я подчеркнул) составляют дух молитвы. И у кого это есть, тот стоит в сердце: ни о словах, ни об устах помышлять ему некогда, и на ум не приходит. Эти слова, – «при устах внимая», – новая выдумка, нигде у святых отцов не встречаемая. Кто-то ещё придумывает: «стоять вниманием на конце языка». Прежде когда-то были умники, которые внимание держали на пупе, и их прозвали пупниками, а этих наших модников надо прозвать язычниками и губниками… Вот Ваши же слова, подчёркнутые, составляют существо молитвы; всё прочее, – наклонение головы, стеснение дыхания, сидение на стульце, введение слов молитвы через ноздревое дыхание, – и эти – конец языка и губы – будь-нибудь, это простая обстановка, ничего существенного не имеющая. Образец для молитвенного труда дал Максим Капсокаливит (в Добротолюбии). Два года молился, пока огонёк уканул в сердце.

Это был дар благодати: и отселе у него стала непрестанная молитва, истинно духовная. И доселе у него была тёплая и усердная молитва, но настоящая молитва стала после огонька.

Сие, отцы и братия, подобает иметь во внимании, заботе и попечении. Обстановка молитвенного труда – несущественное дело. И при сей обстановке некая теплота приходит в сердце; но это наша, трудовая, а не благодатная. Считать и эту благодатною есть прелесть. Так говорит Никифор, так Игнатий и Каллист… и другие…

Второго вопроса не понимаю. Говорите что-то о помощи уст и языка, а между тем слова говорятся в сердце… Если в сердце…, то зачем тут мысль об устах и языке? Надо всё внешнее выбросить… Имей то, что выше подчёркнуто, и всё тут. Стань так и клади поклоны, взывая: «Господи, помилуй!» – и другое…

«Можно ли говорить: Господи Иисусе Христе, Богородицею помилуй нас». – Можно. Но откуда родился вопрос? Не взываем ли в церкви: «Свят, свят, свят еси, Боже, Богородицею помилуй нас!»

Можно ли вместо слова: мя говорить нас? – Можно. Когда молитва о себе: мя, когда о всех или многих: нас.

Мысль о молчании и уединении – добрая мысль. Но ведь Вы и так сидите одни, а когда одни, с кем говорить? Иногда же поговорить с братом единомысленным куда как хорошо. К тому же бываете в церкви… Если при сем, при выходе, брат спросит о чём, ужели рыкнуть на него, яко лев? Так, я думаю, Вам вот как можно: церковь да келья – закон неотложный; без крайней нужды никуда не выходить; по братским кельям не ходить, а по лесу можно пройтись, чтобы вместе со всяким дыханием восхвалить Господа; особенно же, чтобы испытать, твёрдо ли душа стоит вниманием в сердце. И для здоровья это не худо.

Самому на беседу не навязываться, а когда кто в нужде духовной заведёт речь, – надо поговорить с ним добре. Это то же, что капитал пустить в оборот; а всё молчать, когда даже спрашивают, есть то же, что деньги в сундуке запрятать и беречь без всякой от них прибыли.

Когда при умилении слёзы приходят сами собою, пусть идут; а когда не приходят, и одного умиления сердечного достаточно. Можно себя раздразнить на слёзы и поплакать; но не следует этого считать чем-нибудь, хотя слёзы всегда умягчают сердце.

О. Агафангелу. – Одно дело – откровение помыслов, а другое – исповедь. Первое есть подвижническое правило старческое; второе – таинство Церкви. В каком смысле назначены к Вам ученики, – в том ли, чтоб Вы исповедали их, разрешали и епитимии на них налагали, или, чтоб только выслушав их откровение, Вы давали им руководство, рассеивали смущение, разъясняли недоумение, утешали? Только в последнем смысле. По сказаниям отцов, душеспасительно самоё откровение, без всяких прибавлений. Приемлющий откровение может сказать: «Ну, ничего, Бог простит, – и прибавит: – Положу немного поклонов»… Но это не то, что бывает в Таинстве Исповеди; это отеческое благожелание. Производство дела такое касается грехов простительных; тут само откровение даёт прощение. Явное же нарушение заповеди разрешается действием Таинства Исповеди.

При каких грехах можно ограничиться одним откровением, и какие требуют исповеди, это старцы пусть разрешат между собою, общим советом. Вам, как иеромонаху, можно совершать Таинство Исповеди для своих учеников, и это будет настоящее разрешение, и епитимия, если наложите, очистительна будет.

Но делать ли это самому по себе, или спросить настоятеля? – В монастыре есть общий духовник – исповедник. Исповедание кроме него есть новость в монастыре. Но ничего нового в монастыре никто вводить не может без воли настоятеля. Потому, Вам следует спросить настоятеля. Но, если Вы иной раз найдёте удобным совершить Таинство Исповеди, то тут греха не будет: ибо Вы имеете на то власть, а будет только нарушение порядка монастырского.

Как Вам быть, – уж сами смотрите. Я бы сказал: если не выйдет никакого нестроения в монастыре, совершайте Таинство Исповеди над своими учениками когда нужно… по требнику. Но лучше – спросить у настоятеля позволение.

Благослови Вас, Господи!

Спасайтесь!

Прошу молитв.

23 марта 1886 года.

Ваш доброхот

Е. Феофан

Письмо шестое

Милость Божия буди с Вами!

Вот и добре! Благослови Вас, Господи, быть так, как написали. И совсем забудьте и кончик языка и губки свои святые. А будьте исполнителями правила, Филофеем Синайским изречённого: «С утра стань у сердца и именем Иисуса бей ратников».

В молитве что много заботиться о словах и произношении их? Всё должно быть поглощено чувством к Богу: или сокрушением, или благодарением, или славословием, или прошением чего потребного для души и для тела, и для внешнего положения, с верою и упованием. Такие чувства, и подобные им, да порождают вопль к Богу, и сей вопль будет настоящею молитвою, и скажу, – единою истинною.

Прежде начала молитвословия надо оживлять сии чувства, размышлением, напряжением внутренним на них, и молитвою о них; а потом и весь день пребывать с ними. И будет сие – непрестанная молитва. Искание у Господа с верою и упованием и сокрушением всякое благо духовное исторгает из рук Божиих, и молитву испросит достодолжную. Имейте в мысли Максима Капсокаливита. Вопиял он от всея души и от всего помышления своего, и Господь даровал ему… И это, дарованное, стало для него источником духовной жизни. Сего ищите и о сем вопийте. Не сласти ищите духовной, а того, чтобы со страхом и трепетом стоять пред Господом, Божеское Ему воздавая поклонение. Буди Вам сие по богатству милости Господней!

Говоря о состоянии Вашей молитвы, на третьем месте полагаете недоброе состояние, которое изображаете так: «бывает так стеснительно, что ни ум, ни сердце не могут произносить молитвенных слов, а, как бы умученные и убитые, в неподвижном стоянии внутри, в чувстве своего ничтожества и покаяния». Не умею понять, почему Вы такое состояние называете недобрым?

Стоять внутри неподвижно, и конечно, пред Господом, есть хорошее состояние.

Если при этом имеется ещё чувство своего ничтожества и покаяния, то лучше и желать ничего нельзя. И стойте так, не отходя от Господа, хоть целый день. Дух сокрушен, сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит.

Чувство ничтожества – мытарев глас спасительный; чувство покаяния – дверь в Царствие. Если таковым именно Ваше состояние бывает, то им нечего тяготиться, а надо развивать чувство ничтожества и покаяния, и разогревать до пламенности. Может быть, Вы не точно описали его, но судя по Вашим словам, его не следует считать худым. Во всяком случае, не надо при сем обращаться за помощью к устам и концу языка.

Ничем вещественным и телесным духовного добыть нельзя.

Скорее следует обращаться к богомыслию и размышлять о Божиих свойствах, делах и таинствах. Если это трудно, читайте какие-либо молитвы на память, или какой-либо псалом, или свою слагайте молитву по состоянию своему, ибо Господь близ. И это вернее направит Ваше состояние, если оно действительно нехорошо.

Далее пишете: «Я имел некоторое сомнение, думая, что умная молитва выше устной пред Богом», но моё предыдущее письмо уверило Вас в противном. Так говорить нельзя без каких-либо оснований. Я же не помню, какое течение мыслей привело меня к тому, чтобы сказать так. Повторю Вам положение молитвы.

Молитва есть ума и сердца возношение к Богу, или вопль из сердца к Богу. Сие возношение и сей вопль могут иметь место в душе и исторгаться из сердца, без слов, то есть не облекаясь в слова, или, как обычнее, они облекаются в слова и ими выражаются. В первом случае молитва бывает бессловная, а во втором – словесная. Такое слово, молитву выражающее, бывает или внутреннее, там в сердце образующееся, или не внутреннее только, но и внешнее, языком и гортанию произносимое. Первое есть умное, мысленное, а второе – устное.

Словесная молитва бывает ещё своя, своим словом изрекаемая, или чужая, заученная, или по молитвеннику читаемая. Всякая словесная молитва, внутренним или устным, своим или чужим словом выражаемая, – одинаковой есть цены пред Богом, коль скоро выражают молитвенные чувства и мысли к Богу, или сопровождаются ими. Внутреннее слово своё всегда исходит из сердца и ума, потому молитва внутренним словом своим всегда есть молитва настоящая. Молитва же заученным словом может не сопровождаться соответственными мыслями и чувствами, и потому не быть молитвою, а только звуком молитвенным.

По сим определениям извольте различать, когда умная молитва может быть ниже устной.

Во-первых, это может быть только со словесною молитвою, не своим, а чужим заученным словом мысленно произносимою; и, во-вторых, когда при сем в душе не имеется соответственных молитвенных чувств.

Прилагаю ответы на Ваши вопросы:

1. На литургии побыть в церкви довольно на одной, и её, как и вечернее правило, келейной молитвою заменить можно. О последнем, кажется, надо испросить разрешение у настоятеля. Да и о первом, если у Вас положено, чтоб лица Вам подобные бывали на всяком собрании церковном.

2. Скоро ли лучше, или не скоро молитвословить? – Вопрос этот у Вас самих решён. Вы говорите: «Стараюсь всякое молитвенное слово доводить до чувства, и чувствую от сего большую пользу». Старайтесь и всегда так делать, и вопрос – скоро или медленно – совсем не родится.

3. «Люблю читать, но и молитву ради чтения оставлять сомневаюсь». – Молитва выше чтения; потому оставлять молитву ради чтения незаконно. Чтоб сии духовные делания одно другому не мешали, надо точно определить молитвенное келейное правило мерою и числом, и всегда исполнять его в настоящем молитвенном духе, не оставляя, не умаляя и не ускоряя исполнением его ни ради чего… Ещё: за чтением ли, или за другим каким делом найдёт молитвенный дух, оставлять надо всякое дело и молиться. Можно это и сидя, или ходя, но лучше стать на обычное место и класть поклоны, пока душа насытится. Главное наше дело – к Богу приближение, которое бывает преимущественно в молитве. Молитве потому всё должно уступить.

4. «Что такое молитва без слов?» – Есть неподвижное пребывание в молитвенных чувствах к Богу, не произнося ни в уме, ни устами никаких слов. Это высшая степень молитвы. Непрестанною молитвою может быть только такая молитва. То, что Вы назвали недобрым состоянием молитвы, близко подходит к этому.

Да будет дух сокрушен, сердце сокрушенно и смиренно… и будет молитва в душе.

О. Агафангелу. – Что Вы, после хлопот по смотрению за постройками берётесь за чтение, это хорошо, когда мысли разбрелись и душа опустела. Чтение собирает их и займёт душу Божественными предметами. Но потом надо отдать долг и молитве.

Молитесь усерднее и собраннее в церкви. Укрепившись тем, будьте в памяти о Боге и о Его присутствии с соответственными чувствами, и во всё время надзора за постройками. Молитва таким образом не будет подавляема, а разве только немного пресекаема… И добре будет… Определите время для молитвы келейной и исправляйте его неотложно. Прочие за тем дела келейные распределите как знаете, включив в сей порядок и чтение.

О избираемых в настоятели. – Кто же может смело сказать, что он гож для настоятельства? Потому лучше с этой стороны и не смотреть на дело избрания в настоятели. А надлежит смотреть на него, как на назначение послушания, – пусть принимают сие как назначение в монастыре на привратничество, водовозничество, хлебопечение и всякое вообще монастырское послушание. И исполняют его всеусердно, со всяким рассмотрением и вниманием. Сказать, что негоже, и просить, чтоб уволили от сего, нет греха. Но упорничать не должно. Вот всё, что требовалось разъяснить Вам.

Извольте исполнить мою покорнейшую просьбу: перепишите сие письмо и все прежние письма, и копии пришлите, чтоб мне знать, что написано Вам. – Память у меня слаба.

Благослови Вас, Господи!

Спасайтесь!

6 июня 1888 года.

Ваш доброхот

Е. Феофан

Письмо седьмое

Милость Божия буди с Вами, достопочтенный о. Агапий!

Благодарствую за память и молитвы о моей многогрешности, да услышит их Господь и да уврачует немощи мои.

Спрашиваете, как отнестись к болезням? Относитесь так же, как и к слепоте, – то есть как о слепоте радуетесь, так радуйтесь и о других болезнях, и благодарите Бога искренно, ибо всё от Бога и всё ко благу нам.

Лечиться ли? – Отчего не лечиться? И лекаря, и лекарство Бог сотворил. Разве излишне Он их сотворил? Нет, а затем, чтобы они болезни врачевали. Отвращение от лекаря и лекарства – Богу укор.

Не лечиться можно, определяя себя на терпение, но надо бояться, как бы не прокралась самонадеянность: «пусть лечатся слабые, а мы сильны»… За такое о себе думание находит ропотливость. Лучше так: пришла болезнь, – полечиться; пройдёт боль от лекарств, – слава Богу; не пройдёт – терпеть и Бога благодарить.

«Не могу, – говорите, – трезвиться и бодрствовать». – Если это, как пишете, находит и отходит, то это ничего… А если тянется долго, надо взбодрить себя богомыслием, или созерцанием таинства веры нашей, особенно – смерти, суда, ада и рая. Страх Божий надо разогревать, в нём великая возбудительная сила. От ослабления его находят леность, нерадение и сонливость. Имеем Врача душ и телес… К Нему со всеми нуждами прибегать подобает, ибо Сам зовёт: приидите ко Мне вси… Сами говорите, что молитва внутренняя помогает, на неё и налегайте.

А это что: «невоздержание в пище и лакомство»? – полагаю, что Вы на себя клевещете: какое у Вас там лакомство?! Щи да каша, или хлеб да вода.

А как Вы управляетесь с душевными немощами и помыслами, лучше этого ничего придумать нельзя. Благослови Вас, Господи, так Вам быть настроенным всегда.

Как в церкви быть: внутренно ли молиться своею молитвою, или слушать, что читается и поётся? – Разогревайте свою внутреннюю молитву, и при ней слушайте… молитва внутри – печка, а слушание – дров в печку подбрасывание: у нас поётся и читается всё молитвенное. Но если слушание разбивает внутреннюю молитву, то лучше оставаться со своею сею молитвою; но на литургии надо и мыслями и чувствами идти вслед за службою.

Вот ещё что надо помнить, – в церковь собираемся на общую молитву, чтоб и мысль, и чувство, и слово было у всех одно, иначе не получим, что обетовал Господь, когда два или три молятся. Спасайтесь!

15 июля 1888 года.

Ваш доброхот

Е. Феофан

Письмо восьмое

Милость Божия буди с Вами, достопочтенный о. Агапий!

Оба письма Ваши я получил за раз, приношу благодарность за память и благожелания. Прошу не забывать меня и в молитвах Ваших.

Вы наговорили на себя в письме так много, что, не умея поверить тому, я нашёл лучшим понимать то в противном смысле, именно так: когда Вы говорите, что не имеете чего-либо, я разумею так сам, что Вы то имеете и говорю: «Слава Богу»…

Все немощи какие Вы написали и у меня есть… Я вижу и стараюсь преодолеть их и уврачевать. Иногда успех бывает, а потом опять старое. Скажу, однако же, как я поступаю. Главная и у меня с Вами забота о трезвении и умной молитве, – они вместе идут, и одно без другой не бывает. Умная молитва по форме очень проста и, кажется, очень доступна. Вот: низойдя умом в сердце, и уставясь там пред лицом Господа, взывай о том, чего ищешь, взывай: «Господи, даруй мне молитву!» Трезвения ли ищешь, взывай: «Господи, даруй мне трезвение!» Терпения ли ищешь, взывай: «Господи, даруй мне терпение»… и прочее, и всё так…

Лучше всех взываний есть: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного!» Творите так, и будете иметь умную молитву. Но беда наша в том, что мысли разбегаются, за ними уходит и внимание, и ум начинает блуждать вне и не знать куда уходит. Молитва и пресекается, хоть и стоим на молитве. Как же быть? Не вижу нигде указаний; одно все говорят: когда опомнишься, воротись опять в сердце и начинай опять взывать из сердца, взывай и о том, чтоб ум не убегал вовне. Опять убежит ум, опять вороти его, и опять берись взывать – и всё так… Что же выйдет? Будет ли конец сему убеганию? Надо бы ему быть; но у нас с Вами всё не клеится. Мне думается, что если приложить к сему борению самоукорение на себя и прошение у Господа трезвения, то Господь, увидев наше терпеливое искание и искреннее желание трезвения, подаст нам по милости Своей. Трезвение есть дар благодати, и самому его достигнуть невозможно, а надо только трудиться над исканием его и молить Господа о нём в чаянии Божия пресыщения. Как искать? Замечаете ли, что когда есть в сердце чувство, тогда внимание не отходит от сердца: потому заключаю, что если делать так, чтобы приступить к умной молитве не иначе, как наперёд возбудить в сердце какое-либо святое чувство, то внимание не отойдёт от сердца, с вниманием будет там ум, и – умная молитва. Попробуйте так, может быть, дело пойдёт на лад.

