Статьи в журналах (о Достоевском, о Бердяеве и др., 1906, 1907).  — «Начала и концы» (1909).  — Статьи Иванова-Разумника и др. о творчестве Шестова.  — «Башня» Вячеслава Иванова.  — Посещение Толстого в Ясной Поляне (март 1910).

Лето 1905 г. Шестов провел в Швейцарии. На обратном пути в Киев заехал в Висбаден (14. 09. 1905) повидать родителей, которые из-за болезни отца окончательно покинули Киев и поселились в Германии (Берлин, Висбаден и другие города), вероятно, с лета 1905 г. После их отъезда, а может быть и раньше, Шестову пришлось некоторое время исполнять роль управляющего в деле отца. От этой обязанности ему удалось освободиться летом или осенью 1906 г. (см. письмо Шестова к Софье Гр., апрель 1906, и письмо к Герману 20. 10. 1906). После этого он прожил в Киеве еще две зимы (1906/1097 и 1907/1908). Он уже имел больше свободного времени и мог заниматься. Семейное дело сильно разрослось, и было решено его реорганизовать в акционерное общество. Весной 1907 г. Шестов начал хлопоты, и 11. 04. 1908 устав был высочайше утвержден (см. приложение). Дело получило название «Товарищество мануфактур Исаак Шварцман» (раньше оно называлось «Мануфактурные склады Исаак Шварцман»). Шестов и его родители были выбраны директорами правления. Фактически родители от дела отошли, и руководство принадлежало Шестову. Организация «Товарищества» принесла Шестову много хлопот. В архиве Шестова сохранилось 26 писем к родителям, в которых он описывает ход переговоров. За это время Шестов несколько раз ездил в Москву, чтобы увидеться с Фрейманом, который вел дело по созданию акционерного общества.

Как было указано, все эти годы Шестов не мог жить с семьей, потому что должен был скрывать свой брак от родителей. Невозможность совместной жизни очень тяготила Шестовых. Однако, начиная с осени 1908 г., они уже смогли жить вместе, будучи уверены, что родители, поглощенные тяжелой болезнью отца, об этом не узнают. Осенью 1908 г. Шестовы поселились в Германии, во Фрейбурге ( Freiburg im Breisgau, Jacobistraße 9), и прожили там две зимы (1908/1909 и 1909/1910). Там они сняли квартиру, и Шестов перевез свою библиотеку. Но все же ему приходилось подолгу отлучаться. В феврале и марте 1909 г. он ездил в Киев. Осенью 1909 г. ему снова пришлось поехать в Киев и пробыть там до марта 1910 г. Из Киева Шестов несколько раз ездил в Петербург и Москву. 2. 03. 1910, на пути из Москвы в Киев, он навестил Толстого в Ясной Поляне.

В январе 1906 г. появилась статья Шестова «Пророческий дар. (К 25-летию смерти Достоевского)» в еженедельнике «Полярная Звезда» (27. 01. 1906). Об этой статье и о своей жизни в это время он пишет Софье Гр.:

События последнего времени на мне лично отразились очень прозаически. Володя заболел, родители уехали и я... должен был принять на себя дела отца. Вот уже скоро шесть месяцев, как я исполняю эту приятную миссию. Разумеется, писать при этом невозможно. Т. е. собственно, можно писать статьи, я даже писал одну — в «Полярной Звезде», Вы, верно, встретили ее, но ведь хочется не этого. Основательно или неосновательно, но каждый писатель воображает, что у него есть важное дело, что нужно не пересказывать приходящие в голову мысли, а искать, думать и т. д. Мне лично теперь особенно хотелось бы быть совершенно свободным. Правда, не следует быть неблагодарным. Не следует забывать, что десять лет подряд я пользовался полнейшей свободой и что, как только вернется Володя (через 10, 15 дней), я снова буду независимым человеком... Но если бы Вы знали, как в общем скучны все эти дела. И какое в сущности это «занятие» безделье! В мае предполагаю ехать заграницу. Только не в Швейцарию, ибо теперь мой poste restante находится под Берлином. Не знаю, где буду во вторую половину лета. Если попаду в Швейцарию, то, конечно, увидимся. Очень хотел бы послушать Ваши новые работы. Хотя не могу Вам простить, что Вы не исполнили нашего условия и не написали о Чехове. Мне очень бы хотелось, чтобы Вы попробовали свои силы на этом поприще. Почему-то кажется, что Вам удалось бы. Вы совсем бросили мысль о литературной и художественной критике? Ведь при теперешней свободе литературной формы, в статью можно вместить что угодно, даже описание природы, даже диалог. И вместе с тем, нет необходимости знать теоретические рассуждения, которые в драму с таким трудом вмещаются. В конце концов драма — сама неблагодарная литературная форма. Ее рамки всегда приходится посильно раздвигать — это редко удается и разрешается только тем, кто уже успел приобрести себе большую писательскую репутацию. Попробуйте, право, написать в другом роде.

Мою рецензию о Венгеровой забраковали, не напечатали в «Вопросах Жизни». Теперь я ее отдал в «Киевские Отклики»[48]. И там она уже месяц лежит, вообразите себе. Не везет Зинаиде Афанасьевне! Завидую я Вам, что Вы во Флоренции! Как бы и мне хотелось вырваться из киевской атмосферы и пожить на воле. Да, в последнее время это все меньше и меньше удается, и скоро, видно, придется и совсем отказаться от заграничных путешествий.

Проходят годы и с ними уходит все хорошее — молодость и свобода. Поневоле начнешь о спасении души думать. [Киев, апр. (?) 1906].

Возможно, что к тому же времени относится письмо без даты, написанное Шестовым жене:

Ну, слава Богу, дорогая Анна, что все обошлось благополучно. Твое последнее письмо успокоило меня. Совсем другой тон. Боже, как ужасно было думать, что Танюк могла еще опасно заболеть. Странное у меня к ней чувство: кажется, так мало живусней — а между тем, право, нет ничего, что бы показалось мне слишком большим, если бы надо было ради нее отдать. Бедная девочка! Верно намучилась крепко. И тебе каково было с ней! Но теперь уже все прошло — какое счастье! Письмо твое я получил еще несколько дней тому назад — но все не мог собраться ответить. Я теперь занят очень и чем? Торгую. Родители должны были уехать, а Володя в Кременчуге. Так вот я за старое взялся. Целый день сижу в лавке и по вечерам как-то не пишется. Хотя совсем не трудное это дело торговля — но настроение дает очень уж будничное, а я привык либо возноситься, либо плакать. И странно чувствовать себя в обстановке, при которой никогда не бывает повода ни для больших радостей, ни для больших огорчений. Для здоровья это самое лучшее. Я уверен, что займись я торговлей и отучи я себя от литературы, я бы скоро совсем оправился. Но я уверен и в другом: через несколько лет такой жизни, я бы снова в один прекрасный день почувствовал бы себя на волосок от сумасшествия. Как все странно и непонятно устроено в жизни! Куда что тянет человека? Отчего никто не может спокойно возделывать свой сад и все бегут, как от пугала, от обыденности, которая все-таки дает если не счастье, то покой. [б/д., 1905-1906].