Какое чувство? – Всякое святое. Славословие, благодарение, сокрушение, страх Божий, самоуничижение и прочее… Помолившись так, сядьте и почитайте что духовное: лучше всего о трезвении и молитве. Потом походите и подумайте, а то поговорите с кем всё о том же…

А блуждание мыслей как? – Когда будет чувство в сердце, они не будут блуждать. Когда кран в самоваре отвернут, вода течёт неудержимо, а когда завернёшь кран, вода останавливается. Так и с мыслями: всё текут и текут, завернёшь кран – и перестанут. Это завернутие крана есть возбуждение святого чувства в сердце, и держание его.

Это будет всё искание: увидит Господь и даст искомое. Надо облещись в одежду смирения, и держать глубокое чувство своего ничтожества и скудости во всем… когда нет такого чувства, Господь не даст дара трезвения.

Больше об этом не умею что сказать. – Ещё жалуетесь на недостаток терпения. – Терпение никак не водворится в Вас, если не будете держать глубокое чувство, что всё встречающееся с Вами, встречается по воле Божией. Потому, встречайте то с полною покорностью воле Божией, как бы Бог стоял пред Вами и приказывал Вам терпеть. Тут же придёт и смирение, и нищета духовная… и все тревоги Ваши прекратятся.

Скорое читание заученных молитв, конечно, нехорошо. А ведь это в Вашей же власти; как заметите это, – прекращайте, и начинайте читать неспешно.

Мера для читания молитв по молитвеннику или на память – имейте понимание и сознание читаемого. Так читайте, чтобы всё читаемое сознаваемо было. Этим и скорость определяйте. Помните Вы двадцать четыре молитовки св. Златоуста? Прочитывайте их почаще, прибавьте к ним другие, – из псалмов или церковных песнопений, – и тоже затвердите и читайте с соответственными мыслями и чувствами. Можно ими и всё молитвенное правило заменить, но для Вас в этом нужды нет.

Что-то Вы помянули об отношении своём к монастырю. Вам до него дела нет, – там настоятель есть, других начальственных лиц достаточно; как их Бог вразумит, так и делают. Вы же только молитесь: «Помоги им, Господи! Вразуми, укрепи!» Спасайтесь!

Ваш доброхот

Е. Феофан

22 сентября 1893 года

Письмо девятое

Милость Божия буди с Вами, достопочтенный о. Агапий!

Берётесь прочитать мои книжки. Мне всегда приятно слышать, что кто-либо читает мои книги. Думаю: почитает, и если найдёт что, то поклончик положит о помиловании меня, многогрешного. Дивиться буду, если Вы найдёте у меня что-либо пригожее для Вас. Вы уже зрелая ягода, а мои писания новоначальнические все… Помолитесь, чтобы Бог иногда дал мне разум написать кому-либо что-нибудь полезное.

Большая Вам милость, что молитва Ваша бывает нерасхищенная… Но говорите, что случается страдать от охлаждения. – Откуда у Вас быть охлаждению? Оно приходит, когда лишнее съешь, лишний час соснёшь, чувства распустишь и многого насмотришься, наслушаешься, и особенно, когда много наговоришь… Всего этого, я думаю, у Вас нет. Откуда же охлаждение Ваше? От чего-нибудь внутри недоброго. Бывает оно от самодовольства. У ты, утолсте, разшире… (Втор. 32: 15) душа самодовольная, и ничего ей больше не нужно; от того и молиться холодно.

Сознание своих нужд духовных рождает чувство скудости духовной, и тогда душа невольно начинает вопить ко Господу: «Господи, помоги! Господи, вразуми! Господи, утеши!»

Я думаю, что и это у Вас есть, то есть нищета духовная.

Так должно быть у Вас охлаждение от того, что душа, – день, другой, третий, пятый, десятый, – потрудившаяся добре в молитве, чтении и богомыслии, всё со вниманием и чувством требует, наконец, отдыха… паузы, перерыва напряжённой деятельности. В таком случае с душою ничего не поделаешь… А остаётся только терпеть её… всё обычно по уставу заведённое исполнять… а охлаждение терпеть, моля Господа смиловаться и воротить подобающее чувство. И пройдёт… Ибо это состояние проходчиво.

Ведь Вы ходите в церковь?! Бывание в церкви с терпением и вниманием тоже расшевеливает душу.

Постоянное охлаждение бывает только при постоянном грехолюбии и греходелании… а без этого оно всегда переходчиво.

У всех отцов поминается об охлаждении… и все дают уроки, как быть в сем случае. Учитесь у них…

Благослови Вас, Господи!

Прошу Ваших молитв!

Прошу молитв и у тебя, Адриан, раб Божий. Благослови тебя, Господи!

22 ноября 1893 года.

Е. Феофан

Письма схимонаха Агапия к иеромонаху Герману[7]

Милость Божия буди с Вами, достопочтеннейший мой батюшка, о. Герман!

От всей души желаю я Вам всего доброго и полезного, яже к животу и христианскому благочестию, с любовью и великим почтением кланяюсь. Письмо Ваше 31 декабря получил, от сердца благодарю. Вы требуете от меня, – во всём недостаточного, – духовного совета о Иисусовой молитве. При устной и гласной молитве всевозможно старайтесь держать внимание, а ум заключайте в разумение молитвенных слов, также и при умной молитве; а при сердечной немного повыше левого сосца и отнюдь не опускать ум где-нибудь быть: около сердца ли снизу, или со стороны. Это очень опасно, а если внимание не сосредоточивается в верхней части сердца, то гораздо безопаснее упражняться молитвою устною…

…я для сего Вам сие и пишу, чтобы Вам удобнее их было познать, каким они духом обладают, Божиим или льстивым, имеют ли плоды духа: любовь к Богу и ко всем нелицемерную, радость духовную, от чистой совести происходящую, долготерпение во всех скорбных обстоятельствах, благость и милосердие к ближним, искренность духа, сердечную простоту, несомненную веру в Промысел Божий, кротость и смиренномудрие, ненадеяние на себя и на свои духовные дарования, отсечение своей воли и своего собственного рассуждения, нищету духа, плач сердца от постоянной своей видимой и невидимой греховности, воздержание во всём и без пристрастия ко всему. Вот, батюшка, истинный дух правильного молитвенника, а у неправильного молитвенника бывает всему противное.

А в молитве должно наблюдать не одно количество, но больше качество, а качество молитв истинных – это «сицевое» самоуничижение, сердечное умиление, нерассеяный ум, вера, страх Божий и смирение. Такового молитвенника Бог не уничижит и от Своей милости его не отринет.

О келейном правиле с поклонами так пишет Василий Великий: «Аще какой монах не исполняет келейное правило, считается у Бога мёртвым и недействительным; аще какой монах не прочитает на каждый день первого, третьего, шестого, и девятого часа в тот день ниже хлеба да яст».

Цель и намерение всех наших трудов и духовных подвигов непременно должны быть таковые:

Во-первых, всегдашним умным хранением и Господних заповедей деланием искоренить душевные и телесные страсти и худые привычки.

Во-вторых, насадить в духе, душе и теле истинные добродетели.

Напоследок, в-третьих, с благою надеждою причаститься незазорной совестью, зрелыми плодами Святого Живоносного Духа, о которых обозначено выше. А если не так, любимиче мой, о. Герман, то от наших трудов и подвигов не будет никакой пользы, а можем ещё и повредиться. Пред Богом лучше истинно кающийся грешник, нежели тщеславный и гордый праведник, по общему мнению св. отцов.

Прелестное тщеславие хочет и любит хвалиться даже самыми светлосияющими добродетелями следующими: родовыми смирением, терпением, послушанием, нестяжательностию, высоким постом и бдением, рассудительностью, умилением и сердечным покаянием, чистотою и умною сердечною молитвою, – вот где наш главный подвиг душевный, к сему высокому и тонкому предмету всё должно быть наше старание, всегдашнее внимание и сердечное трезвение, по сему-то и сказано: бдите и молитеся да не внидете в напасть (Мф. 26: 41).

Мы, честный отче, должны исполнять добродетели не за их красоту, сладость или духовность, но по нашей обязанности к Богу и за Его Божественные заповеди. Первое наказание человеку от Бога – нерассуждение и ума ослепление. И первое дарование Святого Духа – рассуждение и ума просвещение, и неисходное внимание, в сердце стояние. Бываемое в ночи мечтание и воображение разных картин, это, по примечанию мудрых, бывает в человеке ради душевных сокровенных страстей, преимущественно сих трёх: тщеславия, высокомудрия и самоугодия…

1886 год

Милость Божия буди с Вами, боголюбивейший наш батюшка, о. Герман!

Мы все, Ваши духовные друзья, усердно умно-сердечно издалека Вам кланяемся и смиренно просим земным поклонением Вашего отеческого благословения и св. молитв, и при помощи Божией за предстательство Богородицы желаем Вам от Господа Бога временного и вечного блага, яже к животу и благочестию и к преуспеянию христианского совершенства…

О рукописи Вашего старца особенно Вам сообщить нечего… в ней вредного и опасного нет, а всё изложено от опыта и простоты. Только насчёт келейного правила он пишет несогласно с разумом св. отцов, и говорит: «Для чего давать правило?… Писано бо есть: бдите и молитеся, и ещё: молитеся непрестанно». А св. отцы наши говорят так: только совершенные в духовной жизни не требуют правила, а прочим всем необходимо иметь правило, только чтобы оно было сообразно с душевными и телесными силами, по умной способности каждого, какою кого Бог наградил, как Он и Сам в св. Своём Евангелии объяснил: овому дан один талант, овому же два, овому же пять, каждому по его силе, а зарывать талант в землю нерадением и нечувствием никому не заповедал и даже за сие строго наказывает.

Мы Вам, батюшка, правила не определяем, а Вы сами с благоразумием себе уставьте. Дело не в количестве правила, а в качестве оного, а иных приводит и количество к качеству, а у преуспевших бывает больше уже от качества количеств. Мы Вашего устроения хорошо не знаем; Вы для себя можете лучше сие устроить, только всё делайте по разуму Божию, и по воле Божией, и во славу Божию, а не в свою, и всевозможно избегайте праздности, многословия и многоспания, – это самые злые враги молитвенного преуспеяния.

Когда Господь даст Вам тихую и внимательную молитву, больше всего ей прилежите. Молитва не в словах заключается и не в числе слов, а во внимании и сердечном смирении, чувстве покаяния, веры, страха Божия, любви к Богу и ближнему. На духовной Божией любви, как к Богу, так и к ближнему, всё наше спасение основано. Все законы и пророки на сих двух заповедях содержатся. Иоанн Златоуст так пишет: «что мы делаем без любви к Богу и ближнему, там Христос уже не имеет, где главы подклонити, а любовь познается в исполнении Господних заповедей. Тот, – говорит, – любит Меня, кто слово Мое соблюдет, а кто Меня не любит, тот и слов Моих не соблюдет…»

Вы пишете насчёт грудной тесноты и боли. Вы на сие обратите внимание всестороннее, нет ли у Вас неумеренной ревности и разгорячения поскорее развить умно-сердечную молитву? Это, батюшка, очень вредно, а должно во время молитвы в первоначальных её степенях соединять ум с сердцем посредством внимания и молитвы без собственного разгорячения, с тихостию и спокойствием духа, без особенного плотского и кровяного напряжения. Насильственным душевным и телесным чувством истинно духовной молитвы приобрести невозможно. Она даруется Богом в своё время не за нашу плотскую ревность, а за духовное чувство смирения и всегдашнее покаяние, и посильное усердное упражнение, а от неумеренности и кровяного разгорячения многие повредились и вредятся…

Милость Божия буди с Вами, боголюбивейший наш батюшка о. Герман!

Вседушно желаем Вам всякой Божией милости и во всём духовного преуспеяния, и издалече с сердечною любовью Вам кланяемся, и умно припадаем к Вашим стопам, и с живою верою просим Вашего отеческого благословения и св. молитв. Письмо мы от Вас получи ли, за что Вас премного благодарим. Не знаем по какой причине, мы о чём Вас просили, Вы нам ничего не ответили, а именно: мы просили объяснить для нашей духовной пользы об умном внимании и о предметах духовной памяти во время молитвы, но мы с терпением подождём, а всё-таки просим объяснения, и – сотвори любовь – насчёт этого предмета нам что-нибудь опиши.

У нас и в начале было такое намерение, чтобы друг друга духовно назидать и от вредного предотвращать. И мы не стыдимся о своём скудоумии: оно для нас очень прилично по воспитанию и по нашей нравственной жизни, и мы, батюшка о. Герман, душевно расположены больше назидаться, нежели назидать, а истинная любовь, присвоенная Божиею благодатию, не ищет своего, а стремится к общей пользе.

Мы Вам желаем несколько объяснить о памяти и предметах для Вашей духовной поверки, и мы не столько Вам пишем от собственного опыта, сколько от слуха истинных и нелживых уст. Во время умной чистой молитвы, а особенно, когда сподобится ум непарительности и вниманием прилепится в молитве к сердцу неисходным пребыванием, тогда в очищенной памяти, чуждой всякого мечтания и разнообразных вещественных предметов, вот чем бывает память занята.

Во-первых, своим пред Богом ничтожеством и зрением непрестанной своей греховности, в чувстве непрестанного покаяния и во всегдашнем ожидании смерти, по смерти строгого испытания от лукавых бесов и неизвестного определения в вечности, второго и страшного Христова пришествия и окончательного, неумытного[8] и вечного от Бога определения всякому разумному существу.

Во-вторых, памятью о пречистых Христовых страданиях и всей Его земной жизни, и о Его Божественном изречении, в Ветхом и Новом Завете написанном, св. апостолами и св. отцами изъяснённом, что к нашему спасению относительно и о Его Божественном о нас домостроительстве.

И, в-третьих, о Божественных свойствах: первое – о Божием всеведении, о Его всемогуществе и премудрости, о Его вседержительстве, благости и человеколюбии, правосудии и долготерпении.

Вот, батюшка о. Герман, все сии Божественные и духовные предметы так тесно срастаются с нашею памятью в чистом, умно-сердечном молитвенном делании, и они в чистой беседе с Богом не препятствуют, а больше нас возбуждают к духовной ревности, яже по Богу.

Чистая молитва и называется беседою с Богом, а память и размышление о духовных и божественных предметах, сами собой в чистом уме и сердце непрестанно возникающих, называются богомыслием. Их ясно понимать можно только собственным опытом, а прежде опыта надо пользоваться духовною и живою верою, от постоянного умного делания и исполнения Господних заповедей проистекающею.

Только, батюшка, ещё прибавляем Вам: вышеозначенные духовные предметы действуют на душу и тело, и на наш дух по мере умного, сердечного и истинного делания и непрестанного в нём упражнения, и действуют на сердце и на нашу память не все вдруг, а попеременно, однако непрестанно. Иногда действует сильно память смертная, иногда больше действует суд Божий и вечное неизвестное определение, иногда память о Царствии Небесном, а иногда об адском вечном мучении. Иногда сильно действует страдание Господне и земная жизнь нашего Спасителя, Его распятие и смерть ради нашего спасения, воскресение и на небеса вознесение, и Его второе страшное пришествие. Иногда сильно действует на нас память истинных Христовых подвижников, ради любви Христовой до кончины всё перетерпевших. Иногда действует неизъяснимо словом на всё наше грешное существо страх Божий от живой веры в Его при нас присутствие, если мы только углубим в наш ум и сердце, что мы стоим, ходим, делаем, сидим, едим, пьём, говорим, глядим, слышим – всё как бы пред очами Божьими, при Его всеведении, всемогуществе и вседержительстве, премудрости и благости.

Вот о сих последних, непрестанно водружённая в уме и сердце память, всего больше может привести нас к истинному умно-сердечному чистой молитвы деланию и к духовному совершенному преуспеянию, а не одни только наши слова молитвенные могут нам доставлять истинную и непрестанную молитву.

И это Вам буди известно, батюшка о. Герман: во время умной молитвы, собранной и непарительной, вышеозначенные духовные предметы бывают в памяти без воображения, безвидно, неколичественно, а только в одной чистой памяти безо всяких образов, в нашей памяти действующих вместе с памятью Бога. Помимо же умной молитвы можно упражняться богомыслием и размышлением тонкочастным о всех Божественных судьбах и о Его Божественных свойствах, насколько Божия благодать будет просвещать наш ум и сердце о Божественных истинах.

Вот, батюшка о. Герман, по мере нашего скудоумия и по душевному о духовной любви расположению, мы Вам отчасти объяснили о памяти и духовных предметах, которые рождаются от непрестанной умной молитвы и Божией памяти. А если мы что не так написали, Бога ради просим исправления: мы веруем, что Вы можете поправить, а нас в ошибках, Бога ради, простите…

Ещё прибавляем от преизбытка духовной любви нашей к Вам и к Вашему и нашему преуспеянию, что вышеписанное о духовных предметах и Божественных свойствах не на всех действует одинаковым чувством. На иного действует больше память смертная, на иного суд Божий и неизвестное вечное определение, на иного спасительные Христовы страдания, на иного страх Божий и непрестанная память о Божием присутствии, всезрительстве, всемогуществе и вседержительстве, на иного сильно действует Божие благодеяние и долготерпение. И вот что тут надо заметить нашим умным вниманием и душевным чувством: который предмет из обозначенных нами на кого чаще и сильнее действует к горению нашего духа и к ревности о благочестии, тот и надо себе сильнее присваивать и твёрже его укреплять во все наши душевные чувства.

Одно духовное чувство, тяготеющее в нашем уме и сердце и в незабвенной памяти, довольно способно нас подвигнуть к духовной ревности, и пробудить наши духовные чувства от душевной дремоты и нашего нерадения, и привести нам на память и прочие духовные предметы. Только для сего требуется, батюшка, самоотвержение своего разума и своего хотения, и взять крест – сиречь умерщвление от всего страстного и сластолюбного, – и идти путём Господних заповедей и живою верою без всякого сомнения и самонадеянности, при содействии в нас Божией благодати, до последнего издыхания нашей жизни. Претерпевый до конца, той спасется.

Благослови нас, отче святый, и помолись за нас, и прости нас…

О молитве Иисусовой, словесно, мно и сердечно совершаемой[9]

***

Составлено схимонахом Агапием, просмотрено и исправлено святителем Феофаном.

1. Об устной молитве

В сокращённом слове она говорится так: Господи помилуй, Господи, Иисусе Христе, помилуй мя грешного, а в полном – так: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного. Вначале она произносится большей частью принуждённо и неохотно, и по мере упражнения и себя к ней принуждения, если только есть решительное намерение посредством молитвы с помощью Божией благодати умалить всесторонние страсти, она, от частого в ней упражнения, по мере умаления страстей, время от времени будет делаться легче, приятнее и желательнее.

При устной молитве всевозможно должно стараться держать разум в словах молитвы, говорить неспешно, всё внимание сосредоточивая в мыслях, выражаемых словами, а когда ум будет увлекаться в посторонние помыслы, без смущения опять вводить его в слова молитвы («Лествица», Сл. 28, гл. 17).

Нерассеянность уму даётся не скоро и не тогда как захотим, а когда смиримся и когда Бог благоволит. Сей Божий дар временем не определяется, ни же количеством молитв, а сердечным смирением и Христовою благодатию и всегдашним себя к ней понуждением.

Из устной внимательной молитвы бывает переход к молитве умной, которая называется так тогда, когда одним умом к Богу устремляемся или зрим Бога…

2. Об умной молитве

При умной молитве необходимо держать внимание в сердце пред Господом. По мере нашего усердия и смиренного тщания в молитве дарует Бог первое дарование уму нашему – собранность и сосредоточенность в молитве. Когда внимание к Господу делается неотходным, то оно есть внимание благодатное, а наше собственное внимание всегда бывает принуждённое. От такой умной молитвы бывает переход к сердечной внутренней молитве, если только есть опытный учитель, очень удобный и свободный. Когда чувствами сердца с Богом бываем, а любовь к Богу сердце исполняет, тогда такая молитва носит название сердечной.

3. О молитве внутренней сердечной

В Евангелии изречено: аще кто хощет по Мне ити, да отвержется себе и возмет крест свой (Мф. 16: 24). Если применить эти слова к делу молитвы, то они будут означать следующее. Кто хочет законно подвизаться в молитвенном подвиге, пусть прежде отвергнется своей воли и собственных разумений, а потом понесёт крест, то есть – труд тот душевный и телесный, который неизбежен при этом подвиге. Предав себя всецело неусыпному попечению Божию, надо смиренно и благодушно переносить этот труд ради истинного блага, которое даруется усердному молитвеннику от Бога во своё ему время, когда Бог Своею благодатию положит пределы нашему уму и уставит его неподвижно с памятью Божиею в сердце.

Когда подобное стояние ума сделается как нечто естественное и постоянное, оно носит у отцов название соединение ума с сердцем. При таком устроении уму уже не бывает желания быть вне сердца. Напротив того, – если по каким-либо обстоятельствам или многою беседою удержан будет он вне сердечного внимания, то у него бывает неудержимое желание опять возвратиться внутрь себя с какою-то духовною жаждою и с новым усердием опять заняться созиданием своего внутреннего дома.

При таком сердечном устроении у человека из головы переходит всё внутрь сердца, и тогда как бы некий умный свет озаряет его всю внутренность, и что он ни делает, ни говорит, ни помышляет, всё делается с полным сознанием и вниманием. Он может ясно видеть тогда какие приходят к нему помыслы, намерения и желания и охотно понуждает ум, сердце и волю на послушание Христово, на исполнение всякой Божией и отеческой заповеди. Всякое же уклонение от них заглаживается чувством сердечного покаяния и сокрушения с непритворным жалением и с преболезненным смиренным припаданием к Богу, прося и ожидая свыше помощи к своей немощи. И Бог, смотря на такое его смирение, не лишает его Своей благодати.

Буди Вам известно, что умно-сердечная молитва приходит в сердце иным скоро, а иным – не скоро. Я знаю трёх лиц: одному пришла как только было сказано в самый этот час; другому пришла через шесть месяцев; третьему – через десять месяцев. А одному великому старцу – через два года. И почему это так бывает – одному Богу только известно.

Ещё ведайте, что прежде истребления страстей молитва бывает иная, и иная – по очищении сердца от страстей. Первая есть помощница при очищении сердца от страстей, а вторая есть как бы некий духовный залог будущего блаженства. Делайте так: когда почувствуете вхождение ума в сердце и воздействие молитвы, то давайте полную свободу такой молитве, удаляя всё неблагоприятное ей. И пока она будет – ничего другого не делайте. Когда же не чувствуете такого влечения, тогда молитесь молитвою устною с поклонами, стараясь всячески внимание держать в сердце пред лицем Господа. Разогреется сердце и при таком образе молитвования.

Трезвитесь и бодрствуйте, а особенно во время умно-сердечной молитвы. Никто так Богу не благоугоден, как тот, кто занимается правильно умно-сердечною молитвою. Когда Вам неудобно или времени нет упражняться в молитве, то всевозможно храните в себе при всяком Вашем занятии молитвенный дух, т. е. имейте в памяти Бога и всячески напрягайтесь умными очами зреть Его пред собою со страхом и любовию, и, чувствуя Его пред собою сущим, с благоговейною покорностью во всех своих делах предавайте себя Его Вседержительству, Всемогуществу, Всезрительству и Всеведению так, чтобы во всяком Вашем деле, слове и помышлении памятовался Бог и Его святая воля.

Вот в чём состоит сокращённо дух молитвенный. Необходимо должно сей дух иметь любителю молитвы, и насколько возможно всегдашним сердечным вниманием подводить своё разумение под Божие разумение и покорно и благоговейно покоряться Ему. Также и свои хотения и желания подводить под Божие хотение и всецело предать себя Божию разуму и Божию хотению.

Всячески надо стоять против духа произвольности или желания и позывов действовать, ничем не стесняясь. Сей дух нашёптывает: это мне не под силу, на это у меня времени недостаёт, или за это браться мне ещё не время, надо погодить, или – обязанности послушания препятствуют, и многое подобное. Кто слушает его, тот никогда не навыкнет молитве. В содружестве с сим духом состоит дух самооправдания, который приступает и начинает действовать после того, как кто-либо, увлёкшись духом произвольного самочиния, сделает что-либо такое, за что совесть беспокоит его. Тогда дух самооправдания разные употребляет извороты, чтобы обмануть совесть, и неправость свою выставить правостию.

Бог да сохранит Вас от сих злых духов!

Часть 2 На высотах духа[10] Делатели молитвы Иисусовой в монастырях и в миру. Личные воспоминания и встречи

***

Предисловие

Эта небольшая книжечка написана главным образом для делателей молитвы Иисусовой. В ней я изложил мои беседы с разными делателями её в разное время и в разных странах. Делателей этой молитвы очень немного. Я едва могу насчитать тридцать, почивших и здравствующих. В книжечке помянуты только почившие, за исключением одной благочестивой женщины, которая, может быть, ещё жива.

Из делателей молитвы я выбрал только достигших внутреннего безмолвия, то есть, никого не судивших, в большей или меньшей мере. Этой добродетелью особенно отличался Сергей Миронович Пауль. Из двенадцати лиц, выбранных мною, – семь монахов, трое мирян, близких к монашеству, и две женщины, обе – матери семейств. Старец Михаил, Ново-Валаамский затворник, дал мне самые ценные указания, но помогли мне также и архидиакон Аркадий, и схиигумен Иоанн, и иеромонах Дорофей, и другие.

Из этих бесед видно, как делатели молитвы понимают такие термины, как «угомонился», «внутреннее безмолвие», «духовная прелесть» и т. д.

Беседы частью выписаны из моих дневников, а частью воспроизведены по памяти. Они посвящены моим собеседникам.

Слава Богу за всё!

С. Б.

Монастырь Скурмондской Богоматери, Бельгия.

Июнь 1966 г.

Иеромонах Дорофей

Коневица[11]

Я провёл в Коневице, на дальнем Севере, несколько недель в 1951 году, живя как отшельник в избушке, в лесу. Стоял конец июля. Дни были тёплые и солнечные. Леса и озёра, озёра и леса. Монастырёк был небольшой и братия малочисленная и в летах. Были среди иноков люди высокодуховные. Из них я помню лучше всех отца Дорофея. Я спросил его раз:

– Как достичь мира духовного?

– Нужно угомониться, – ответил отец Дорофей, улыбаясь.

– Что значит «угомониться»? – переспросил я.

– А вот что. Когда я был молодым послушником на Валааме, старец мой, которому я прислуживал, сказал мне раз: «Димитрий, трудно тебе будет угомониться. Больно у тебя нрав весёлый и подвижный. А не угомонишься, не достигнешь чистой молитвы, ни к чему будет тебе и монашество». Вот я и спросил его, как вы теперь меня: «Что значит «угомониться?» Старец мне ответил: «Это очень просто. Сейчас вот лето, а ты, поди, ждёшь осени, когда работы на полях будет меньше». – «Верно, батюшка…» – «Ну, а осень придёт, будешь ждать зимы, первопутка, Святок. А они придут, будешь ждать весны. А там – Пасхи, Светлого Христова Воскресения?» – «Правда, отче». – «Вот ты сейчас послушник, а, поди, ждёшь того времени, когда будешь рясофором?» – «Да, батюшка». – «Ну, а там, поди, и мантии будешь ждать, а там – иеромонашества. Вот это и значит, что ты не угомонился. А вот когда тебе будет всё едино: весна или осень, лето или зима, Святки или Пасха, послушник ты или схимник, а будешь ты жить сегодняшним днём, ибо довлеет дневи злоба его (Мф. 6: 34), не будешь помышлять и ждать, а всецело предашь себя воле Божией, – вот ты и угомонишься».

Много лет прошло, принял я мантию, получил иеромонашество и всё ждал чего-то. Перевели на кашевара. Не хотел, а пришлось подчиниться. Ну, а уж как сюда перевели, то шёл весело, а иные плакали. На всё воля Божия. Если будешь принимать волю Божию благодушно и с любовью, а своего чудачества не ждать, вот ты и угомонишься. Только вам ещё далеко это, Сергей Николаевич. Вы ещё «своего ищете». Только без угомонения не достичь чистой молитвы!

– А как стяжается чистая молитва?

– Трудом, конечно. О молитве Иисусовой слыхали?

– Да, слыхал.

– И упражняться пытались?

– Пытался.

– И что?

– Плохо.

– Вы не отчаивайтесь. Твердите себе, и в своё время придёт.

– А как знать, что достиг чистой молитвы? Отец Дорофей посмотрел на меня испытующе и спросил:

– О старце Молдавском слыхали?

– Нет.

– О нём пишет инок Парфений в своих Странствиях. Поди, и его не читали?

– Нет.

– Прочтите, очень поучительно и полезно. Его раз Парфений и спросил о чистой молитве. Ну, старец Иоанн и ответил, что как стал он подвизаться в молитве Иисусовой, сначала с принуждением великим, а потом легче и легче. А потом у него навязалось и потекло как ручеёк, молитва самодвижной стала: журчит и журчит и сердце умиляет. Ну и стал он от людей уединяться, на пустыньку ушёл, не только мирянок, но и мирян перестал принимать, да и монахов редко. И появилась у него тяга к молитве непреодолимая. Когда Парфений спросил старца: «А что же есть молитва непреодолимая?» – то отец Иоанн и отвечает: «А вот, что есть молитва непреодолимая. Стану, – говорит, – я на молитву до захода солнца, а когда очнусь, то уже высоко солнце на небе, а я не приметил». Вот это и есть чистая молитва.

– А скажите, отец Дорофей, сколь нужна молитва чистая для жизни деятельной, ну, например, миссионерской?

– Очень полезна. Когда подвизается человек в молитве Иисусовой, то уподобляется он, скажем, липе в цвету. Когда нет цветов на липе, то и пчёлы не прилетают. А как начала липа цвести, то аромат цветов её привлекает пчёл отовсюду. То же и с подвижником, утвердившимся в молитве Иисусовой. Аромат молитвы, добродетели, ею доставляемые, привлекают отовсюду добрых людей, которые ищут, где поучиться. Кто живёт во Христе, того Бог на руках Своих носит. Ни о чём не надо ему заботиться. Со всех сторон стекаются к нему добрые люди и хранят его как зрак очей своих. Подвизающийся в молитве истинной, под тенью Господней успокаивается. И ни о чём он не заботится. Всё само приходит.

– А скорби бывают?

– Как не бывать, но и они обращаются в радости. Впрочем, вам этого ещё не понять. Далёконько. Но придёт в своё время.

– Скажите, отец Дорофей, в миру можно спастись?

– А почему нельзя? Царствие Божие внутри нас есть, когда мы в сердце нашем повергаемся пред Господом и возносим Ему курение благовонное чистой молитвы. Рассказы Странника читали?

– Читал.

– Ну и вы так же действовать можете. Немытов, орловский богатый купец был, а оптинского старца Макария молитвенностью своей удивлял. Впрочем, и он, как вошёл в силу в своём собственном доме, затворником стал. Кто с Богом жить стал и величие духовного увидел, тому трудно остаться в миру. Как орёл, он парит высоко в небе и не может уподобиться курице, которая копошится на дороге.

Мы сидели на скамеечке, на берегу тихого озера. По голубому небу плыли белые, перистые облачка. Солнце садилось. Стволы высоких корабельных сосен горели, как золотые свечи, в лучах заката. Озеро, всё золотое, в зелёной рамке лесов, было как зеркало. Всюду царила тишина далёкого Севера.

– Вот, друг, – заметил отец Дорофей, – когда сердце Ваше уподобится сегодняшнему вечеру, его тишине и миру, тогда и озарит его свет незаходимого Солнца – и уразумеете вы тогда на опыте, что есть чистая молитва.

– Скажите, отец Дорофей, – спросил я его после некоторого молчания, – как узнать волю Божию о нас?

– Духовные отцы говорят, что самые обстоятельства жизни нам сие указывают, затем можно вопросить с верой, что делать, старца или вообще мудрого человека, а затем – по преклонению сердца. Помолись трижды Господу указать волю Его, вот как в саду Гефсиманском молился Спаситель, и куда преклонится, так и поступай.

Отец Евфимий

Дионисиат[12]

Я провёл несколько дней в греческом монастыре Дионисиате в конце октября 1951 года. Там я познакомился с греком из Сикона, который жил в России, на Кавказе, а оттуда удалился на Афон во время Гражданской войны. Звали его отец Евфимий. Ему было лет за шестьдесят, и он отличался мудростью. В монастыре он был библиотекарем. Я имел с ним много замечательных бесед.

Раз мы сидели вечером на балкончике его кельи, висевшем над морем. Стояла тихая, тёплая осенняя погода. Солнце садилось на западе. Небо и море были в золотом сиянии.

– Отец Евфимий, – сказал я, – в Коневице я расспрашивал отца Дорофея о чистой молитве, а на Новом Валааме – отца Михаила о пределе молитвы. А вы что скажете?

– Хотя молитвы церковные и даже келейные по книгам и нотам весьма полезны, тем не менее они временны, – ответил отец Евфимий. – Не всегда мы имеем книги и ноты, да и не можем мы всё время быть в церкви или в келье: нужно жить, исполнять послушания. Я не знаю, какая молитва, кроме Иисусовой, может быть непрестанной. Для этой молитвы не нужно ни церкви, ни кельи, ни книг. Молитвой Иисусовой всюду можно молиться – и дома, и на улице, и в путешествии, и в тюрьме, и в больнице. Только научиться надо.

– А как?