Вот еще письмо Шестова к родителям, живущим в Берлине, относящееся к тому же времени:

От тебя, мамаша, ежедневно приходят письма: ты все волнуешься и беспокоишься. И тебе кажется, что мы здесь тоже волнуемся и беспокоимся. Ничего подобного. Я уже тебе писал, что о Киеве мы не беспокоимся. Разумеется, читать о Белостоке[49]было очень тяжело. Но не потому, что связал белостокские событиясвозможностью такого же несчастья в Киеве. Я уверен, что для многих русских было не менее тяжело читать описание белостокских зверств. Тревожиться же нам лично пока нет никаких оснований. Вчера была депутация у Сухомлинова, и он сказал, что пока он в Киеве, евреи могут быть совершенно спокойны. И ему можно верить вполне. Губернатор Савич утверждает то же. А раз власти не захотят, беспорядков не будет, тем более, что Киев теперь на военном положении. Вот мы и спокойны. Паспорта мы себе возьмем (завтра же начнем хлопотать), так как все равно скоро придется ехать — как только вернется Володя. Он теперь в Карлсбаде и, вероятно, недели через две вернется в Киев: тогда мне можно будет на некоторое время уехать заграницу.

Дела в магазине идут недурно. Торгуют все-таки недурно — особенно оптом. К сожалению, все платежи большие — это оттого, что у нас огромные запасы товара. Все боимся, что потом не достанем — и запасаемся. Убытку на этом не будет — наоборот, будет польза, т. к. товар непрерывно дорожает — но зато приходится много платить. Если б у нас было на 80, 100 тысяч товару меньше, то мы бы имели настолько же больше свободных денег. Может быть, так было бы правильней — но одно время казалось, что торговля идет великолепно — не хотелось упускать случая. Да и теперь еще неизвестно: урожай обещает быть хорошим, нужно рассчитывать, что поторгуем... Данил все по-прежнему живет в Киеве. Здесь ТанясЭрной и Соня. О них, т. е. о Даниле наверное нечего беспокоиться, так как они под защитой консульства находятся в совершенной безопасности. Да и вообще очень беспокоиться, повторяю, нечего. Всякого рода меры мы принимаем. Ну, а затем, конечно, не так страшен чорт, как его малюют. Из заграницы вам все кажется страшнее, чем на самом деле. Бог даст, все обойдется благополучно. (Киев, 11. 06. 1906).

Лето 1906 г. Шестов, как всегда, провел в Швейцарии. После своего возвращения в Киев он ездил в Петербург и Москву. В Петербурге он заключил договор с новым издателем, с которым он начал вести переговоры весной. Шестов об этом пишет Герману Ловцкому:

Посылаю тебе переводом на Берлин 4305 марок. Я продал вторые издания своих последних трех книг — оттуда у меня такая колоссальная сумма денег. Посылаю деньги на твое имя [в Лейпциг], по причинам, которые ты и сам легко отгадаешь. Тебе придется снабдить его передаточной надписью и переслать в Берлин (адрес: Schmargendorf bei Berlin; Sulzerstraße 14)... Что до меня, я уже свои обязанности управляющего сложил и теперь очень хорошо устроился. Уже вожусь с тетрадями и книгами. Выйдет ли из этого что-нибудь и что именно выйдет, вперед, конечно, сказать нельзя. Во всяком случае хорошо, что вернулась прежняя свобода. Итак, жду от тебя письма. О получении перевода извести немедленно, а то я буду очень беспокоиться. Первый раз в жизни получил такую сумму. (Киев, 20. 10. 1906).

Имя издателя в письме не указано. По-видимому, речь идет о М. В. Пирожкове, у которого вышло новое издание «Толстой и Нитше» в 1907 г. Без сомнения, Пирожков намеревался издавать все произведения Шестова, но у него вышла только вышеуказанная книга, потому что он, вероятно, обанкротился в 1908 г. (см. письмо Шестова к Софье Гр. 1909 г.). Следующие две книги Шестова вышли у Стасюлевича («Начала и концы» в сент. 1908 г., второе издание «Достоевский и Нитше» — в 1909). А в 1911 г. «Шиповник» издал полное собрание сочинений (см. гл. VII). О переговорах с издателями, кроме письма к Ловцкому, сведений найти не удалось.

Как уже было указано, Шестов иногда ездил в Петербург и там встречался с писателями. Выше уже говорилось о ранних знакомствах Шестова и передавался его рассказ о посещении им, вероятно, в 1902 г. Мережковского и Розанова. В своей статье «Лев Шестов»[50], написанной в 1952 г., Леонид Галич[51]вспоминает:

Любопытно, что когда Шестов начинал свою литературную карьеру, на самой заре нынешнего столетия, на него сразу обратили внимание в некоторых литературных кругах. Например, в окружении Мережковских, а с 1907 года внутри и около перешедшей тогда в руки П. Б. Струве «Русской Мысли»... Помню: и Мережковский, и Гиппиус, и Минский, и Розанов, и Вяч. Иванов, и... Чулков, — все говорили о Шестове с интересом, иногда переходившим в восхищение. (Леонид Галич, 27. 04. 1952).

О встречах Шестова с друзьями в Петербурге также рассказал Алексей Ремизов, который поселился там в феврале 1905 г., после того как получил место в редакции журнала «Вопросы Жизни». До того Ремизов жил в Киеве, где и познакомился с Шестовым в ноябре 1904 г. О том, как произошло это знакомство, он говорит в статье «Памяти Шестова»:

А познакомил нас Бердяев, всеми любимый и всегда желанный. Был конец ноября, но не Бодлеровский, с болью глухо падающими дровами для камина, а киевский — этот сказочный, захватывающий душу вестник рождественских колядок, с теплым чистейшим первоснегом. На литературном собрании, доклад В. В. Водовозова, Бердяев повел меня куда-то вниз и не в «буфет», как я подумал, или мне хотелось так выдумать, а в «директорскую» с удобными креслами. «Да где же тут Шестов?» И вдруг увидел: за конторкой под лампой, сидевший, сняв пенснэ, поднялся, мне показалось, что очень высокий и большие руки, — конечно, «Лев Шестов»! Это и был Шестов. «Рыбак рыбака видит издалека!» — сказал он и на меня глянули синие печальные глаза... Мне с моим взбалмошным миром без конца и без начала, Шестов пришелся на руку, легко и свободно я мог отводить свою душу на всех путях ее «безобразия». И моим «фантазиям» Шестов верил, доверчиво принимая и самое «несообразное»... «Беспросветно умен», так отозвался о Шестове Розанов, а я скажу «бездонно сердечен», а это тоже дар: чувствовать без слов и решать без «расчета». (Париж, «Последние Новости», 24. 11. 1938, см. второй том).