– Да всё равно как. Сначала повторяй её про себя гласно, сколь можешь – в келье, в дороге, когда людей нет. Но повторяй со вниманием, медленно, плаксивым тоном, вон как нищие клянчут: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного». Повторяй почаще, когда только есть возможность. А потом повторяй умственно, в уме своём, но также со вниманием и медленно, а потом с дыханием и биением сердца можешь соединить. Только сам не дерзай, а пусть кто-либо, кто сам так подвизается, тебя научит, а то впадёшь в помыслы и прочее. И много лет так будет тянуться, а может, и скоро научишься. И пойдёт у тебя эта молитва в уме сама, как ручеёк: ходишь ли ты, работаешь ли или спишь. Я сплю, а сердце моё бдит. А потом и слов не надо, и мыслей никаких, а вся жизнь твоя станет молитвой. Вот как отец Дорофей говорил тебе об Иоанне Молдавском.

– А такие люди есть, как старец Иоанн?

– Есть. Да вот неподалёку, здесь же на Афоне, на Каруле, есть пустынники, весьма некоторые взошли.

– А скажите, отец Евфимий, можно узнать, кто высоко подвигся в молитве Иисусовой?

– Как же, можно!

– А как?

– А вот если хочешь у кого поучиться молитве, то выбирай старца тихого и смиренного, который никого не осуждает, разве юродствует, и не раздражается, не кричит, не командует. А то есть и такие старцы, которые, сами собой ещё не овладев, пускаются другими верховодить. Они, пожалуй, внешнюю, техническую так сказать, сторону молитвы изучили, но духа её не получили. Сам посуди, как может осуждать других тот, кто сам постоянно взывает: «…помилуй мя, грешного»?

– А скажите, отче, какой самый высокий подвиг?

– Юродствовать, конечно. Ибо мудрость века сего – безумие пред Господом, и обрат но. Это тяжкий подвиг, и пускаться на него нельзя, кроме как по совету старца.

– А потом?

– Ну, странничество, вот как автор «Откровенных рассказов странника». Миру это то же почти, что безумие. Ну, а потом отшельничество, затворничество и простое монашество. Но помни, не внешность важна, а внутреннее. Есть и юродивые притворные, и странники бездельные, и отшельники высокомудрые, и затворники, всех осуждающие, и монахи непутёвые. Спастись всюду можно, и в миру. Только в монастырях или в пустыньке легче. Менее соблазнов. Но и в монастыре, если не будешь молиться как следует, то осуетишься. И не только растеряешь, что имел, но и придёшь в худшее состояние и даже совсем отпадёшь от Бога. Это случается.

– Скоро ли к Вечерне будут бить, отец Евфимий?

– Скоро, – ответил он. – Да вот уже стучат. Пора идти в церковь.

Мы ушли с балкончика и по коридорам и лестницам спустились в католикон, весь в сиянии золотого заката. Служба началась, медленно, истово, как обычно на Афоне. Свете Тихий святыя славы Безсмертнаго Отца Небеснаго, Святаго, Блаженнаго, Иисусе Христе! Пришедше на запад солнца, видевше свет вечерний, поем Отца, Сына и Святаго Духа, Бога… Вечером я вышел на балкончик своей кельи и смотрел на усеянное бесчисленными звёздами небо. Отец Евфимий тихо подошёл ко мне:

– Смотрите на небо? Видите, какое величие и какая красота творения. А как и что – размышлять не надо, а наступит время, то и поймёте многое, как достигается в высокой молитве. Разумом тут не поймёшь, а нужно озарение. А в миру, за заботами, люди ничего этого не замечают, а как свиньи, прости Господи, смотрят в землю и желудей ищут. Истинное счастье и красота тому открываются, кто в Боге живёт. Да, велика и благодатна сила молитвы. По сравнению с ней всё прочее – прах, суета сует и всяческая суета.

Отец Тихон

Вильмуасон[13]

Это было весною, в день Вознесения, в самом конце мая. Стоял тёплый и солнечный день. Сирень уже почти отцвела, а на фруктовых деревьях можно было заметить небольшие груши и яблоки. Я сидел с отцом Тихоном на скамеечке в саду.

– Какая благодать! – заметил отец Тихон. – Теплынь-то. Нужно жить и радоваться. Кто творит молитву Иисусову, вот как Странник, у того в душе всегда весна. Ни к чему не надо привязываться. Не надо также жить в прошлом или в будущем. Нужно жить в настоящем, сегодняшнем дне, и за всё благодарить Бога. А так – всё проходит. Вон святитель Тихон Задонский, мой ангел святой, писал: «Всё как вода преходящая: был я ребёнком, сиротой, бедствовал – и это прошло; был в школе бедняком, смеялись надо мной – и это прошло; кончил семинарию первым, стал преподавателем, стали уважать – и это прошло; сделали архимандритом большого монастыря, ректором семинарии, стали предо мной заискивать – и это прошло; стал я архиереем, ездил в карете цугом, бывал при дворе, много видел хорошего и плохого, раболепствовали предо мной – и это прошло; ушёл на покой, стали меня утеснять, пошли болезни – и это прошло, а там будет старость и вечный покой». Вот, Сергей Николаевич, наша жизнь. Я родился в бедной семье, учился в дорогом училище, вышел в гвардию, был при дворе, наслаждался жизнью запоем, как Лев Толстой, – и это прошло. Пошли потом неудачи в Академии, женитьба на разведённой, интриги, отдача под суд, скорби и скорби – и это прошло. Меня сделали молодым полковником. Но я уже потерял интерес к карьере. Увидел, как всё тленно и преходяще. А там война, революция, гражданская война, эмиграция, страшная болезнь, от которой я чуть не умер, а потом ещё более страшная и неизлечимая болезнь жены и её смерть, тяжёлая работа чернорабочего – и это прошло. Все эти скорби и страдания привели меня к вере и к монашеству, и научился я искусству непрестанной молитвы, и всему радуюсь. Без скорбей и тяжких испытаний я бы не пришёл к вере.

– А скажите, отец Тихон, – спросил я монаха, – как стяжать мир духа, как избегнуть бесполезных сожалений и иллюзорных надежд?

– Да вот как я сказал. Живите в настоящем. Довлеет дневи злоба его (Мф. 6: 34). А паче прилегайте к молитве. И тогда откроется вам мир новый, чудный. Да что говорить! Вы знаете ночных бабочек? Они кажутся нам серыми и неинтересными, но другим бабочкам, у которых глаза иначе устроены, они кажутся замечательно красивыми, блестящими, переливающимися всеми цветами радуги. Так вот и тем, которые достигли прозрения, как Странник, мир кажется иным. Во всём видится величие Творца и Его неисчерпаемое милосердие. И как начнёт увязываться молитва, то такая наступает отрада, и такие открываются прозрения в сущность вещей, что и сказать нельзя. Это можно только опытно уразуметь.

– А в гордость нельзя тогда впасть?

– Очень даже можно. Но избежать такого падения можно. Преподобный Макарий Великий справедливо поучал, что без всех добродетелей можно спастись, а без смирения никто не спасся. Вон мытарь и благоразумный разбойник ничего не имели, а спаслись единственно смирением. А сатана всё имел, кроме смирения, и пал навсегда. Богомыслие хорошо и размышление над великими тайнами, нас окружающими, но со смирением и без осуждения других, а иначе – велика опасность. Ересиархи были людьми даровитыми, но не хватало им смирения. Они вошли в мудрование, воспротивились Церкви и погибли.

– Я читал, отец Тихон, что тибетские отшельники, которые подвизаются в повторении мантры (молитвы): Ом мани падме хум, – то есть «Сокровище в лотосе, приветствую тебя», доходят постепенно до великой тишины и восторга. Когда они достигают до положенного предела, то постепенно сокращают мантру и в конце концов раз ночью, выйдя из своей пещеры и глядя на величие звёздного неба, говорят: «О!» – и застывают в созерцании открывшегося величия. Вот и Альберта Эйнштейна спрашивали, имеет ли он веру. Он ответил: «Да, если под ней разуметь удивление перед мудростью и величием, царящими в мире», но догматизирования он не признавал. Что вы об этом думаете, отец Тихон?

– Не нам судить, что видят тибетские отшельники или как понимает Божество Эйнштейн. У нас имеется Священное Писание, Добротолюбие и опыт многих подвижников. Будем подвизаться в молитве Иисусовой смиренно и с терпением и в своё время узнаем, что положено, если не ослабеем. Главное же, к чему надо стремиться, – это любовь, любовь к Истине, то есть к Богу, и любовь к ближним. Бог есть любовь… (1 Ин. 4: 16). В этом наше отличие от подвижников буддизма и индуизма: у них главное – знание, а зло – от неведения, а у нас главное – любовь. На Страшном суде нас не будут спрашивать, где, как и сколько мы молились или созерцали, а накормили ли мы, напоили ли, одели ли, посетили ли нашего ближнего. Этим мы осудимся или оправдаемся. Но это не значит, что мы не можем предаться созерцанию. Это особенно приличествует старости, когда у нас нет уже сил для деятельного милосердия, а также и тем, которых призвал Господь на предстояние пред Ним. Но и отшельники не должны совершенно уединяться, а устно или письменно отвечать на вопросы духовные, когда спрашивают. Все великие отшельники это делали, и Антоний, и Макарий, и другие. Всё надо делать с радушием.

Архидиакон Аркадий

Псково-Печерский монастырь

Отец Аркадий стоял на балкончике своей кельи и кормил голубей. Был он высок, красив, лет пятидесяти. Отец Аркадий всегда находился в благодушном настроении и был ласков.

– Скажите, отец Аркадий, как это вы всегда пребываете в столь благодушном настроении?

Отец Аркадий ответил, улыбаясь:

– Чему мне огорчаться? Сыт, здоров, одет, обут, живу в уютной келье, служу в церкви как диакон, работаю в столярной мастерской по ремеслу своему, читаю душеполезные книги и в молитве подвизаюсь. Чего ещё нужно? Желающие этого подвергаются, по апостолу Павлу, многим скорбям и страстям. Их одолевает то жадность, то честолюбие, то мстительность, то похоти. Когда они не могут достичь того, чего желают, то злобствуют и раздражаются, а достигнув, впадают в беспокойство, как бы не потерять того, что захватили. А потому всегда они в огорчениях и сумлениях. Вы, Сергей Николаевич, если хотите быть в благодушии, то живите просто, не мудрствуя лукаво, и всё будет хорошо. Вон старец Амвросий Оптинский говорит: «Живи просто, и проживёшь лет до ста».

– Это в обители, отец Аркадий, а в миру?

– Да вот тот же старец Амвросий присовокупляет: «Можно жить и в миру, только не как на юру, а тихо».

– А если грехи у кого, то как?

– Тоже просто, Сергей Николаевич. У пустынных отцов говорится: «Пришёл раз молодой монах к старому авве и говорит: «Что делать, авва, впадаю я всё в тот же грех?» А старец ему и говорит: «Ну раз впал, встань и покайся». – «А если опять впал?» – «Тогда встань и покайся опять». – «До какой же поры?» – «До самой смерти».

Вот секрет, Сергей Николаевич, как пребывать в благодушии. Несть человек в миру, аще не согрешит. О том же и святой апостол Иоанн Богослов пишет. Но на всякий грех есть покаяние. И вот это-то непрестанное покаяние спасает нас, с одной стороны, от гордости и высокомудрия, а с другой – не даёт впасть в отчаяние.

– Как раз тут к месту молитва Иисусова, отец Аркадий. Там всё взывается: «Господи, помилуй».

– Так оно и есть, брат Сергий. Мы грешим не только ежечасно, но ежеминутно: словом, делом и помышлением – принимаем охотно прилоги, то есть неподобные, сомнительные, кощунственные или похотливые помыслы, рассматриваем их со всех сторон и соглашаемся с ними, и даже если не падаем, то потому только, что не имеем подходящего случая. Вот тут-то и уместна молитва Иисусова. Пришёл, например, тебе в голову хульный помысел, или разожгло тебя вожделение к женщинам, или тянет тебя кого оскорбить или даже побить – то ты и обращайся к молитве Иисусовой, шепчи или в уме проходи: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного», – и это медленно, со вниманием и скорбью. И отстанут помыслы. А если внемлешь им и падёшь, то тоже не отчаивайся, а читай ту же молитву. И умиротворится дух твой. Бесы имеют обыкновение представлять нам Бога перед падением милостивым и всепрощающим. Внушают, что Господь знает, как молодой и сильный мужчина склонен к нечистоте, и строго не взыщет. А по грехе бесы представляют Господа суровым и беспощадным Судиёй, дабы ввергнуть нас в отчаяние. Иных даже и до самоубийства доводят, не говоря уже о помешательстве. А взывающий ко Господу о помиловании всегда пребывает в смирении.

Святой и Великий Антоний видел раз всю землю, усеянную ловушками дьявола, и в ужасе вопросил: «Кто же тогда может спастись?» И услышал ответ: «Смирение». Вот почему важна молитва непрестанная Иисусова. Многие, даже в монашестве, говорят: «Ни к чему она! Вполне довольно церковной службы, да келейного правила». Но, во-первых, мы не всегда в церкви или келье, а искушения следуют за нами всюду, а во-вторых, если бы выпевание да вычитывание молитв в церкви или в келье подлинно спасало бы, то, как старец Василий Поляномерульский писал, певцы и чтецы на клиросе были бы всюду образцами добродетели, а сего мы не видим. Даже если поют красиво и читают верно, то внимание употребляется больше на самый порядок пения и чтения, как музыкальнее пропеть или по-театральному прочесть, а не на смысл поемого или читаемого. Есть, конечно, певцы и чтецы весьма духовные…

– А скажите, отец Аркадий, что выше – жизнь деятельная, как вот в киновии или общежитии, или в одиночестве, в затворе или на пустыньке?

– Всему своё время. Новоначальному надо идти в общежитие, чтобы его перетёрло. Вон камни на берегу озера или моря бывают угловаты и востры, а потом как попадут в воду, потёршись друг об друга, так отшлифуются, что как яйцо или шарик становятся. Так вот общежитие перетирает наши угловатости и испытывает наше смирение, терпение, безгневие, нестяжание. А когда все эти добродетели станут нам обычны, тогда только можно устремляться на одиночество, уже в годах, лет к пятидесяти, а раньше это только прихоть, и суета, и многомнение. А вот если кто обтёрся и с молитвой Иисусовой свыкся, тому можно и даже должно идти на одиночество и готовиться к переходу в мир иной, духовный. Ибо в чём застану, в том и сужду. Кто, как мудрые девы, всегда будет наготове и в молитве Иисусовой, имеет масло для фа кела своей души, тот и переходит в мир иной готовый и призываемый. Вот о такой-то кончине мы и просим в ектениях: Христианских кончины живота нашего, безболезненны, непостыдны, мирны, и добраго ответа на Страшнем Судищи Христове… Вот какова молитва Иисусова. Подвизающийся в ней право – бывает смирен, прост, радушен, благостен. Чего же более мы можем желать?

Стояло чудное летнее утро. На синем небе горели золотые кресты храмов, белых, розовых, светло-жёлтых. В яркой зелени деревьев пели птицы. Мирная радость была разлита повсюду.

Нина Николаевна М.

Нерко-ерви[14]

Я сидел с Ниной Николаевной на балкончике лесной дачи в Нерко-ерви, среди громадных лесов, тянущихся от Куопио на юг, к тундрам Лапландии. Дача стояла одна в дремучем лесу, на берегу тихого озера. Солнце садилось и золотило тихие воды. Я постоянно любовался озером и игрою красок на нём. Утром оно было тёмно-синее в сумерках рассвета, потом розовое на заре, затем золотое, зеркальное, голубое, к вечеру опять золотое, затем красное, фиолетовое, чёрное. Голубое небо было безоблачно. Какие-то птички щебетали в лесу. С клумб тянуло ароматом цветов и свежестью озера.

Муж Нины Николаевны и дети уже легли спать, только мы оставались ещё на балкончике, любуясь сменой красок на озере. Белая ночь царила во всей красоте.

– У вас так тихо, Нина Николаевна, словно на другой планете или триста лет тому назад, когда народу было мало, не было ни железных дорог, ни автомобилей, ни аэропланов. Но и тогда люди, искавшие тишины, уходили дальше на север, на острова Ледовитого океана, в Соловки.

– Я здесь только и отдыхаю душой, Сергей Николаевич. Здесь нет никого, озёра и леса, ни городов, ни деревень. В большом городе жить так тяжело: шум, отравленный воздух, суета, многолюдство. А где люди, там всегда интриги, зависть, клевета и тому подобное. Когда я была молода, вся эта суета и шумиха мне нравилась. Внешнее я принимала за настоящее. И, конечно, ошибалась. Мой первый брак был глубоко несчастен. Мой муж был красив и умён, но поверхностен, беспорядочен, без веры и принципов. Когда всё это кончилось трагедией, я вернулась к вере. Я поехала на Валаам, к отцу Иоанну, спросить совета.

«Знаете что, раба Божия, – сказал он, – не убивайтесь, что всё развалилось и жизнь кончена. Вы молоды, и многое ещё может измениться, а потом, Господь никогда не попускает испытание выше сил. Всегда это помните. Есть такое предание: некий монах очень огорчался тяжестью своей жизни и роптал, прося себе креста полегче. И раз видит он сон, будто он в большой пещере, все стены которой увешаны крестами. Были тут кресты золотые, серебряные, железные, каменные и так далее. И вот был ему голос: «Молитва твоя услышана, выбери себе любой крест, по силе твоей». Монах стал искать с великим тщанием и нашёл наконец, маленький деревянный крестик. «Могу я взять этот крестик?», – вопросил он. «Но это и есть твой крест, прочие ещё тяжелее», – ответил голос.