Шестов и Ремизов вскорости подружились и перешли на «ты». О Петербургских встречах Ремизов рассказал в своей книге «Кукха. Розановы письма». Он пишет:

16. 10. 1905. У Розанова... В. В. все сокрушается, вспоминая Шестова: примириться не может, что Шестов пьет[52]. А было так: приехал Шестов, повел я его к Розанову, и Бердяев, конечно (ходили стаями). А накануне шепнул я Розанову, что обязательно надо вина... Вино было. Бутылка красного стояла перед Шестовым. И мы с Бердяевым все выпили. (стр. 26, 27).

Несколько дальше Ремизов рассказывает, как он создал «Обезьянью палату» в 1908 г., и прибавляет; «Шестова мы сделаем, это по его части, винодаром!» («Кукха», стр. 39). Затем в главе «Завитушка» еще несколько слов о Шестове:

Поздно вечером, как всегда, зашел к нам В. В. Розанов... На столе лежало письмо из Киева от Льва Шестова. «Шестов приезжает, — сказал я, — будем ходить стаей по Петербургу. В конке он за всех билеты возьмет, такой у него обычай». (стр. 89).

Впоследствии Шестов и Ремизов часто встречались и переписывались. Сохранилось 62 письма Шестова к Ремизову (1905-1912) и 45 писем Ремизова к Шестову (1905-1936). Ремизову жилось материально очень трудно, и Шестов неоднократно его поддерживал. О нескольких случаях рассказано ниже (стр. 103 и 104), но этими случаями далеко не исчерпывается помощь, оказанная Шестовым Ремизову.

Когда Шестов приезжал в Петербург, он также бывал у Вячеслава Иванова на «башне» (так называли квартиру Ивановых на 7-м этаже дома, расположенного против Таврического сада, где они жили с июля 1905 г. до весны 1912 г.). Там он встречался с Андреем Белым, о чем Белый упоминает в главе «Башня» книги «Воспоминания о Блоке»:

Чай вечерний в «становище»[53]подавался не раньше полуночи: до — длились сепаратные разговоры: у Иванова торжественно заседает совет петроградского религиозно-философского общества (Столпнер, Д. В. Философов, С. П. Каблуков), или заехавший в Питер Шестов, или кто-нибудь близкий Иванову... у Кузмина заседает в то время возникший журнал «Аполлон»[54], и у меня, в отведенной мне комнате, кто-нибудь заседает всегда: до 12 часов ночи; в двенадцать вся публика высыпает в столовую... начинается общая беседа за чаем. (стр. 636-637).

Несколькими страницами ниже Белый пишет: «здесь я видался с Шестовым, с Аскольдовым, с Ремизовым, с проф. Лосским, с Ивановым-Разумником» (стр. 641). Упомянутые встречи Белого с Шестовым у В. Иванова, без сомнения, относятся к 1909-1910 гг., когда Белый часто гостил у В. Иванова. Вероятно, Шестов и раньше бывал у Иванова. Впоследствии они часто встречались в Москве, где Шестов поселился в октябре 1914 г., а Иванов жил с осени 1913 г. (см. стр. 131-133).

Литературная жизнь в Петербурге того времени и «башня» Вячеслава Иванова были описаны многими авторами. Бердяев, принимавший живейшее участие в этой жизни, когда он жил в Петербурге, посвятил ей начало главы «Культурный ренессанс начала XX века» книги «Самопознание». Там рассказано о «мистическом анархизме» Г. Чулкова и В. Иванова, о «новом религиозном сознании» Мережковского и о других течениях. Приводим несколько строк из этой главы, чтобы дополнить описание «башни», сделанное Белым:

На «башне» В. Иванова... каждую среду собирались все наиболее одаренные и примечательные люди той эпохи, поэты, философы, ученые, художники, актеры, иногда и политики. Происходили самые утонченные беседы на темы литературные, философские, мистические, оккультные, религиозные, а также и общественные. (Самопознание, стр. 166).

«Башня» являлась интеллектуальным центром Петербурга, и «Ивановские среды» соперничали с собраниями в доме Мурузи, где жили Мережковские, и с Розановскими воскресеньями. Любопытно заметить, что у Бердяева, после того как он провел в Петербурге некоторое время в близком общении с тамошней духовной элитой, произошла «реакция против литературных течений того времени» («Самопознание», стр. 169), и он покинул Петербург, прожив там всего около трех лет (1904-1907). Хотя Шестов был дружен со многими петербургскими писателями, он оставался в стороне от литературных течений того времени и, когда приезжал в Петербург, не всегда посещал Ивановские среды (Хилл, стр. 107).

В конце XIX и начале XX века в России было основано несколько философских и религиозно-философских обществ: Психологическое общество при Московском университете в 1885 г., Философское общество при Петербургском университете в 1897 г., Религиозно-философские собрания в Петербурге в 1901 г. (были закрыты в 1903 г.), Религиозно-философские общества в Петербурге (1907), Москве (1905) и Киеве (1906). В феврале 1915 г. Шестов стал членом Московского Психологического общества и выступал в Москве (см. стр. 138, 140-142). Судя по письмам Шестова предыдущих лет, он раньше не принимал участия в философских обществах, хотя был знаком со многими членами этих обществ. То же мнение высказала Юта Шерер, основываясь на том, что ни разу не встретила имени Шестова в материалах, которые она изучала, когда писала свою книгу (Jutta Scherrer. Die Petersburger Religiös-Philosophischen Vereinigungen. Die Entwicklung des religiösen Selbstverständnisses ihrer Intelligencija-Mitglieder <1901-1917>).

Бывая проездом в Петербурге, Шестов предпочитал останавливаться надолго в Москве, где у него было много друзей. Там он всегда встречался с Семеном Владимировичем Лурье (см. приложение), с которым он, возможно, познакомился уже в девяностых годах, когда ездил в Москву закупать товары для семейного дела. В Москве он встречался с писателем Михаилом Осиповичем Гершензоном, с проф. Г. И. Челпановым, который в 1907 г. из Киева переехал в Москву, с Густавом Густавовичем Шпетом и др. Шпет (1878-1940), философ, последователь Гуссерля, окончил университет в Киеве и переехал затем в Москву, вслед за своим учителем Г. И. Челпановым. Знакомство с Шестовым, по всей вероятности, состоялось тогда, когда Шпет жил еще в Киеве. В московской библиотеке им. Ленина сохранилось восемь писем Шестова к Шпету, написанных между 1912 и 1919 гг. (Хилл, стр. 214). А. Белый дает любопытную характеристику Шпета и рассказывает о его отношении к Шестову:

Шпет... приверженец Юма и скептик, боготворил философские опыты Шестова... нас сближала с ним не философия вовсе, а новизна восприятия его, афористичность его, тонкий юмор и чуткое отношение к культуре искусства; да, среди «символистов» был свой он; среди философов — «их»... и любил я изящный утонченный Шпетовский ум; привлекало к нему понимание поэзии... Он был самым модным из лекторов, пользовался успехом на курсах; курсистки носили малюсенькие медальончики с изображением Шпета. (Белый, стр. 559-560).

Шпет, почитатель Шестова, в те годы всегда направлял лезвие своей шпаги на смесь метафизики с мистикой у Н. А. Бердяева. (Белый, стр. 561).

О приездах Шестова в Москву и его встречах с друзьями в те годы рассказывает также Герцык:

К 906-7-му году его приезды участились, он живал в Москве по неделям и потом снова уединялся... Нередко, приходя к нам вечером, он приводил с собой «шестовцев», как мы с сестрою их прозвали. Молчаливый народ, неспаянный между собой, а с ним, с Шестовым, каждого порознь связывали какие-то вовсе не литературные нити. Милее всех была мне Бутова[55], артистка Худ. театра, высокая и худая с лицом скитницы. Мы стали видеться и в отсутствие Льва Исааковича. Большая, убранная кустарными тканями комната с окнами на Храм Спасителя. В шубке, крытой парчой, она тихо двигается, тихо говорит на очень низких нотах. От Худ. театра культ Чехова... Но были и другого рода люди. Красивый еврей Лурье, преуспевающий коммерсант, но и философ немножко, в то время увлеченный «Многообразием религиозного опыта» Джемса, позднее им же изданным. Хмурый юноша Лундберг, производивший над собой злые эксперименты: проникнув в Лепрозорий, ел с одной посуды с прокаженными, потом в течение месяцев симулировал немоту, терпя все вытекающие отсюда последствия и унижения. Хорошенькая и полногрудая украинка Мирович, печатавшая в журналах декадентские пустячки. Вся — ходячий трагизм, (стр. 102-103).

Немного дальше Герцык описывает Шестова тех лет:

В его отношении к близким ему людям ни тени позы или литературного учительства (в те годы это в диковину) — просто доброта и деловитая заботливость. Одного он выручал из тюрьмы и отправлял учиться к самым-то ортодоксальным немцам, ничуть не трагическим, другому — беспомощному писателю — сам тогда еще никому не известный, добывал издателя, помогал деньгами, разбирал семейные драмы. Все это без малейшей чувствительности. И сам он такой деловой, крепкими ногами стоящий на земле. Притронешься к его рукаву — добротность ткани напомнит о его бытовых корнях в киевском мануфактурном деле. Когда садится к столу — широким хозяйским жестом придвинет себе хлеб, масло, сыр... Сидит, так сидит. Так не похож на птичьи повадки иного поэта-философа: вот-вот вспорхнет... Во всем его облике простота и в то же время монументальность. Не раз при взгляде на него мне думалось о Микель-Анджело, то ли о резце его, то ли о самом одиноком флорентинце. Неужели ни один скульптор так и не закрепил его в глине и мраморе?[56](стр. 103).

На цитированную выше статью Бердяева «Трагедия и обыденность», в которой Бердяев говорит, что Шестов, хотя отвергает всякие догмы, «беспочвенность делает догматической», Шестов ответил полной блестящей иронии статьей «Похвала глупости», появившейся в сборнике «Факелы» (кн. 2, 1907) и затем вошедшей в книгу «Начала и концы». Шестов пишет:

По поводу моей книги «Апофеоз беспочвенности» он [Бердяев] причисляет меня к скептикам, за «Философию трагедии» к пессимистам, и затем начинает доказывать несостоятельность скептицизма и пессимизма. Между прочим и другие критики приписывают мне те же грехи. Хочу воспользоваться случаем и заявить... что когда я впервые услышал, что меня окрестили скептиком и пессимистом, я просто протирал глаза от удивления. (Начала и концы, стр. 118).

В апреле 1907 г. в «Русской Мысли» появилась статья Шестова «Предпоследние слова». Это первая статья Шестова, напечатанная в «Русской Мысли». Он будет в ней сотрудничать до 1916 г.

Указанные две статьи, как и статьи о Достоевском («Полярная Звезда», 27. 01. 1906) и о Чехове («Вопросы Жизни», март 1905), о которых речь шла раньше, составляют сборник статей, озаглавленный «Начала и концы» и вышедший в 1908 г. (вероятно, в сентябре) у М. М. Стасюлевича. В конце предисловия указано: Saanen, 8(21). 8. 1908.

После выхода книги о ней писали Андрей Белый («Весы», окт. 1908) и Леопольд Сев («Русская Мысль», май 1909). Тогда же появилась книга Р. Иванова-Разумника «О смысле жизни» (СПб., сент. 1908), содержащая главу «Лев Шестов», в которой он дает обозрение всего творчества Шестова. Иванов-Разумник пишет:

Характерная черта творчества Шестова сконцентрированность мысли, уменье в немногом выразить многое и в то же время найти адекватную форму для выражения своей мысли. Это делает Л. Шестова одним из самых наших блестящих стилистов; имея это в виду мы назвали творчество Шестова философско-художественным. При чтении книг Л. Шестова чувство эстетической удовлетворенности почти всегда сопровождает работу мысли, а это можно сказать не о многих современных писателях. Но, конечно, не на эту внешнюю форму творчества Л. Шестова мы обратили внимание; для нас Шестов интересен как писатель, мучительно ищущий ответа на вопрос о смысле жизни, на вопрос о смысле зла в мире, на вопрос о цели нашего жизненного пути; для нас Л. Шестов интересен как философ в широком смысле этого слова. К нему в этом смысле всецело применимо то, что сам он говорил о Толстом в одной из своих книг: «... вся творческая деятельность его была вызвана потребностью понять жизнь, т. е. той именно потребностью, которая вызвала к существованию философию». (стр. 166).