Вам кажется, что крест ваш тяжёл, а я, как старец, такие слышу часто ужасы, что вам грех Бога гневить. Молитесь чаще, да хоть повторяйте молитву Иисусову и предайте себя воле Божией, и Господь Бог Сам укажет вам путь, по которому идти; тогда придите ко мне, и я скажу, что сумею». И отпустил меня.

Прошло несколько лет. Я служила на скромном месте и жила тихо-тихо. Однажды пригласили меня на какой-то вечер, были даже танцы. И хотя мне было уже за тридцать, подошёл ко мне один господин, немного старше меня, и предложил с ним потанцевать. Я согласилась. Потом как-то ещё встретились раза два. Мне сказали, что этот господин холостяк, один из самых богатых людей Скандинавии, почтенный и всеми уважаемый. Был он, мой теперешний муж, человеком очень интересным. Через два или три месяца нашего знакомства он предложил мне стать его женой. Родители были в восторге: какая партия! Но, ожёгшись первый раз, я была очень осторожна и просила времени обдумать ответ. Мой жених согласился.

Я поехала к старцу на Валаам просить его совета и рассказала ему всё. Он задумался на несколько минут, а потом сказал: «Раба Божия, помните, я вам говорил тогда, что всё устроится и что Сам Бог выведет вас на путь потребный. И вот Он вывел. Только помните, что скорби и страдания не исчезнут, а только изменятся. Вместо маленького деревянного креста, жизни смиренной, бедной, незаметной, вам даётся крест золотой, много тяжелее, но и его можно нести, если подвизаться в милосердии и благотворении, но он тяжелее. Вам будут завидовать, клеветать, стараться поссорить с мужем и его семьёй и так далее. Но если вы не привяжетесь к богатству, почестям, а они скоро придут, и суете житейской, то сможете сохранить внутренний мир, особо, если будете подвизаться в молитве Иисусовой сколь можно. И ещё советую: удаляйтесь хотя на месяц ежегодно в глухое место и там предавайтесь молитве и богомыслию. Увидите, как это полезно».

Вот я уже замужем немало лет, и каждый год ездим на месяц сюда. Сначала муж и дети не очень-то были довольны, а теперь ждут, когда сюда приедем. Здесь как рай. И я должна сказать, что старец был прав. Крест миллионера тяжелее креста бедности и опаснее. Так легко впасть в гордость и окамененное нечувствие к чужим страданиям.

На Новом Валааме есть теперь чудный старец, иеромонах Михаил Затворник. Побеседуйте с ним о ваших трудностях в жизни, и он вам преподаст совет. Я замечала, что к чему в жизни стремишься упорно, несмотря на всёвозрастающие препятствия, то хотя великими усилиями и достигаешь желаемого, то не на пользу, а на погибель. Или совсем измучаешься, и всё станет безразлично, или увидишь, что игра не стоила свеч. Что от Бога, то само приходит, вот как в Евангелии говорится: …не придет Царствие Божие приметным образом, …ибо… Царствие Божие внутрь вас есть (Лк. 17: 20–21).

Давно-давно, когда начались у меня, при первом муже, большие горести, то я говорила мудрой моей тётке: «Я уйду от мужа, брошу всё – и опять буду весёлая и живая, как раньше». Тётка же мне ответила: «Вот и видно, что молода ты, Нина. От себя никогда нe уйдёшь, а если у тебя на душе мир, то тебе будет всюду хорошо. От скорбей в жизни не уйдёшь, терпеть надо, молиться и ждать – и Господь укажет путь в своё время. Так и есть. Но в молодости этого не понять».

Мы замолчали. Озеро становилось чернее.

– Уже одиннадцать часов вечера, – заметила Нина Николаевна, – а светло, как днём. Пора и на покой, Сергей Николаевич. Спокойной ночи!

Старец Василий

Александро-Невская Лавра

Мне было тогда семь лет самое большее. Я шёл раз с бабушкой Елизаветой Алексеевной по мосту через речку Монастырку в Александро-Невской Лавре, в Петербурге. Дело было зимой, в январе, в большой мороз при солнце. Гляжу, движется к нам высокая, необыкновенная фигура: старик в синем подряснике, с непокрытой головой, седые волосы, бородатый. В руках у него был посох из чёрного дерева с короной наверху. Что меня больше всего изумило: старик шёл в лютый мороз, по снегу, босиком – и ноги у него не были красные, отмороженные, но розовые, словно он шёл по мягкому ковру.

Я остолбенел от удивления ещё больше, когда старик, завидев бабушку, прямо направился к нам: «Здравствуйте, многопочтенная Елизавета Алексеевна. К мощам прикладываться идёте, в такой мороз? Правильно поступаете. От Господа не может отдалить нас ни зной, ни мороз. А этот мальчик, с вами, внучек будет? И его с собой взяли? Хорошо, хорошо. Господь с вами». И величественный старик поплыл мимо.

– Кто это, бабушка? – спросил я её.

– Это старец Василий, внучек. Духовный человек. Всюду его принимают. К самому Государю вхож. Посох-то его с короной, самим Государем подарен.

– А как же он, бабушка, босиком гуляет? У меня вот меховые сапожки, и то ноги зябнут, и шапка с ушами, а у него и руки без варежек, и голова непокрыта. Как так?

– Его молитва согревает. Вон на Дальнем Севере, в старину, преподобные в пещерах жили, а иные даже в дуплах больших деревьев помещались. И в какие морозы, что здешние! А согревала их молитва.

– А какая же это молитва, бабушка?

– Эта молитва называется Иисусовой: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного». Её монахи обязаны читать келейно, но и мирянам неплохо. Вот кто в этой молитве утвердится и непрестанно её читает, тот и согревается. Ни жара, ни холод ему нипочём. И голод, и жажду чувствует он мало. Нынче, впрочем, как оскудела вера, то и в монастырях молитву эту или забывают, или кое-как отчитывают, а потому и нет у нынешних монашествующих такого дерзания веры, которое горами двигает и недуги исцеляет. Раз старец Василий босиком в двадцатиградусный мороз идёт, значит, есть у него вера и молитва.

– Это только монахи подобной молитвой занимаются? – спросил я бабушку.

– Нет, не только они. Вот отец Иоанн Кронштадтский тоже великий молитвенник, чудеса творит и людей исцеляет. Есть и в миру такие люди. Впрочем, ты ещё мал это понимать, а потом поймёшь. Вон у твоей мамы сестра деда игуменьей была, и даже по старой вере. А земляк её митрополитом Петербургским был, Владыка Палладий. Ну, а теперь митрополитствует Владыка Антоний. Очень хороший человек. Когда-то профессором был. Умерли у него жена и дети, и пошёл он в монахи – и вот теперь уже давно митрополитом. Я ещё покойного Владыку Исидора помню. Тому было далеко за девяносто лет, когда он скончался, а всё правил, на покой не пошёл. Кто скудно да постно живёт, тот долго проживёт и хорошо скончается. А ты вот лакомка, поесть любишь, это нехорошо. Ни к чему пристращаться не надо. Всё проходит.

– То есть, что проходит? – спросил я бабушку. – Вот зима и лето проходят, это я знаю, а что ещё?

– Да вот был у тебя дедушка, Авраамий Павлович, а теперь его нет. Прошёл.

Подобное рассуждение меня озадачило, но дальше расспрашивать бабушку я не решился. Мы вошли в Троицкий собор, где было тепло и светло. Бабушка взяла две свечи, и мы пошли поставить их к раке угодника Божия, святого и благоверного Великого князя Александра Невского. По выходе встретился нам важный иеромонах:

– С внучком пришли, Елизавета Алексеевна? И в такой мороз! Похвально.

– А мы старца Василия встретили, – вставил я своё слово. – Идёт босиком и с непокрытой головой, и не холодно ему. Как же это?

– А ты любопытствуешь? – улыбнулся монах. – Его молитва Иисусова как шубой укрывает. А по снегу он идёт как по мягкому ковру. Об этом ещё новопрославленный Саровский угодник, преподобный Серафим, поучал. Вот и ты молись так же. Выучи эту молитву и повторяй – и всё сам увидишь. Теперь ты для этого дела мал ещё. Но в своё время начни, а то развратишься и веру совсем оставишь, вот как студенты тут у нас. А без веры, братец, не проживёшь.

– Внучек мой, – заметила бабушка, – очень набожный. У него в комнате икон-то – прямо стена. Зажигает свечи и лампады пред ними и молится. Видно, в игуменью Анфису пошёл.

– Набожные-то, набожные, а выросли – в безбожие ударяются. А ты, Серёжа, молитвы не оставляй. Как хочешь молись, а молись. Времена тяжкие приближаются. Вон революция была, заглохла пока, но на время. Да вот и преподобный Серафим тяжкие времена провидел. Только молитвой да страданиями и держаться придётся. Мы-то с вами, Елизавета Алексеевна, до этих страхов не доживём, а ему-то, внучку, ой придётся. Вот тогда-то молитва и поможет.

Возвращаясь с бабушкой домой, я всё раздумывал о слышанном. Запало в душу.

Евгений Николаевич Розов

Псково-Печерский монастырь

Я встретился с доктором Розовым в Псково-Печерском монастыре в 1926 году. Он был участковым врачом и одновременно лечил братию, за что ему полагалась квартира в первом этаже Архиерейского дома. Евгению Николаевичу было за пятьдесят лет, и был он вдовцом. Его сын, тихий и умный мальчик, учился в Печерской гимназии. Жили они очень просто. Доктор Розов происходил из духовной семьи, учился в семинарии, но в священство не пошёл, а стал врачом, блестяще кончив Томский университет в Сибири по медицинскому факультету.

Евгений Николаевич был не только благочестив и богословски образован, но ещё и духовен. Было в нём глубокое смирение и великая любовь к ближнему. Никому и никогда он ни в чём не отказывал. Просили его ехать далеко к больному – он ехал безвозмездно; просили совета – он давал; просили в дом – не отказывал. И никогда ни в чём не нуждался.

Раз я сидел у него вечером. В открытые окна лился запах сирени и жасминов из Архиерейского сада. Древние монастырские церкви, розовые, светло-жёлтые, белые с синими куполами, усыпанными золотыми звездами, выступали отчетливо на зелени садов в прозрачном сумраке белой ночи Севера. Стояла глубокая, торжественная тишина. В небольшой комнате, перед старинной иконой, теплилась неугасимая лампада. Евгений Николаевич сидел в кресле, в белой русской рубашке, подпоясанной белым же пояском. Со своей, седеющей уже, бородкой он очень напоминал деревенского священника у себя на погосте.

– Скажите, Евгений Николаевич, как это вы устраиваетесь, всегда благодушны и никогда не беспокоитесь о деньгах и чем жить, так мне передавали. Как это?

– Люди всего наговорят, Сергей Николаевич, а я только одно скажу: по-евангельски ищите прежде всего Царствия Божия и правды его, и все остальное приложится вам (Лк. 12: 31). Как вы знаете, я – сын протоиерея, кончил семинарию, в детстве и юности часто бывал с родителями то в Троице-Сергиевой Лавре, то в Оптиной, то в Сарове, то на Валааме и так далее. Вот раз такую я слышал историю от гостинника в Оптиной Пустыни. Приехал раз туда на богомолье богатейший московский купец, и пришлось ему из-за распутицы задержаться на три дня больше, чем думал. Был он с сыном. Уезжая, он и говорит гостиннику: «Сколько тут за меня и сына вам приходится, отец?» А тот и отвечает: «Сколько положите». – «А если я ничего не положу?» – «Воля ваша». – «Да ведь так-то у вас из ста богомольцев, может, один только и заплатит?» – «Бывает, но зато сотый за всех прочих девяносто девять заплатит». – «Ну, сынок, – говорит купец сыну, – раскошеливайся, с нас обоих за сто с каждого приходится». И охотно заплатил и был доволен. Вот благословил Господь покормить нищую братию. Да вот и покойный родитель мой, протоиерей Николай Розов, всегда мне говорил: «Станешь, Евгений, врачом, и придут к тебе бедняки, а заплатить им нечем, так ты и не взыскивай, да ещё и лекарства купи. Господь тебя не оставит, проживёшь, и душа твоя будет всегда покойна и совесть зазирать тебя не будет». Я так и делаю, и вот – живу. Кто может заплатить, – спасибо; кто не может – для Бога стараюсь. Ведь говорится, что кто кому малым чем послужил – Богу послужил.

Вот видите, там кто-то чудесные банки с вареньем принёс, даже не знаю кто. И всё несут, – и деньгами, и вещами. Не только для меня с сыном довольно, но и другим раздаю. Помните, у апостола Павла: Имея пропитание и одежду, будем довольны тем (1 Тим. 6: 8) А желающие обогащаться впадают в искушение… В Евангелии помните, что сказано: Не можете служить Богу и маммоне (Мф. 6: 24), а сребролюбивые фарисеи смеялись. Но смеётся тот, кто смеётся последний. Так вот и вы, старайтесь о едином на потребу, а остальное приложится.

– Как же это, Евгений Николаевич?

– Вот и видно, что вы ещё малоцерковный человек. Запомните раз навсегда, что самое важное – стяжать мир в душе, а когда стяжаете, ни в чём у вас не будет недостатка, ибо сказано: «Стяжи мир духовный, и тысячи спасутся вокруг тебя». Вот эти-то тысячи так много всего нанесут, что не будешь знать, куда и девать всё это. Беспокоиться об этом совершенно незачем. Вот неверующим, тем надо, и очень. Они всё себе хотят присвоить, у другого стянуть – живёшь ведь один раз. Ну, для них долг платежом красен.

– Вот вы, Сергей Николаевич, едете на чужбину, сначала в Бельгию и Францию, к католикам, и потом, может быть, и к протестантам, туда-сюда. Ничего не случается без воли Божией. Значит, надо ехать, если всё само собой устраивается. Но вы начинаете что-то новое, неслыханное, какое-то общение с католиками. Многим оно кажется подозрительным, а вы – человеком, желающим пристроиться. Но они ошибаются, Сергей Николаевич. Я – старый врач и много видел людей. Вы – человек простой и бесхитростный, не из числа «устраивающихся». И посему придётся вам испытать немало скорбей, непонимания, презрения, бедность крайнюю. Но вы не отчаивайтесь, а терпите благодушно, живите просто, просто и смиренно. И в своё время придёт то, чего вы и помыслить сейчас не можете, я говорю об успехах в вашем дерзании. И тогда вы поймёте, что значит получить во сто крат. Но сначала много надо пострадать, дабы достичь покоя, отрешённости в мире, вот как я стараюсь. Так и вы ни к чему преходящему не привязывайтесь, а идите своим путём. Вы Добротолюбие-то читали?

– Читал, Евгений Николаевич, но, сказать честно, мало там понимаю.

– В своё время опытно поймёте, вот когда моих лет достигнете. Ну вот, там есть немало о блюдении помыслов, да ещё о молитве Иису совой. Она, вот, много вам поможет.

– А можно ли живущим в миру, да ещё молодым, как я, дерзать на такую молитву?

– Можно. Вон Странник в Откровенных рассказах, в ваших годах был. Да ещё вот орловский купец Немытов. Тот вот и миллионером был, а так высоко взошёл, что сам старец Макарий Оптинский удивился. Впрочем, этот Немытов в конце жизни от всего отстранился, да и меня тянет, только вот сына надо сначала правильно поставить. А в молитве, как и во всём, идите умеренно. Всё придёт с годами, только стараться надо. Когда старца Амвросия просили, чтобы он за кого-либо из братии походатайствовал о «продвижении», то старец отвечал: «Со временем всё дадут, и мантию, и иеромонашество, только вот Царствия Небесного никто не даст, самому стараться надо». Вот и старайтесь о молитве сердечной, ибо Царствие Божие внутрь вас есть, и употребляющие усилие достигают его (Лк. 17: 21 и Мф. 11: 12).

Иеросхимонах Михаил

Новый Валаам

Моя последняя беседа с отцом Михаилом на Новом Валааме была самая глубокая и поучительная. Отцу Михаилу было уже тогда за восемьдесят, но он был молод и сердцем, и умом. Я сидел у него в келье. Дело было в августе. Стоял тёплый вечер. Солнце садилось по другую сторону озера, за бесконечные леса. Стояла глубокая тишина, как на картине Левитана «Вечный покой».

– Скажите, отец Михаил, в чём главные этапы духовной жизни?

– Да вот как тебе отец Аркадий объяснял в Печерской обители. Никто не спасся без смирения. Помни, что до конца жизни ты будешь впадать в грехи, тяжкие или лёгкие, гневаться, хвастаться, лгать, тщеславиться, обижать других, жадничать. Вот это-то сознание и будет держать тебя в смирении. Чем тут гордиться, если ежедневно грешишь и обижаешь ближнего? Но на всякий грех есть покаяние. Согрешил – и покайся, опять согрешил – опять покайся, и так до конца. Делая так, никогда не будешь отчаиваться, а постепенно придёшь в мирное устроение. А для этого нужно блюсти помыслы. Бывают они добрые, безразличные и худые. Последних никогда не принимай. Как появился прилог, отсекай его сразу молитвой Иисусовой. А если станешь его рассматривать, то он к тебе приразится, ты им заинтересуешься. Он тебя очарует, и ты с ним согласишься и будешь обдумывать, как бы его исполнить, а потом его исполнишь делом – вот и грех.