Некоторые представители литературных течений начала века считали Шестова «идеологом» декадентства; Иванов-Разумник оспаривает это суждение в вышеупомянутой книге в следующих словах:

Сам Шестов прошел через Нитше так же, как прошел раньше через Достоевского и Толстого; но никогда он не был «нитшеанцем». Он пережил Нитше, он перечувствовал и передумал его чувства и мысли в глубине своей души, он дал нам своеобразную — быть может, лучшую во всей мировой литературе — интерпретацию идей Нитше, но «нитшеанцем» он не был никогда, никогда не выкраивал он из Нитше ярлыки и шаблоны на все случаи жизни, никогда не проповедывал той упрощенной морали, которой стада нитшеанцев загрязняли выстраданные мысли Нитше. И то, что случилось не так давно с Нитше, теперь, по-видимому, станет участью Л. Шестова. Конечно, у нас не будет целых стад «шестовцев», но по некоторым признакам можно судить, что его собираются провозгласить и уже провозглашают своим духовным отцом все современные эпигоны декадентства как в области художественной, так и в области критической мысли. Быть может, Л. Шестов был бессознательным идеологом декадентства, но теперь выродившиеся эпигоны декадентства хотят провозгласить его своим идеологом; его хотят считать своим учителем...

Считать своим «учителем» или идеологом Л. Шестова они имеют такое же право, с каким бесчисленные нитшеанцы могли считать себя учениками Нитше. И то, что некогда сказал о своих «учениках» Нитше, то Л. Шестов может с неменьшим основанием повторить об этих своих последователях: «мне нужно обвести оградой свои слова и свое учение, чтобы в них не ворвались свиньи», (стр. 252-253).

* * *

Впоследствии Иванов-Разумник переменил свое мнение о Шестове. В книге «Русская литература от 70-х годов до нашего времени», вышедшей в 1923 г., он пишет, что Шестов «может считаться со своей философией подполья подлинным идеологом декадентства» (стр. 371).

В то время критика обратила мало внимания на главу «Творчество из ничего», посвященную Чехову, которая до появления книги была опубликована в журнале «Вопросы Жизни» (март 1905) с нижеследующим примечанием редакции:

Характеристика Чехова односторонняя, окрашенная... скептицизмом самого автора... редакция тем не менее охотно печатает очерк ввиду своеобразной и интересной постановки... проблемы творчества Чехова.

Статью о Чехове оценили на много лет позднее. Так, в десятом томе вышедшего в 1935 г. полного собрания сочинений И. А. Бунина фигурирует (стр. 210-240) глава с названием «Чехов», в конце главы указана дата: 1914. В этой главе Бунин пишет о Чехове:

Долго иначе не называли его, как «хмурым» писателем, «певцом сумеречных настроений», «больным талантом»... говоря о нем, даже талантливые люди порой берут неверный тон... Одна из самых лучших статей о нем принадлежит Шестову, который называет его беспощаднейшим талантом. (И. Бунин, стр. 226).

Надо заметить, что выражения «беспощаднейший талант» в статье Шестова нет. В 1960 г. статья Шестова о Чехове была перепечатана в журнале «Мосты» №5, выходившем в Мюнхене, со вступлением Георгия Адамовича. Адамович пишет:

Шестов характеризует Чехова как писателя беспощадного и признает у него «удивительное искусство одним прикосновением, даже дыханием, взглядом убивать все, чем живут и гордятся люди». «В руках Чехова все умирало», — утверждает он. Верно ли это? Бунин считал, что верно, и настойчиво выделял статью Шестова из всего, что вообще о Чехове было написано. (Адамович, стр. 118-119).

Совсем другое мнение о «Творчестве из ничего» высказал Корней Чуковский в письме от 21 июня 1966 г., адресованном своей нью-йоркской корреспондентке:

Сейчас у вас в США вышла книга Льва Шестова, где есть его статья о Чехове «Творчество из ничего». Я прочел ее с негодованием. Терпеть не могу резонеров, которые хотят решать вопросы об искусстве вне эстетики, ничего не понимая в искусстве. (Л. Ржевский. Загадочная корреспондентка Корнея Чуковского.  — «Новый журнал», №123, июнь, 1976).

В своей книге «О Чехове. Человек и мастер» (М., 1970) К. Чуковский о статье Шестова не упоминает. Когда Чуковский пишет: «... у вас в США вышла книга Льва Шестова», он несомненно имеет в виду одно из двух английских изданий книги «Начала и концы», появившихся в 1966 г. в США. Первое: Chekhov and other essays. The University of Michigan Press. Второе: Penultimate words and other essays. Books for Library Press, New York, Freeport. Интересно заметить, что наибольший интерес эта книга вызвала в Америке и в Англии. Впервые она вышла по-английски в Лондоне в 1916 г.; впоследствии она была переиздана в Америке в 1966 г., как указано выше, а затем в Огайо Юниверсити Пресс, 1977.

В Америке же было опубликовано второе русское издание этой книги — в 1978 г., через семьдесят лет после первого петербургского. «Начала и концы» — первая книга Шестова, переведенная на иностранный язык.

Через два месяца после сочувственного исследования Иванова-Разумника появились две статьи с резкими нападками на Шестова. Первая, Д. Философова («Московский Еженедельник», 15. 11. 1908), вторая, С. Франка («Слово», 12. 12. 1908). Привожу выдержки из пяти писем Шестова к Софье Гр., написанных во Фрейбурге в 1909 г., в которых он пишет о своих работах того времени. В двух из этих писем он рассказывает о нападках Философова и Франка. Шестов пишет:

О Бердяеве знаю мало. Переписываться не переписываемся, только статьи его новые получил. Слышал, что он прочел две лекции в Киеве — и с большим успехом, было много народу и много разговоров в газетах. Живет он в деревне, вероятно, отчасти потому, что в деревне экономнее. Вот и все, что я о нем знаю. Что до Ремизова, у него по-старому. Пишет и печатает довольно много, иногда очень удачные вещи (видел его «Сны» в «Золотом Руне»[57]). Бедствует по-прежнему — никак не может устроиться. Верно, и до конца дней не устроится — такая его судьба. С ним я переписываюсь — так что знаю все не по слухам, а от него самого. (20. 01. 1909).

Вам статью Ф. [Философова] прислал, вероятно, Семен Владимирович? Он мне ее здесь показывал. Действительно, он очень сердится и довольно-таки /...?/. Мне в ученики он дает Изгоева и Франка, из коих последний недавно поместил обо мне статью в «Слове», в которой доказывает, что я крайний нигилист, а стало быть, все мое творчество есть «творчество ни для чего». А С. В. он бранит за Мережковского — это дело ясное. В Москве я может быть снова буду читать в кружке — зовут туда. Просят и в Петербурге читать, но там нужна лекция с «началом и концом», а у меня есть только отрывки без начала и без конца. Для реферата годится — для лекции же едва ли. Мережковские будут в начале февраля в Киеве, но мы верно разминемся, т. к. к этому времени я уже из Киева уеду. (26. 01. 1909).