Но есть и такие помыслы, которые представляются невинными, а доводят до великих искушений и тяжких грехов. Мне рассказывали, что была в Уфимском женском монастыре некая прозорливая старица, а духовником в том монастыре был очень хороший вдовый священник лет шестидесяти. Вот раз, ложась спать, он вспомнил, как тридцать лет тому назад, когда его жена и дети были живы, он укладывал детей спать. И умилился. А потом вспомнил жену, ну и пошло, мысли уклонились куда не подобает. Так что он провёл всю ночь в молитве и поклонах, такое было искушение. А утром старица вызвала его к себе и спрашивает: «Что такое с вами, батюшка, было? Силы нечистые роились вокруг вас, как мухи». Духовник чистосердечно признался. Вот куда могут завести вас мысли, сначала кажущиеся хорошими. Психиатры толкуют там о психоанализе и разном, но где же нам во всём этом разбираться, что хорошо и что нет. А посему взывай ко Господу непрестанно: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного». Сказано у апостола Павла, что кто исповедует Христа Сыном Божиим и будет вопиять к Нему непрестанно – спасён будет. Ты вот, Серёженька, упражняйся, как можешь, в молитве Иисусовой и постепенно придёшь в умиротворение, а знаком будет тебе глубокий мир души, необуреваемое спокойствие.

– А дальше что бывает, отец Михаил? – вопросил я старца.

– А вот что. Есть два вида безмолвия. Первый вид – молчание. И это не плохо, по крайней мере, других не соблазняешь и не обижаешь. Но оно недостаточно. Отцы пустынные говорили, что отшельник, сидящий в своей пещере и никого не видящий, подобен, однако, аспиду, сидящему в своём логове и полному смертоносного яда, если он вспоминает обиды, когда-то ему сделанные, и гневается. Второй вид безмолвия – это безмолвие внутреннее. О нём те же отцы говорили: есть старцы, которые говорят с утра до вечера, пребывая постоянно в безмолвии, ибо не говорят они ничего, что не было бы полезно другим и им самим.

Вот это и есть безмолвие внутреннее. Его добивайся, Серёженька. А когда достигнешь и перестанешь судить других, то встань и возблагодари Господа, оказавшего тебе столь великую милость. Недалеко ты тогда от чистоты сердечной. А знаешь, что только чистые сердцем могут узреть Бога. Иным, впрочем, другой бывает путь, путь благодатных слёз. Эти слёзы не те, которые у всех бывают, когда трогается их сердце потерей близких, чтением книги, слушанием какой-нибудь истории и прочее. Благодатные слёзы льются, как ручьи, и бывает это года два-три, непрестанно. Слезами этими попаляется, как огнём, всё нечистое в душе, и приходит она в великое умиротворение и зрит Бога.

– А что значит, отец Михаил, «узреть Бога»? Метафора ли это или что?

Отец Михаил посмотрел на меня испытующе и задумался:

– Конечно, Бога никтоже виде нигдеже: Единородный Сын, сый в лоне Отчи, Той исповеда (Ин. 1: 18). Говорится ещё: Херувимы и серафимы, предстояще Богу, лица закрывающе. Бога, существо Бога, мы не только увидеть, но и уразуметь не можем. Но мы можем видеть славу Божию, нерукотворенный и неизреченный свет Фаворский, который видели три избранных апостола на горе. Вот этот-то свет видел Мотовилов, когда беседовал с преподобным Серафимом. Это и есть наитие Святого Духа, Царствие Божие, пришедшее в силе. Видел таковое же и святитель Тихон Задонский, ещё до епископства. Удостоился узреть его и игумен Антоний Путилов, Малоярославский, ещё юношей. Я уже не говорю о видениях преподобного Симеона, Нового Богослова. Сподобляются видеть свет сей весьма немногие.

– Скажите, батюшка, имеются ли ныне подвижники, которые видели бы этот свет не приступный?

– А почему нет? Таковые подвижники имеются, надо думать. Только к чему об этом расспрашивать? Раз ты веришь, что свет сей является, для чего тебе знать больше? Блаженны не видевшие, а уверовавшие. Мотовилову дано было видеть сей свет как «уверение».

– А это что такое, батюшка отец Михаил?

– А вот говорится в повествовании о сибирском старце Данииле Агинском, которого почитал глубоко преподобный Серафим Саровский, следующее: «Одна богатая сибирячка, окормлявшаяся у старца Даниила, возымела намерение поступить в монастырь, объехала немало девичьих монастырей в России и Сибири и всё не знала, который выбрать. Поехала она к отцу Даниилу и просила его указать ей, куда поступить. А он ей и отвечает: „Если я тебе укажу какой, а тебе не понравится, то ты скажешь потом: никогда бы я сюда не поступила, да вот старец сказал. И на меня будешь серчать, и сама будешь недовольна. А ты всё ещё ищи, и когда найдёшь, что нужно, то взыграет у тебя сердце, и будет это тебе в уверение“. Так и случилось, когда эта сибирячка вошла в Иркутский девичий монастырь. Взыграло у неё сердце, и она там осталась, и позже стала игуменьей Сусанной».

Твоё призвание, Серёженька, то же, как говорил преподобный Серафим игумену Надеевскому Тимону: «Сей доброе слово куда попало, при дороге, в терние, в каменья, в хорошую землю. Кое-что взойдёт и плод принесёт, и даже сторичный». А стараться надо достигнуть тишины духа, ибо в душе мятежной доброго быть не может. А когда угомонишься, станешь умным, то многое сделаешь. Я говорил тебе о безмолвии внутреннем – вот это-то и есть истинный затвор и отшельничество, а молитва Иисусова, не прекращающая служение Богу внутри сердца, где и есть Царствие Божие, право понимаемое, поможет тебе во всём.

Бабушка Мария Николаевна

С. Чёрное, Нижегородская губерния

Моя мать скончалась в июле 1918 года, на второй год советской революции, у себя на родине, в Чёрном. И погребена в родовой усыпальнице Балуниных, в Желнике. Моей матери было всего сорок лет, когда она умерла, и семь лет она была больна, сначала туберкулёзом, а когда его залечили, то сердцем. Трагедия моей матери заключалась в том, что она, женщина богатая и красивая, вместо того чтобы пользоваться благами жизни, должна была быть больной и страдать. Была она женщина весьма религиозная, блюла посты, молилась по старым обрядам, придерживалась единоверия. Я обязан ей твёрдыми устоями в вере.

Бабушке, Марии Николаевне Балуниной, было в 1919 году уже шестьдесят с лишком. Она была величавая, властная и суровая, но правдивая, справедливая, религиозная, как и моя мать. Нелегка была её жизнь в первые годы брака, – она была второй женой моего деда, но потом бабушка всё взяла в руки: мужа, детей, большое имущество и т. д.

Раз вечером, вскоре по кончине моей матери, я сидел на балконе великолепного бабушкина дома, с чудным видом на широкую и многоводную Оку и далёкий горный берег.

– Ты грустишь, Серёжа, – заметила бабушка, подходя ко мне. – Не грустить, а радоваться надо.

– Почему, бабушка?

– Мать твоя, покойная Лида, теперь там, где нет ни болезней, ни печали, ни воздыхания. Скончалась она по-христиански, тихо и без страданий, и погребена рядом со своим отцом. Жизнь её, как жены и матери, была примерной. Значит, всё хорошо. Господь её призвал именно когда следует. Наступают времена тяжкие – войн и междоусобий: ей бы пришлось ещё больше мучиться. У Бога не как у нас: пути Его неисповедимы и всегда к лучшему. С годами это легче понять. Когда я была в твоих летах, семнадцати лет, ездила я с матерью в Керженские скиты на пострижение моей подруги и родственницы Леночки. Как сейчас помню тот день. По синему небу плыли белые облака, тихо стояли берёзки у дорожки, а вокруг – дремучие леса Керженские, избушки насельниц, садики – и всё залито солнцем, но не ярким, а вот как на картине Нестерова «Великий постриг». Так же, как и на картине, шла процессия – впереди новопостригаемая, красивая и тихая, с белицами, а потом – чинные старые монахини. Твоя прабабка, сестра прадеда твоего, а моего тестя, Павла Петровича, Анфиса, была тогда игуменьей. И так мне было хорошо тогда, что думала я: и мне бы так остаться в тиши и молитве. Но Господь судил мне выйти замуж за сурового и придирчивого вдовца с малыми детьми. И многое мне пришлось испытать. Благословляя меня под венец, покойная моя матушка сказала мне: «Машенька, вот ты выходишь за богатого вдовца с малыми детьми, а тебе самой и девятнадцати лет нет. Многое придётся тебе испытать, но будь верна долгу и помни: терпение и труд всё перетрут». Так и случилось. И никогда я не сожалела о том, что могло бы быть. И тебе не советую. Помни слова Писания: Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни (Откр. 2: 10).

Вот сообщают, что расстреляли в Екатеринбурге Государя Императора Николая Александровича, и притом со всей семьёй и близкими. Такого злодеяния не было на Руси со Смутного времени, которое продолжалось, пока не погибли все эти убийцы и предатели, сами себя уничтожившие. Так и ныне будет. Тебе бы должно в порядке вещей быть человеком очень богатым, жить в довольстве и почестях, но всё это революция, – а правильнее Господь Бог, – всё это от тебя отнимает. Но не жалей, за это даётся тебе великая свобода духовная, не связан ты больше именьями, делами, заводами.

– А как вы, бабушка, мне посоветуете, если разгорится дальше революция и всё будет потеряно?

– Да как я тебе сказала: живи по совести и никогда не поступай наперекор ей ради карьеры или прибыли. Те, кто так поступает, получают должное в самих себе, в раздражительности, в заботах об имуществе и почестях, в интригах, в унижениях, в зависти к более преуспевшим. А если кто впадает в преступление, то ещё хуже бывает. Подлинно, человек пожнёт то, что посеял. Кто посеет доброе, тот доброе и пожнёт, а если злое, – то злое. Время наступает безбожное, а ты не смотри на других, держись веры – и не будешь постыжен. Молись, вот как игуменья Анфиса делала: стоит как свеча и поклоны кладёт. А было ей далеко за семьдесят. А умерла она за девяносто, в старости доброй, без глухоты, слепоты и параличей, просто уснула и почила от трудов праведных. Дело, впрочем, не в поклонах, а в чистом сердце и совести незазорной.

Была я в Сарове на прославлении преподобного Серафима, видела его пустыньку и камень, где он молился. Великий был старец и достиг великого, ибо подвизался много в молитве Иисусовой.

– Скажите, бабушка, а в миру тоже в ней подвизаются?

– Бывает. Я встречала кое-кого, больше по купечеству, а дворяне, те очень уже от веры отошли, хотя и там встречаются люди благоверные. Вот был, например, богатый купец Сибиряков, много пожертвовавший на Андреевский скит на Афоне и там постригшийся. Оптинский архимандрит Моисей Путилов был тоже из купцов и ещё в миру Иисусовой молитвой занимался, орловский Немытов и другие. Да и у нас, в Нижнем, были. Одного я хорошо знала, когда я только что вышла замуж. Мне было лет двадцать, а ему за пятьдесят. Он был третьим сыном купца-миллионера, и отец благословил его на монашество. Пошёл он за советом к покойному отцу Амвросию, в Оптину, а тот и говорит, как всегда, прибаутками: ты знаешь, кто суров, тому и Саров, а кто упрям, тому на Валаам. Суровости в тебе я не приметил, а настойчивости у тебя много. Упористый ты человек. А посему направляйся на Валаам, там тебя всему научат. Ну, он и пошёл, и был там уже несколько лет, и мантия уже ему подходила, а тут оба старших брата умерли, оставив малых детей, а отец одряхлел. Старец и благословил его вернуться в мир и только молитвы Иисусовой не оставлять. Хорошо повёл валаамец дела купеческие, и всё чисто, благородно, без обмана и утеснения малых сих. А когда племянники подросли, то сдал он им дела, а сам постригся в отдаленном сибирском монастыре, и там поставил себе пустыньку, и скончался далеко за восемьдесят лет. Говорила мне покойная матушка, когда он ещё в миру жил, что тянуло его крепко обратно в монашество. Да так и должно быть. Здесь, в миру, всё проходит.

Схиигумен Иоанн

Новый Валаам

Раз мы сидели в августе со схиигуменом Иоанном в саду Нового Валаама и беседовали. День был тёплый и солнечный, но уже чувствовалось приближение осени. Прозрачный воздух, резкие тени. Тихое утро золотилось на солнце.

– Скажите, отец Иоанн, об уклонениях в молитве Иисусовой. Бывают они или нет?

– Как же не быть? Бес всюду приражается. Если к мирянину приставлен для искушения один бес, то к монаху два, а к делателю и все три. Сборник о молитве Иисусовой и Беседы о молитве Иисусовой, которые издал покойный игумен Харитон, читали?

– Читал.

– И там об этом говорится довольно много, а сущность та, что при молитве Иисусовой надо иметь глубокое смирение и отнюдь не мнить. А иные мнят. Для чего мы читаем молитву Иисусову? Чтобы, постоянно помня Господа и каясь в грехах, прийти в духовное умиротворение, внутреннее безмолвие и любовь к ближнему и правде, – тогда мы живём в Боге, Который есть любовь. Но есть люди, которые смотрят на эту молитву, как на некую магию, которая им доставит чтение мыслей, прозрение, дар чудотворений и исцелений и тому подобное. Такой подход к молитве крайне греховен. Так поступающие обольщаются бесами, которые им дают от себя некую власть, чтобы их совсем погубить, навеки.

Вот был я игуменом на Печенге. Это очень далеко, на берегах Ледовитого океана. Летом солнце три месяца не заходит, а зимой – трёхмесячная ночь. И великое одиночество. Бурный океан и безлюдная унылая тундра кругом. В таких условиях бывает, что, молясь исступлённо, некие иноки весьма повреждаются и начинают слышать голоса и видеть видения и тому подобное.

Одному такому стали слышаться голоса в келье, будто ангельские, внушавшие ему, что он достиг дивной высоты и может чудеса творить и даже, как Спаситель, по водам ходить. Убедили эти голоса бедного испытать себя на деле, пройти по тонкому льду, якобы он уже невесом. Ну, он и пошёл, и провалился в воду – и хоть он кричал и его вытащили, однако от холодной воды заболел и вскоре умер, покаявшись.

Это крайний случай, а других бес иначе донимает. Молясь и видя в себе некий прогресс духовный, начинают они кичиться им и всех прочих считать низшими себя и недостойными, а в себе видеть избранный сосуд Божий.

Такие молитвенники обычно всех осуждают, легко раздражаются при укорении, всегда в какой-то смуте. Хотя и говорится у апостола Павла, что взывающий ко Господу Иисусу Христу о спасении и исповедающий Его Сыном Божиим спасён будет, но Сам Спаситель поучает, что Не всякий, говорящий Мне: Господи! Господи! войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного (Мф. 7: 21). А эти люди хотя и взывают, но сердце их отстоит далеко от Господа. Нужно, значит, к молитве прибавлять ещё исполнение заповедей, ибо вера без дел мертва и делами вера достигает совершенства.

– А как узнать, отец схиигумен, к кому обращаться за советом?

– Ищи себе старца тихого, доброго, смиренного, пребывающего в мире совести и внутреннем безмолвии, то есть никого не осуждающего. А от тех, которые всех осуждают, всем недовольны да ещё и сребролюбивы, – от таковых беги, ибо с ними сам ещё развратишься. Да помни ещё и то, что со старцем жить можно до поры до времени, а как научился деланию молитвы да блюдению помыслов, то зачем тебе и старец? Нельзя всё время быть ребёнком, а с годами сам за всё должен отвечать. Да и сам ты можешь старцем быть, когда придёт время.

– То есть как это?

– Да очень просто. Старец есть человек, богатый духовным опытом и мудростью и великой любовью к людям. Старцами бывали и простые монахи, как достопамятный Зосима Верховский, с которого Достоевский списал своего старца Зосиму, а вовсе не со святителя Тихона или отца Амвросия. Прочтёшь житие старца Зосимы – сам увидишь. Таковы же были старец Василиск Туринский, Иоанн Молдавский, схииеродиакон Мелхиседек, преславный старец, доживший до ста двадцати пяти лет. Старец Даниил Агинский, великий подвижник и учитель, в Сибири, да вот Кузьма Вирский, были простыми мирянами, а к ним за советом ездили не только миряне и священники, но монахи и епископы, и из премудрых. А разве не старец, да ещё какой, автор Рассказов Странника. В переписке отца Амвросия Оптинского я нашёл, что был он из орловских крестьян, а как рукопись была найдена на Афоне, в Свято-Пантелеимоновском монастыре, то, вероятно, там есть и оригинал этой рукописи. Вероятно, этот Странник, возвращаясь со Святой Земли домой, в Россию, заехал на Афон, как многие паломники делали, да и рассказал о своих хождениях старцу, иеросхимонаху Иерониму Соломенцеву, а тот приказал записать, или Странник сам записал, да, может, на Афоне и остался. Как знать?

– А странничество – подвиг, отец Иоанн?

– Да и какой, только юродство выше, ибо труднее. Но юродствовать не дозволяется, а только очень немногим, по благословению великих старцев. Мы и малого-то снести не можем, куда уж там пускаться в великое. Вот о старце Леониде Оптинском такую историю рассказывают. Один монах надоедал ему просьбами благословить на вериги, а старец ему отвечал: «Зачем тебе вериги? Монашество само есть тяжкие вериги, если всё делать как следует. Но монах всё клянчил. Наконец старец благословил, а затем вызвал к себе монаха-кузнеца и сказал ему: «Придёт к тебе завтра монах просить, чтобы ты ему вериги сделал, а ты скажи: „Зачем тебе вериги?“ – да зауши хорошенько». На следующий день прибегает к нему разгневанный монах и объясняет, что он просил кузнеца сделать ему вериги, а тот вместо этого его заушил. «Ну вот, – сказал старец, – ты одной пощёчины не стерпел, а побежал жаловаться. Куда тебе носить вериги? Так вот и не надо выше головы прыгать».

– Вот мне отец Михаил говорит: сей, брате, доброе слово всюду, и в тернии, и при дороге, и на камени, всё, может, что-нибудь и произрастёт и плод принесёт, даже сторичный. Что вы думаете, отец схиигумен?

– Ну, уж раз отец Михаил так сказал, надо слушаться. Сей доброе слово всюду – вот и будешь странствовать, как тот Странник. Это, брат, немалый подвиг.

– А смогу ли я выдержать, батюшка?

– С верой сможешь, ибо сказано: Все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе (Флп. 4: 13). Вот к молитве Иисусовой прилегай, она тебя и вывезет.

Отец Мисаил

Свято-Пантелеимоновский монастырь на Афоне

С отцом Мисаилом я встретился на Афоне в 1951 году, когда он был гостиничником в Свято-Пантелеимоновском монастыре. Он был высок, прям, в полном уме и твёрдой памяти, благодушен и ласков. Он прибыл на Афон в 1896 году и любил рассказывать, как по дороге на Афон проезжал через Москву, приготовляемую к коронации Императора Николая II, которого он уважал ещё более, чем старец Михаил.

Раз я сидел в моей прекрасной комнате, в архондарике, с портретами Императора Александра II и его супруги и митрополита Московского Филарета на стенах. Окна и двери на балкончик, по столбам которого вились цветущие глицинии, были открыты настежь. Внизу были видны монастырские здания и церкви, сады, горы и синее небо, залитое ярким утренним светом.

Я сидел у окна и рассматривал найденную мной в отделе рукописей богатейшей монастырской библиотеки рукопись «Откровенных рассказов Странника», написанную прекрасным почерком и помеченную приёмом в отдел много ранее издания печатных рассказов. Передо мной был, несомненно, оригинал, с которого архимандрит Казанского Черемисского монастыря издал свою книгу. Меня заинтересовал факт, при сличении рукописи и книги, что в последней были пропущены не только целые столбцы, но и два очень длинных рассказа.

В дверь постучали, и в комнату вошёл отец Мисаил.

– Я вот сказал Василию, чтобы он вам чайку принёс с хлебом и вареньем, подкрепиться.

– Очень вы обо мне, отец Мисаил, заботитесь, даже неловко.

– Да как же не заботиться? Вы – редкий гость. Русские люди редко ныне сюда к нам приезжают, не то что в старые года. Когда-то кто заглянет? А всё больше иностранцы разные, протестанты и католики, а всего чаще просто любопытные, безо всякой веры, просто поглазеть. Живут, ходят из монастыря в монастырь. Всё им показывай. Человека приходится для этого держать. А вы тут рукописью какой-то занимались? Ишь, как красиво и по-русски.

– Знаете, отец Мисаил, это подлинник «Откровенных рассказов Странника». Несомненно, Странник был на Афоне и записал свои похождения для тогдашнего духовника, иеромонаха Иеронима Соломенцева. Когда же Казанский архимандрит издал эту рукопись книгой, он немало из неё выпустил: целых два больших рассказа, между прочим.

– Ишь, ты. А почему же он их выпустил?

– Мелкие выпуски понятны. Там Странник сурово относится к богословам-академикам, из которых выходили архиереи. Такое свободомыслие могло не понравиться иерархии, а иметь с ней затруднения Казанский архимандрит не хотел. Странник резко критиковал отжившую схоластику, тогда преподававшуюся. А два рассказа архимандрит выпустил, верно, потому, что думал, что они могут смутить читателей из иноков. Ведь рукопись была написана мирским человеком и для духовника.

– А что же говорится в этих рассказах?

– В первом, начало которого имеется в книге, рассказывается, как Странник ночевал на подозрительном постоялом дворе и как проснулся, когда тройка лошадей с пьяным ямщиком налетела на избу и разбила окно, под которым он спал. А в рукописи говорится, что когда Странник улёгся спать, то пришла к нему женщина с этого же двора с намерениями жены Потифара. Странник, вероятно, впал бы в грех, если бы не эта тройка. Женщина от этого потрясения сильно заболела, но была исцелена молитвами Странника…

– Да, великое дело – молитва Иисусова, Сергей Николаевич, – заметил отец Мисаил, – подлинно от смерти и позора спасает. А это правда, когда подымается блудная страсть, то молитва Иисусова, самотёчная, прекращается. Тогда уже усилие надо.

– А вот женатые люди этой молитвой почти не занимались. Как же это выходит? – спросил я.

– Сравнили! Одно – законный, благословлённый брак, а другое – блудная похоть, что появилась у Странника к чужой женщине. Тут блуд или ещё и прелюбодеяние. Натурально, – отец архимандрит подумал, – что кто не разбирается в вещах правильно, может соблазниться. А вы знаете, что бывает за соблазн малых сих? Лучше бы тому человеку не родиться (Мк. 14: 11). Бес хитёр. Он нас донимает не мытьём, так катаньем и может нас этой же великой молитвой угробить, если нет у нас смирения. Поняли?

Я пришёл сюда давно-давно, в 1896 году. Видел я и отца Стратоника, которым вот восторгался отец Силуан, о котором пишет отец Софроний, и даже отец Иларион, который написал «На горах Кавказа». Спасался он там отшельником. Хорошая книга, и уже два издания вышли и пропущены были цензурой. Ну, а отец Иларион не академик, может, где и неясно о чём выразился, но вера была правой. Попалась книжка эта двум дворянчикам, учёным, отцу Антонию Булатовичу из Андреевского скита и отцу Алексию Киреевскому из нашего монастыря, и стали они спорить. Одному – книжка верх мудрости и праведности, а другому – полна ересей. Соблазнили они своими спорами немало простых монахов, и пошла буча. Пришлось сотни русских монахов выслать с Афона, а тут ещё война – и началось увядание русского Афона. А теперь до чего дошли? Одни старики остались, молодёжи – никакой. Если бы отцы Антоний и Алексий занимались бы молитвой Иисусовой как следует, в смирении сердца, то не устроили бы они этой свары. Какая уже тут молитва, когда друг друга последними словами обзывают? Кто горд, нетерпим, властен, тому заниматься молитвой Иисусовой не подобает, если, молясь, он всё время грешит – и не кается. Тогда эта молитва ему во осуждение.

– А как же узнать, отец Мисаил, человека, который правильно подвизается?

– Очень просто его узнать. Никого он не осуждает. Говорили об архимандрите оптинском Исаакии, что когда приходили монахи жаловаться друг на друга, то он выслушивал их внимательно, приговаривая:

– Ишь ты, какое слово сказал, и ещё ударил! Нехорошо, таких вещей допускать не следует.

А заканчивал всегда так:

– А поди-ка ты, отче, к обидчику да попроси у него прощения.

– Да ведь он меня изругал и ударил!

– А Христос сказал: Если ударили тебя по щеке, подставляй другую (Мф. 5: 39), а ты ему скулы свернуть хочешь. Ведь он бы тебя не обидел зря. А вон ты до чего человека довёл, поди, проси прощения.

Никого не судил отец Исаакий, а отцы Антоний и Алексий не так делали и кончили плохо. Будь всегда в мире, Сергей, и спасёшься.

Сергей Миронович Пауль

Юрьев

С Сергеем Мироновичем Паулем я познакомился в Юрьеве, по-эстонски – Тарту, в Эстонии, в 1924 году. Он был старшим сыном М. А. Пауля, эстляндского вице-губернатора, первого эстонца на этом посту. М. А. Пауль кончил Санкт-Петербургскую Духовную академию, где он был одним из любимых учеников архимандрита Антония Храповицкого, позже – Киевского митрополита. Вскоре по окончании Академии Пауль перешёл на гражданскую службу и, быстро подымаясь в чинах, был назначен эстляндским вице-губернатором, на каковом посту и скончался, на пороге самой блестящей карьеры.

Сергей Миронович по окончании среднего образования поступил в университет, а затем, по военному времени, в Военное училище, откуда и был выпущен офицером. Сергей Миронович сражался в Первую мировую войну, а затем – в Гражданскую, в которой он получил, в Ледяном походе, страшную рану: пуля, войдя в левый глаз, вышла через правое ухо. Сергей Миронович ослеп на один глаз и оглох на одно ухо. Некоторые части мозга были затронуты, и он был вынужден подвергаться каждые три года операциям в мозгу.

Всё это его нисколько не ожесточило и не озлобило. Сергей Миронович был всегда ровен, ласков и никогда никого не судил. Кроме него я знавал только ещё одного человека с такой же особенностью, покойного архиепископа Уильяма Темпла Кентерберийского. Вернувшись в Эстонию, Сергей Миронович блестяще кончил Юрьевский университет и должен был бы остаться для подготовления к профессорской кафедре по химии. Вместо этого он ушёл послушником в Псково-Печерский монастырь.

Было в Сергее Мироновиче что-то от князя Мышкина из «Идиота» Достоевского, и ещё больше – от Алёши Карамазова. Как и последний, он никогда не заботился о том, что есть и что пить и во что одеться. И всё как-то устраивалось к лучшему. О карьере никогда не думал, был прост, хотя высокообразован и начитан. Всё что имел, – раздавал. В Псково-Печерском монастыре он пробыл около трёх лет, но не постригся, а так же, как и Алёша Карамазов, вернулся в мир, как и у Достоевского, по повелению своего старца, иеромонаха Вассиана, скончавшегося иеросхимонахом Симеоном в конце пятидесятых годов, в августе, девяносто трёх лет.

«Сергей Миронович, – сказал ему отец Вассиан, – гряди в мир, там такие люди куда нужнее, чем здесь. Учи самим примером жизни. А придёт время, вернёшься, если Господь благословит». По выходе из монастыря Сергей Миронович жил недолго у моего покойного брата Константина, а потом был назначен управляющим одной химической лабораторией.

Скончался он, как я слышал, в сороковых годах. Сергей Миронович научился молитве Иисусовой, когда он был ещё в одном сербском монастыре, в самом начале двадцатых годов. Он преуспел в ней изумительно, очень рано достигнув внутреннего безмолвия, постоянного спокойствия и радости. С Сергеем Мироновичем я часто бывал в Юрьеве и в Псково-Печерском монастыре.

Раз зашёл он ко мне в келью, которую я занимал. Эта келья была одна из древнейших, ещё со времён преподобного Корнилия. В ней, по преданию, останавливались цари Иоанн Грозный и Пётр Великий, в ней жил иеромонах Лазарь, которого посещал Александр Благословенный, а также иеросхимонах-затворник Феодосий, которого посещал Николай II. Келья соединялась с пещерной церковью и пещерами посредством коридоров.

– Скажите, брат Сергий, – спросил я послушника, – как вы осваиваетесь с новым положением?

– Очень хорошо, лучше, чем в Сербии, где было много русских интеллигентов. Без них лучше.

– Почему?

– Да потому что простые люди, как здесь, цельнее, а интеллигенты от одного берега отстали, а к другому не пристали и – маются. Старую, цельную, прадедовскую веру они потеряли, а вульгарного атеизма, хамства и разнузданности переварить тоже не могут. Хромают на обе ноги. Здесь только настоятель да ещё один иеродиакон из образованных, а все прочие – простецы, сиречь мужики.

Когда я сюда пришёл, старец мой, монастырский духовник отец Василий, мне и говорит: «Вот, Сергей Миронович, вы пришли в монастырь. В Сербии уже в монастыре жили, знаете, что за жизнь. Преосвященный Феофан Затворник мудро писал: если уже в монастырь, – так на одиночество, церковь да келья; молись и трудись – и всё. Сиди в келье, она тебя всему научит. А если будешь пускаться в беседы с братией, то всего наслушаешься и не только из монастыря можешь уйти, но и веру потерять, удивляясь, как люди столько лет в обители прожили, а полны пустоты, зависти, чванства и тому подобного.

Вот ты научен молитве Иисусовой, в ней подвизался, а за советом о ней обращался к отцу Аркадию: он много о ней знает. Вот я так и живу и отказываюсь ходить на беседы и разговоры, за что меня даже гордым считают.

– А скажите, Сергей Миронович, весьма ли полезна молитва Иисусова?

– Очень, только нужно проходить её в духе кротости, а иначе легко впасть в духовную прелесть и возомнить о себе недолжное.

– Вот вы, Сергей Миронович, много изучали индуизм и буддизм. Там не так, как у нас.

– Конечно, не так. У индусов или буддистов всё горе от невежества и привязанности к миру, который лежит во зле, а спасение состоит в уничтожении личности, задутой, как свеча, или растворившейся, как капля в океане. Но и там есть замечательные люди. Я слышал такую историю.

У одного из богатейших и главнейших магараджей Индии был «диван», то есть премьер-министр, его родственник, молодой, богатый, учёный. Все ему завидовали. Раз был во дворце банкет по какому-то случаю. Один из гостей-иностранцев подошёл к «дивану» и говорит ему: «Вы человек весьма счастливый. Вы знатны, богаты, молоды, здоровы. У вас прекрасная семья. Все блага земные». А «диван» ему и отвечает: «Вы думаете, в земных благах счастье? Не препона ли это к истинному счастью, свободе духа?» В тот же вечер «диван» вызвал к себе слугу, переоделся при нём в одежду санаусси, взял посох и исчез навсегда. У индусов как стал санаусси – умер заживо, так как теряет касту и всё, но он приобретает великую свободу духовную, ничем не связан.

Видите, у индусов и у буддистов есть люди, способные на великие жертвы ради свободы духа. Но у нас есть лучший путь, о котором говорится в Евангелии: и познаете истину, и истина сделает вас свободными (Ин. 8: 32).

– Значит, вы пришли в монастырь познать истину?

– Монастырь, Сергей Николаевич, есть школа духовная, вот как пишется у преподобного Венедикта, которым вы увлекаетесь, но это не есть школа формального исследования, как семинария, а духовного опыта.

– А найдёте ли вы искомое?

– А это старцу лучше знать. Я хотел бы остаться здесь, но если старец пошлёт в мир, то пойду, как пошёл по благословению старца Зосимы Алёша Карамазов. А знаете, Сергей Николаевич, вы ближе к Алёше, чем я. Во мне ещё много остается от князя Мышкина. Вы здесь всего на три месяца, приглядитесь, научитесь особо у отца Аркадия и отца Вассиана. Вам это будет нужно в своё время, когда пуститесь в странствия на Западе, среди людей другой культуры, других взглядов. А особо держитесь молитвы Иисусовой. Я ею только и держусь.

Да знаете ли ещё, Сергей Николаевич, к какому я пришёл выводу из Гражданской войны? Насилием ничего не сделаешь. А с христианской точки зрения, вместо того, чтобы злобствовать и мстить, лучше подчиниться насилию. Оно не вечно, и оно более развращает насильника, чем его жертву. В Гражданскую войну обе стороны творили всякие зверства. И какой результат? Белые побиты, а красные поедают и уничтожают друг друга. И это только началось, а там какие чистки пойдут. Для нас всё это должно отставить и помнить, что Бог есть любовь (1 Ин. 4: 8), и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине (Ин. 4: 24). Вот молитва Иисусова и есть поклонение в духе и истине.