Получил Вашу записочку, дорогая Софья Григорьевна, и очень бы хотел так ответить, как хочется — но, к сожалению, нельзя. Начать с того, что несмотря на данное мною Вам обещание и на мое живейшее желание, не могу теперь в Париж приехать. Нужно ехать в Россию — в Москву, в Петербург и — увы! в ненавистный мне Киев. Поездка продолжится не меньше 5-6 недель. Разрешить себе после этого новый перерыв не могу: нельзя работу оставлять, нельзя и семью бросать. Я надеялся, что обойдусь без поездок, а вышло, что ездить пришлось немало. В октябре — в Висбаден и Берлин к родителям, теперь в Россию. Не можете и представить себе, как эти постоянные перерывы мешают мне. Одно только хорошо: чем дальше, тем их будет меньше. Все-таки с Киевом я совсем уже почти не связан, а в Петербург мне нужно случайно: обанкротился мой издатель, Пирожков, и нужно спасать свои контракты, чтобы они не попали в руки к какому-нибудь сомнительному дельцу.

О себе что сказать? Понемногу работаю, даже осенью статью написал по поводу юбилея Толстого (появится скоро в «Русской Мысли»[58]). Сейчас тоже что-то пишу — что, не могу сказать точно, пока не кончу, а кончу, верно, не скоро: чего торопиться? Без меня в России, Мережковский с Философовым пошли против меня походом. Подняли шум чуть ли не на всю Россию. Они устроили реферат (Философов) в Москве[59], с участием Мережковского. Философов и Мережковский заявили публично, что я отравил молодежь в России и что я опаснейший человек, что я — волк в овечьей шкуре и т. д. Такую же статью, под названием «Апофеоз беспочвенности» напечатал Философов в «Московском Еженедельнике». Газеты разнесли эту историю по всей России.Я,разумеется, ничего не предпринял, публично не возражал, и история утихла сама собой. Непосредственным предлогом выступления была статья С. В. Лурье о Мережковском. Так что Лурье достается (я не читал сам статьи Философова, знаю по слухам) не меньше, чем мне. Нас обоих сделали знаменитыми на целый месяц. На днях жду к себе Семена Владимировича, он теперь в Висбадене — от него узнаю подробности, если будет что интересное, напишу Вам, хотя главное, кажется, уже я Вам рассказал. Вот видите, все обо мне Вы уже знаете. Теперь Ваша очередь — что у Вас слышно, расскажите о себе. Всю зиму проживете в Париже? Никуда не собираетесь? В Киев, например? Поехали бы вместе, в одном поезде в разных классах! Пишете что-нибудь или написали? Непременно обо всем сообщите. (7. 02. 1909).

Пишу Вам в Париж — думаю, что Вы уже там. Пишу, значит, как это ни соблазнительно, приехать не могу. Мне очень не везет: все так обстоятельства складываются, что приходится отказываться вечно от работы. Вот ездил в Росию — два месяца провозился там, а теперь — нужно ехать к родителям в Киссинген. Куда уж там думать о поездке по Сене.Явсе-таки надеюсь, что встретимся с Вами в Швейцарии. Ведь Соня с детьми собираются туда на лето. Неужто не приедете повидаться с ними? Тогда и поговорим о всякой всячине. Что до Вашего замечания по поводу «В. К.» [«Великие кануны»] — что нужно поменьше писать, я понял это в том смысле, что «В. К.» Вас не совсем удовлетворили или, может быть, совсем не удовлетворили. Вероятнее всего, что Вы правы: не надо было печатать их еще. Ведь это начало большой работы — /...?/ часть ее, которая относится к /...?/.  — Она получила бы смысл и значение, если бы и остальные части уже были готовы. Нужно было ждать, пока все не кончится.

Но у меня теперь такая неспокойная, /...?/ подрывающая работа, что нет уверенности в том, что можно будет окончить. И когда Семен Владимирович в Киеве настаивал — я отдал написанное уже в «Русскую Мысль». А лучше было бы не отдавать. От С. В. получил недавно письмо. И написал ему, что Вы от меня требуете обещанные мне статьи. Не знаю, сдержит ли он слово, но он говорит, что летом непременно напишет обе статьи и о Джемсе, и «В поиске за абсолютом». Я тоже очень ими заинтересовался. До сих пор он все выступал в качестве критика чужих мнений — в этих статьях ему придется самому высказываться. Как то у него выйдет! Между прочим, он недавно поместил статейку в «Московском Еженедельнике» — очень интересную. В майском номере «Русской Мысли» тоже пойдет его статья о сборнике «Вехи». По. смотрим, что это такое. Хотя, повторяю, все это еще не то: главное что ему удастся написать летом. Тут у него действительно трудная задача. Лето, кажется, буду жить в Швейцарии, хотя еще не избрал себе окончательно местожительства. (25. 05. 1909).

В России я пробыл больше двух месяцев — так что зима, вообще, оказалась разбитой. Кой-что написал (в «Русской Мысли» в янв. и апр. книгах) — но все это отрывки, незаконченные. Когда буду по-настоящему работать — Бог весть. Это все, что могу о себе рассказать... На будущую зиму останемся, по-прежнему, во Фрейбурге. Рад за Вас, что Вы вырвались из Парижа. Для Вас Париж все равно, что для меня Киев... Удачно ли у Вас идет работа? А куда на лето? Я буду жить во французской Швейцарии — может и Вы в Швейцарию попадете? [28. 05(?). 1909].

В этом и предыдущих письмах речь идет о статьях «Разрушающий и созидающий миры. По поводу 80-летнего юбилея Толстого» («Русская Мысль», январь 1909) и «Великие кануны» («Русская Мысль», апрель 1909), которые Шестов написал во Фрейбурге. В конце ноября 1908 г. он был приглашен прочитать по-немецки лекцию о Толстом в Берне, где в это время жила Фаня (Хилл, стр. 122). Вскоре вышла еще одна статья Шестова «Поэзия и проза Федора Сологуба» («Речь», 24. 05. 1909, №39). За статью о Сологубе Шестов получил 60 рублей. Из них он себе оставил 20 рублей, а остальные отдал Ремизову (25 рублей) и Лундбергу (15 рублей), которые всегда нуждались (Хилл, стр. 127). Эти три статьи вошли впоследствии в книгу Шестова «Великие кануны», вторая — под заглавием «Философия и теория познания».

В октябре 1909 года матери Шестова удалось осуществить давнюю мечту — приехать в Киев на несколько недель. Шестов пишет отцу:

Вчера, наконец, приехала мамаша. Мы уже не надеялись, что она приедет — и глазам своим не верили, когда пришла телеграмма. Зато, какая была радость, когда мамаша вчера приехала. Я даже не берусь решить, кто больше радовался — она или мы. В три часа она приехала в лавку — и насилу в 7 часов вырвалась. Знакомых без конца — и покупатели и приезжие фабриканты.