Биографические сведения

Святитель Феофан Затворник – в миру Георгий Васильевич Говоров, родился 10 января 1815 г. в семье священника в селе Чернавское Елецкого уезда Орловской губ. В 1829 г. окончил Ливенское духовное училище, в 1837 г. – Орловскую Духовную семинарию и поступил в Киевскую Духовную академию. 15 февраля 1841 г. принял монашеский постриг с именем Феофан в честь преподобного Феофана Исповедника. Спустя два месяца, 6 апреля, был рукоположен во иеродиакона, а 1 июля – во иеромонаха. В 1841 г. иеромонах Феофан в числе первых закончил академию со степенью магистра богословия. Сразу после окончания академии о. Феофан был назначен ректором Киево-Софийского Духовного училища, в высшем отделении которого он стал преподавать латинский язык. 7 декабря 1842 г. он был определён инспектором и преподавателем психологии и логики Новгородской Духовной семинарии; 18 декабря утверждён в степени магистра богословия. С 16 октября 1844 г. он был определён на должность бакалавра Санкт-Петербургской Духовной академии по кафедре Нравственного и Пастырского богословия. С 22 марта 1845 г. иеромонах Феофан – помощник инспектора академии; 3 июля был назначен членом комитета для рассмотрения конспектов преподаваемых в семинарии учебных предметов. За ревностное исполнение обязанностей, 25 мая 1846 г. он был удостоен звания соборного иеромонаха Александро-Невской Лавры. Однако в это время его уже влекла уединённая монашеская жизнь. 21 августа 1847 г. – по его собственной просьбе, он был назначен членом Русской Духовной миссии в Иерусалиме, В Иерусалиме о. Феофан выучился иконописи, прекрасно изучил греческий язык, основательно – французский, занимался еврейским и арабским. В Палестине он познакомился с древним подвижничеством восточных монастырей, с памятниками аскетической письменности прошлых веков; занялся переводом творений святых отцов греческого Добротолюбия. Кроме того, он близко познакомился с инославными христианскими вероисповеданиями, познав, как силу их пропаганды, так и слабость. По возвращении в Россию в 1854 г. он был определён преподавателем канонического права в Санкт-Петербургскую Духовную академию; 14 апреля 1855 г. возведён в сан архимандрита, а в сентябре – был назначен ректором Олонецкой Духовной семинарии, которая находилась в здании Петрозаводского Духовного училища. В октябре 1855 г. он был определён членом Олонецкой Духовной консистории. 21 мая 1856 г., он был назначен настоятелем русской посольской церкви в Константинополе (Османская империя), как хорошо знакомый с православным Востоком. В мае 1857 г. он был назначен ректором Санкт-Петербургской Духовной академии. Кроме ректорства ему было поручено наблюдение за преподаванием Закона Божия в светских учебных заведениях Санкт-Петербургского округа; он был председателем комитета при Академии наук по изданию трудов византийских историков, а с 1858 г. – председателем комитета по переводу Священного Писания на русский язык. 1 июня 1859 г. в Троицком соборе Александро-Невской Лавры он был хиротонисан во епископа Тамбовского и Шацкого. 22 июля 1863 г. епископ Феофан был перемещён на Владимирскую кафедру. В 1866 г., стремясь к уединению, подал в Священный Синод прошение об увольнении его на покой с правом пребывания в Вышенской пустыни Тамбовской губернии. С 1872 г. свят. Феофан сначала ушёл в затвор на время поста, а затем на целый год. После чего было принято решение о полном затворе. В своей келье он устроил домовую Богоявленскую церковь, и ежедневно совершал в ней богослужения. С 1873 г. свят. Феофан стал заниматься переводами аскетических книг. Его перу принадлежат толкования Священного Писания, сочинения по христианской нравственности и основам святоотеческой психологии, переводы трудов аскетических, включая «Добротолюбие». Кроме того, он вёл обширную переписку. Ежедневно почта приносила от двадцати до сорока писем, при этом епископ Феофан обязательно отвечал на каждое из них. Из двадцати восьми лет пребывания в Вышенской пустыни он 22 года находился в полном затворе. Епископ Феофан скончался 6 января 1894 г. (ст. ст.) в праздник Крещения Господня. В 1988 г. на Поместном Соборе Русской Православной Церкви, посвящённом тысячелетию Крещения Руси, святитель Феофан Затворник был прославлен в лике святых.

Схиигумен Герман – в миру Гавриил Симеонович Гомзин, родился 20 марта 1844 г. в Звенигороде Московской губернии в благочестивой семье стекольщика. Отец его, Симеон Матвеевич Гомзин, впоследствии завершил свои дни рясофорным монахом в Гефсиманском скиту Троице-Сергиевой Лавры. С юных лет Гавриил Гомзин среди духовных писателей особенно выделял свят. Тихона Задонского и Дмитрия Ростовского. С их трудами он познакомился в отрочестве и до конца дней глубоко чтил этих светильников Православия. 20 февраля 1868 г. он вступил в число братии Гефсиманского скита. Там, 29 ноября 1877 г. был пострижен в мантию с наречением имени Герман, в честь святителя Германа, архиепископа Казанского. 5 июля 1880 г. рукоположен в сан иеродиакона, а 17 августа 1885 г. – во иеромонаха. В обители проходил иконописное послушание. Его письму принадлежали Черниговская и Скорбящая иконы Божией Матери. Также им были поновлены почти все иконы пещерного храма, а также образа и настенные росписи Иверской часовни. К этому времени относится его переписка со святителем Феофаном Затворником. 13 марта 1892 г. он был назначен на послушание братского духовника Гефсиманского скита. Среди его духовных чад были будущие митрополит Антоний (Храповицкий), епископ Арсений (Жадановский), игумения Иоанна – настоятельница Борисоглебской Аносиной пустыни. 26 сентября 1897 г. по благословению старца Варнавы Гефсиманского, с двенадцатью учениками перешёл в Зосимову пустынь, где принял настоятельство. Из множества монастырских уставов выбрал устав Саровской обители (тот же, что и на Валааме). Стремясь устроить внутреннюю духовную жизнь обители на основах старчества, процветавшего в Оптиной пустыни, о. Герман способствовал тому, чтобы характерной чертой Зосимовой пустыни стало откровение помыслов и всецелое послушание старцу-духовнику. Владыка Серафим (Чичагов) писал: «О. игумен Герман опытно изучал иноческую жизнь ещё под водительством известного старца Гефсиманского скита иеросхимонаха Александра, питомца основателя старчества в Оптиной пустыни о. иеросхимонаха Льва, и был в духовном общении с известным святителем-затворником Феофаном. Духовная опытность о. Германа и знание им всех сторон монашества содействовали спасительному устроению монашеской жизни в Зосимовой пустыни, которая имела характерную особенность иночества – старчество. Этим благодатным даром обладал, как известно, основатель пустыни схимонах Зосима…». 28 июля 1916 г. игумен Герман был пострижен в великую схиму епископом Арсением (Жадановским). Скончался схиигумен Герман 17 января 1923 года незадолго до закрытия обители. Погребён в пустыни.

Схимонах Агапий – в миру Александр Андреевич Молодяшин, родился в 23 августа 1837 г. в деревне Уткино Ростовского уезда Ярославской губернии в крестьянской семье. 13 ноября 1860 г. Александр прибыл в Валаамский монастырь. 4 апреля 1870 г. за примерное трудолюбие, истинное послушание и смирение, а также за неусыпную ревность к храму Божию, был удостоен игуменом Дамаскиным пострижения в монашество (мантию) с наречением имени Агапий. Его духовным руководителем и старцем был иеросхимонах Антипа (ныне прп. Антипа Валаамский [Афонский], память 10/23 января). Им он был келейно пострижен в великую схиму. 26 августа 1883 г. о. Агапий был уволен за штат из-за болезни глаз, так как совершенно ослеп. В течение двадцати трёх лет о. Агапий переносил слепоту с изумительным терпением и кротостью, непрестанно благодаря Бога, ниспославшего ему такое тяжкое испытание для очищения грехов и спасения душевного. К этому времени относится его знакомство со схиигуменом Германом, а через него он вступает в переписку со святителем Феофаном Затворником. По выходе за штат на о. Агапия было возложено послушание старчества. Вскоре молва о высокой духовной опытности о. Агапия перелетела стены Валаамской обители. Неотступные слёзные просьбы богомольцев заставили настоятеля монастыря благословить о. Агапия открыть двери своей кельи и для мирских лиц, желавших получить от него духовный совет. Руководя вверенными ему учениками, старец постоянно прибегал за советами и наставлениями к Священному Писанию, творениям святых отцов, подвижников и собственного опыта. Особенно поучал схимонах Агапий избегать осуждения, гордости, зависти, ложного смирения и самонадеянности. «Нам, немощным, – говорил старец, – никогда не должно крепко опираться на один свой разум, а всегда просить Бога о помощи и вседушно держаться отеческого писания». Приходящих к нему отец Агапий всегда поучал молиться: «Пекитесь о спасении душ ваших, ради Бога, не падайте духом, а укрепляйте себя молитвою с живой верою в то, что Господь печётся о вашем спасении и на всякий ваш смиренный призыв, по своему человеколюбию, всегда готов помогать вам». Старец получил от Бога дар прозорливости. Схимонах Агапий скончался 7 апреля 1905 г. в возрасте шестидесяти семи лет. Погребение состоялось в Лазареву субботу на старом братском кладбище.

Большаков Сергей Николаевич родился 27 июля 1901 г. в Санкт-Петербурге. В 1918 г. покинул Россию. Учился в Тартуском университете, а в 1946 г. защитил в Оксфордском университете докторскую диссертацию по философии на тему «Единство Церкви согласно учению Хомякова и Мелера». По своей натуре Большаков был странником и много путешествовал. Он никогда не состоял на государственной службе и большую часть жизни провёл в католических монастырях, оставаясь при этом православным. В обителях он жил на правах гостя, пользуясь гостеприимством настоятелей и братии. Такой статус позволял Большакову заниматься литературой, чтобы «знакомить Запад с Востоком, а Восток с Западом» – в этом он видел своё призвание. В 1960 г. в составе делегации Западноевропейского Экзархата посетил СССР, побывав в городах Москве и Ленинграде, Троице-Сергиевой Лавре и Псково-Печерском монастыре. Он опубликовал несколько книг и около полусотни статей по церковной истории на разных языках. На протяжении всей своей жизни С. Н. Большаков состоял в переписке с большим количеством людей и оставил после се бя богатейший архив. Скончался 21 сентября 1990 г.

Схиигумен Иоанн – в миру Иван Алексеев, родился в 14 февраля 1873 г. в крестьянской семье в Тверской губернии. 28 мая 1901 г. он поступил в Валаамский монастырь. Проходил общие послушания на монастырском подворье в г. Санкт-Петербурге, а также скитах Ильинском и Германовском, Предтеченском. 22 мая 1910 г. пострижен в монашество с именем Иакинф. 13 ноября 1921 г. рукоположен в сан иеродиакона, а через два дня, 15 ноября – во иеромонаха. 11 декабря 1921 г. о. Иакинф был возведён в сан игумена и назначен настоятелем Трифоно-Печенгского монастыря. В 1931 г. по собственному желанию он был освобождён от должности настоятеля и вернулся на Валаам, где нёс послушания смотрителя Предтеченского скита. 8 мая 1933 г. принял великую схиму с именем Иоанн. Летом 1937 г. схиигумен Иоанн перешёл из скита в монастырь, где наряду с главным духовником монастыря, также нёс послушание духовника и старца. В 1940 г. в связи с началом Советско-финской войны, вместе с монастырской братией переехал в Финляндию. 12 декабря 1948 г. на собрании монашеского братства был избран духовником монастыря. Схиигумен Иоанн принимал на исповедь паломников, имел большую переписку с людьми, которых он духовно окормлял. Учась мудрости на духовном опыте святых отцов, постоянно проверяя себя обращением к Священному Писанию, старец передавал другим крупицы драгоценного знания. В наставлениях своих, как и в жизни, о. Иоанн держался открытости к людям, духовной трезвости и простоты. По благословению о. Иоанна в 1956 г. в Финляндии был издан сборник под названием «Письма валаамского старца». «В духовной жизни скачки неуместны, должна быть терпеливая постепенность… Знай ещё, что наш должен быть труд, а успех зависит от благодати. Благодать даётся не за труды, а за смирение; кто насколько смирится, настолько и благодать приходит. И в добродетели устоять зависит не от нас, а от благодати». Схиигумен Иоанн скончался 6 июня 1958 г. Погребён на кладбище монастыря Новый Валаам в Финляндии.

Иеросхимонах Михаил – в миру Михаил Питкевич, родился 24 июня 1877 г. в благочестивой семье в г. Динабурге (ныне Даугавпилс в Латвии). С детства был религиозен и стремился посвятить свою жизнь на служение Богу. 6 октября 1902 г. поступил в Валаамский монастырь. 15 июня 1913 г. был пострижен в монашество с именем Тимон. 13 мая 1918 г. рукоположен в сан иеродиакона, а 25 марта 1923 г. – во иеромонаха. Выполнял разные послушания: был келейником; свечником и певчим на подворье в г. Петербурге, работал в хлебной. Но главным его стремлением было желание всецело отдать себя подвигам поста, молитвы и совершенного уединения. В 1940 г., в связи с началом Советско-финской войны, вместе с монастырской братией оказался в Финляндии, где 7 февраля 1951 г. принял великую схиму с именем Михаил. По благословению настоятеля из-за болезни постоянно пребывал в келье и совершал Божественную Литургию.

15 октября 1957 г. старец вместе с другими валаамскими иноками вернулся в СССР и был определён на жительство в Псково-Печерский монастырь. Строгая подвижническая жизнь иеросхимонаха Михаила не могла остаться скрытой от людей. Многие, как монашествующие, так и миряне, обращались к нему за добрым словом, духовным назиданием, и каждому он уделял время и внимание для наставления и беседы. О. Михаил пребывал в простоте и незлобии, проводя время в непрестанной молитве. Старец учил приходящих к нему: «не бегай скорбей, злостраданий; имей решимость и мужество всё терпеть ради Господа – всё от Него! На других не смотри – смотри на себя, спасай свою душу. И учись молчанию. Старайся любить всех». Около двух лет он совершал ежедневное служение Божественной литургии, прекратив его только тогда, когда наступило общее недомогание и ослабление зрения. За две недели до кончины старец почувствовал резкое ухудшение здоровья и стал готовиться к смерти. Иеросхимонах Михаил скончался 15 апреля 1962 г. Погребён в Богом зданных пещерах монастыря.

Иеромонах Дорофей – в миру Никифор Беляков, родился 1 февраля 1875 г. Поступил в Валаамский монастырь в 1902 г. Определён в послушники в 1909 г. Пострижен в монашество с именем Дорофей в 1911 г. Посвящён в иеромонаха в 1915 г. Переведён в Коневский монастырь 3 ноября 1920 г. В 1956 г. переехал с братией в Ново-Валаамский монастырь. Скончался 24 апреля 1957 г.

Монах Тихон – в миру Николай Воинов, родился 25 декабря 1882 г. в г. Новочеркасске в дворянской казачьей семье. Из Николаевского кавалерийского училища Николай Воинов был произведён в офицеры лейб-гвардии Атаманского полка в Петербурге. Прослужив в полку положенное время, Воинов поступил в Николаевскую академию генерального штаба в Петербурге. В 1914 г. Воинов стал самым молодым полковником в Русской армии. Уже тогда он понял обманчивость мирской суеты и тленность мирских успехов. После революции 1917 г. он очутился в эмиграции в Париже и поступил на завод по производству шин для автомобилей. По смерти жены Николай Воинов поступил в братию Трехсвятительского подворья в Париже, где и постригся в монахи с именем Тихон, в честь Задонского чудотворца. Отец Тихон был одним из немногих делателей Иисусовой молитвы в эмиграции. Как свидетельствовали очевидцы, о. Тихон достиг непрестанной Иисусовой молитвы и имел дар слёз. Когда мог, по состоянию здоровья, он присутствовал на монастырских службах, а больше упражнялся у себя в келье молитвой Иисусовой и чтением Священного Писания. Послушанием его было счетоводство. Кроме молитвенности и неосуждения других, в отце Тихоне было полное нестяжание. Всё, что он получал из пенсии, за вычетом необходимого, он сразу же раздавал другим. Ходил он в бедной заплатанной одежде. 17 апреля 1964 г. монах Тихон скончался и погребён на Русском кладбище в г. Сент-Женевьев де Буа во Франции.

О духовной жизни и молитве Иисусовой (сборник)

***

От составителей

Часть I Святитель Феофан Затворник о молитве Иисусовой в письмах к иеромонаху Герману и схимонаху Агапию[1]

***

Первоначальное письмо, присланное иеромонахом Германом к епископу Феофану

Письма к иеромонаху Герману

Письма святителя Феофана Затворника к схимонаху Агапию (Молодяшину)[6]

Письмо первое

Письмо второе

Письмо третье

Письмо четвертое

Письмо пятое

Письмо шестое

Письмо седьмое

Письмо восьмое

Письмо девятое

Письма схимонаха Агапия к иеромонаху Герману[7]

1886 год

О молитве Иисусовой, словесно, мно и сердечно совершаемой[9]

***

1. Об устной молитве

2. Об умной молитве

3. О молитве внутренней сердечной

Часть 2 На высотах духа[10] Делатели молитвы Иисусовой в монастырях и в миру. Личные воспоминания и встречи

***

Предисловие

Иеромонах Дорофей

Коневица[11]

Отец Евфимий

Дионисиат[12]

Отец Тихон

Вильмуасон[13]

Архидиакон Аркадий

Псково-Печерский монастырь

Нина Николаевна М.

Нерко-ерви[14]

Старец Василий

Александро-Невская Лавра

Евгений Николаевич Розов

Псково-Печерский монастырь

Иеросхимонах Михаил

Новый Валаам

Бабушка Мария Николаевна

С. Чёрное, Нижегородская губерния

Схиигумен Иоанн

Новый Валаам

Отец Мисаил

Свято-Пантелеимоновский монастырь на Афоне

Сергей Миронович Пауль

Юрьев

Биографические сведения

Подписаться на рассылку:

Благотворительность

Тематические страницы медиатеки

Содержание