Все радовались, поздравляли с приездом. Мамаша не знала, что делать: разговаривать или осматривать дело. Она тебе еще вчера написала, и ты, вероятно, уже получил ее письмо. Одно я могу сказать: ее приезд был прямо-таки необходим. Нужно было ей самой убедиться, что все стоит на своем месте и все живет. Как раз вчера была пятница — народу было очень много, в магазине оживление большое. Недоставало только тебя. Бог даст, к весне и ты приедешь в Киев — жалеть не будешь. Теперь все налажено и устроено и уже, надеюсь, надолго. Если бы ты с мамашей жили в Киеве, все было бы великолепно! Мамаша здесь сразу помолодела на десять лет — с тобой было бы то же самое. Я до сих пор не верю себе, что мамаша здесь, и каждый раз, как вспоминаю это, у меня прямо сердце от радости прыгает. Теперь мамаша отправилась с визитами, к мадам Мандельберг и к Балаховским. А вечером идет на еврейский бал, устраиваемый Львом Бродским. Даже в банке была [, чтобы] достать из несгораемого ящика свою бриллиантовую брошку. Словом, ты даже и представить себе не можешь, как это хорошо вышло, что мамаша сюда приехала! Уже у нее будет, что рассказать тебе, когда она вернется в Берлин.

В доме все благополучно. Торгуем не великолепно, но и не плохо: октябрь даже немножко лучше, чем в прошлом году. Задолженность в банке сильно уменьшилась. Теперь только ЗО-е октября, 25-го мы платили 57 тысяч и на этой неделе рассчитались и с Морозовым, и с Бакакиным, и все же мы должны в банк всего 25000 р. К 25 ноября, вероятно, соберутся для платежей деньги. Если же ноябрь будет удачным — может быть, мы выплатим часть денег Данилу, а может, и все. Все будет от торговли, конечно, зависеть. Баланс должен быть, по-моему, хорошим. Цены на товар все поднимаются — тогда как в прошлом году падали. Заработок и в розничном, и в оптовом в этом году гораздо выше, чем в прошлом. (Киев, 30. 10. 1909).

В это время Шестов занимался Ибсеном и в начале января 1910 г. закончил о нем статью. Она появится в апреле и мае в «Русской Мысли». В начале 1910 г. он также прочел три публичные лекции об Ибсене: в Киеве 24 января, в Петербурге 7 февраля и затем в Москве, в середине февраля. Сбор (250 рублей после вычета расходов) он послал Ремизову (Хилл, стр. 131). О своих выступлениях он пишет Софье Гр. и родителям из Москвы, где он остановился у С. В. Лурье:

Сегодня приехал из Петербурга и застал письмо Ваше, дорогая Софья Григорьевна. Вы правы, я писал, что М-й [Минский] может писать в газете о чем угодно. Но мне и в голову не приходило, что он о политике писать будет! И еще меньше, что он станет воевать с с. д. [социал-демократами]. «Киевская Мысль» наверное такие статьи отвергнет. Я думал и так говорил с редактором, что он будет писать о литературе, искусстве, философии. Я уже в Петербурге говорил Зинаиде Афанасьевне, что ведь нет такой необходимости сразу начинать с политики. Есть ведь и другие темы. Во всяком случае, предупредите его, что хотя газета и не с. д. -ковская, но с с. д. она ссориться, вероятно, не захочет /...?/.

Читал лекции и в Петербурге, и в Киеве. Убедился, что эти лекции публике совсем не нужны. Встречают горячо, провожают холодно. Вспоминаю поговорку: по платью встречают, по уму провожают. Вообще, по-видимому, я прав в своем нежелании выступать публично. Кому нужно — прочтет напечатанное. (С. Г. Пети, б/д., [февраль 1910]).

Вот уже кончается моя поездка. Лекции прочитаны, почти все дела окончены, в начале будущей недели еду в Киев. Хотел выслать вам газеты с заметками о лекциях — да, признаться, сам почти ничего не видел. Не знаешь вперед, когда и где будет заметка, так я почти все и пропустил. С чужих слов знаю, что не бранили нигде.

По пути в Киев заеду на день к Толстому, если у него только все благополучно. В Ясную Поляну написали обо мне, теперь жду ответа. Говорят, его младшая дочь была очень больна. Если она поправилась — поеду, если же все еще нездорова, тогда уже лучше не ехать. В Киеве я проживу недолго, дней 8, 10, а потом за границу. Так что скоро увидимся. (Родителям, 24. 02. [1910]).

Опасение, что нельзя будет поехать к Толстому, высказанное в письме к родителям, оказалось напрасным, и Шестов смог осуществить давнее желание увидеться с Толстым (см. письмо к жене 5. 12. [1902], стр. 53). Он поехал в Ясную Поляну 2 марта 1910 г. (о разрешении приехать в Ясную Поляну запрашивала Толстого друг Шестова — писательница В. Г. Малахиева-Мирович). Еще в 1900 или 1901 Шестов послал Толстому свою книгу «Добров учении гр. Толстого и Ф. Нитше» (см. гл. III). М. Горький передает свои беседы с Толстым об этой книге в своих воспоминаниях:

Помню — в Гаспре[60], после выздоровления, прочитав книжку Льва Шестова «Добро и зло в учении Нитше и графа Толстого», Толстой сказал, в ответ на замечание А. П. Чехова, что «книга эта не нравится ему»:

— А мне показалась забавной. Форсисто написано, а ничего, интересно. Я ведь люблю циников, если они искренние. Вот он говорит: «Истина — не нужна», и — верно: на что ему истина? Все равно — умрет.

И, видимо, заметив, что слова его не поняты, добавил, остро усмехаясь:

— Если человек научился думать, — про что бы то ни думал, — он всегда думает о своей смерти. Так все философы. А — какие же истины, если будет смерть?

Далее он начал говорить, что истина едина для всех — любовь к Богу, но на эту тему говорил холодно и устало. А после завтрака, на террасе, снова взял книгу и, найдя место, где автор пишет: «Толстой, Достоевский, Нитше не могли жить без ответа на свои вопросы, и для них всякий ответ был лучше, чем ничего»[61], — засмеялся и сказал:

— Вот какой смелый парикмахер, так прямо и пишет, что я обманул себя, значит, — и других обманул. Ведь это ясно выходит...

Супер[62]спросил:

— А почему — парикмахер?

— Так, — задумчиво ответил он, — пришло в голову, модный он, шикарный — и вспомнился парикмахер из Москвы на свадьбе у дяди-мужика в деревне. Самые лучшие манеры и лянсье пляшет, отчего и презирает всех.

Этот разговор я воспроизвожу почти дословно, он очень памятен мне и даже был записан мною, как многое другое, поражавшее меня...

Но — далее, по поводу Шестова:

— Нельзя, говорит, жить, глядя на страшные призраки[63], — он-то откуда знает, льзя или нельзя? Ведь если бы он знал, видел бы призраки, — пустяков не писал бы, а занялся бы серьезным, чем всю жизнь занимался Будда.

Заметили, что Шестов — еврей.

— Ну, едва ли, — недоверчиво сказал Лев Николаевич.  — Нет, он не похож на еврея; неверующих евреев — не бывает, назовите хоть одного... нет! (Горький, стр. 58, 59).

Беседуя с Фонданом об этих воспоминаниях Горького, Шестов заметил: «По-моему, Толстой прочел только первые главы, относящиеся к нему. Нитше его не интересовал. Иначе он бы не сказал: Шестов еврей, как же еврей может обойтись без Бога? — Ведь в заключении книги я же пишу: Нужно искать Бога!» (Фондан, стр. 97). Беседа относится к 1935 г., по-видимому, Шестов не помнил, что мысли, на которые обратил внимание Толстой, взяты не из первых глав книги, а из последней.

Позже Шестов посвятил Л. Н. Толстому, к 80-летнему его юбилею, статью «Созидающий и разрушающий миры» («Русская Мысль», январь 1909).

Итак, Шестов приезжал в Ясную Поляну 2. 03. 1910. К сожалению, он не закрепил на бумаге подробностей своих бесед, но в разговорах с Ловцким и Адамовичем передал их содержание. Ловцкий пишет:

Он говорил, что Л. Н. Толстой был уже «весь в прошлом», грандиозный, мифический мудрец. Лев Исаакович попытался изложить ему учение Нитше и показать истинную картину мучительных переживаний немецкого мыслителя: за проповедью жестокости, за прославлением «сверхчеловека», за требованием героических подвигов... скрывался мучительный личный трагический опыт философа... Толстой, выслушав в передаче Шестова все это, сказал: «Да ведь это в высшей степени нравственно», — как будто мимо его ушей прошло, что здесь как раз ставится проблема о происхождении добра и зла... Но о трагическом опыте Нитше было бесполезно разговаривать с яснополянским отшельником. (Ловцкий, стр. 36, 37).

Адамович пишет:

Мережковский и Лев Шестов не любили друг друга, а полемизировать начали еще в России, — из-за Толстого и его отношения к Наполеону. Книга Мережковского «Толстой и Достоевский» — о «тайновидце плоти» и «тайновидце духа» — прогремела в свое время на всю Россию. Шестов, уже в эмиграции, рассказывал:

— Был я в Ясной Поляне и спрашиваю Льва Николаевича: что Вы думаете о книге Мережковского?

— О какой книге Мережковского?

— О Вас и о Достоевском.

— Не знаю, не читал. Разве есть такая книга?

— Как, Вы не прочли книги Мережковского?

— Не знаю, право, может быть и читал, разное пишут, всего не запомнишь.

Толстой не притворялся, — убедительно добавлял Шестов. Вернувшись в Петербург, он доставил себе удовольствие: при первой же встрече рассказал Мережковскому о глубоком впечатлении, произведенном его книгой на Толстого. (Адамович. Table Talk.  — «Новый Журнал», №64, 1961).

Секретарь Толстого, Валентин Булгаков, отметил в своем дневнике от 2. 03. 1910:

Лев Николаевич сегодня слаб. После завтрака лег спать. Ходит в суконной черной поддевке, так как его знобит. После обеда приезжал из Москвы философ Лев Шестов и оставался до десяти часов вечера. Говорил он со Львом Николаевичем у него в кабинете, наедине с ним, очень долго, часа полтора.

— Поговорили так, как можно только вдвоем, а третий был бы излишен, — привел после Лев Николаевич английскую пословицу. Однако особенного впечатления гость на него, по-видимому, не произвел.

У Шестова я тоже не заметил особенного удовольствия или душевного подъема после его разговора с Толстым.

— Разве можно в такой короткий срок обо всем переговорить? — ответил он мне на вопрос о том, какое впечатление произвел на него Лев Николаевич. (Булгаков, стр. 127).

В свой дневник Толстой записал 2 марта 1910 г.:

Приехал Шестов. Мало интересен — «литератор» и никак не философ. (Толстой, т. 58, стр. 21).

А третьего марта, по-видимому, под впечатлением беседы с Шестовым Толстой записал в дневнике:

Все то же: такая же слабость... Ездил с Булгаковым далеко верхом... Одни люди думают для себя и потом, когда им кажется, что мысли их новы и нужны, сообщают их людям, другие думают для того, чтобы сообщить свои мысли людям, и когда они сообщили свои мысли людям, особенно если люди хвалят их, считают эти мысли истиной. (Толстой, т. 58, стр. 21).

Это непонимание сущности Шестова можно объяснить, с одной стороны тем, что Толстой не любил Нитше[64], и с другой — тем, что в день приезда Шестова он был очень усталым.

О том же посещении Шестовым Толстого рассказал М. С. Сухотин:

Вчера здесь был философ Лев Шестов... Он всем понравился: скромный, тихий... Рассказывал интересно о полевении Мережковского. (Сухотин, стр. 219).

За два месяца до описанной встречи Толстой говорил о Шестове с интересом, как свидетельствует запись в дневнике Булгакова от 20. 01. 1910. Булгаков рассказывает:

Поехал я в Ясную Поляну... Передавая Льву Николаевичу мысли о неравенстве, которые я собрал для сборника

«На каждый день», я заметил, что одну мысль — о том, что способность отдаваться занятиям наукой и искусством вовсе не отмечает выгодно человека, — я взял у современного философа Льва Шестова (при дальнейших просмотрах сборника Толстой исключил эту мысль).

— Мысль очень хорошая, — сказал он.

— Лев Шестов писал против вас, но для вас это, наверное, ничего не значит?

— Конечно, ведь помещаю же я в своей книге часто мысли Нитше...

По поводу все той же мысли Шестова я высказал мнение, что сама книга Шестова о Льве Николаевиче неудовлетворительна и что прежде всего автор заслуживает упрека в незнании Толстого. Толстой согласился, что ему часто приходится встречаться с такой критикой его взглядов, но все-таки поинтересовался Шестовым, книги которого у меня на руках, к сожалению, не оказалось[65]. (Булгаков, стр. 56-57).

Много лет позже Шестов опубликовал еще две большие работы о Толстом, о которых речь пойдет в дальнейшем («На страшном суде» — 1920 и «Ясная Поляна и Астапово» — 1936).