Перечитывая Лескова, в том числе и те его произведения, где особенно откровенно и страстно выразились общественные столкновения в России прошлого века, размышляя над многострадальною судьбою некоторых кипящих живою жизнью повестей и романов писателя, от которых долгое время открещивались либо политические «нетерпеливцы», либо мракобесные «твердостоятели», невольно задумываешься над удивительной судьбой художественного наследия этого великого писателя, чьи произведения являются одновременно живым историческим свидетельством ушедшего века и вместе с тем во многом — вполне современными, вполне отвечающими острым социальным и нравственным проблемам, стоящим сегодня перед нами. И воистину: присмотревшись, — почти в каждом лесковском творении найдем мы отзвук нашему времени, ощутим живые истоки тех взлетов и падений, тех триумфов и трагедий, которыми так богата наша история.

Одним из свидетельств непреходящего значения Лескова служит постоянный интерес к писателю не только у нас в стране, но и за рубежом. Как всякий подлинный художник, Лесков ярко национален, и вместе с тем он принадлежит не только своему народу, поскольку творческая оригинальность не обособляет писателя от иных национальных культур. Идеалы правды и человечности, воплощенные во многих героях Лескова, близки каждому, кому не чужды гуманность и красота.

Не случайно многие зарубежные критики и ранее находили верные слова для оценки творчества Н. Лескова. Так, например, Μ. Бэринг в книге «Очерк русской литературы» (Лондон, 1914) писал: «Лесков давно был известен образованному русскому как писатель первого ранга; все лучшее в его творчестве, которое весьма обширно и неравноценно, содержит несомненные отличительные признаки классика; он стоит рядом с Гоголем и Салтыковым и принадлежит к числу первоклассных романистов. Образованная Россия полностью это осознает. Никто не подвергает сомнению занимаемое им место и не отрицает его высочайший художественный талант, его юмор, его живость, его краски, его сатиру, глубину его чувств, богатство его воображения… Вся Россия читала его, но литературная критика его игнорировала. Это подобно тому, как если бы английская литературная критика игнорировала Диккенса до 1900 года… Подобно Салтыкову, Лесков видел, что происходит в России; обладая острой прозорливостью и наблюдательностью, он понимал зло старых порядков; подобно Салтыкову, он был полон возмущения, и, может быть, в большей степени, чем Салтыков, он был полон сострадания…»644

Спустя 50 лет после того, как были написаны эти слова, известный английский писатель Ч. П. Сноу высказался так: «Из русских писателей, которых я знаю лучше других, я назвал бы Чехова и Горького представителями подлинного гуманизма и еще, пожалуй, Лескова…»645.

Говоря о том, что творчество Лескова легко преодолевает свое время, следовало бы вспомнить один знаменательный случай: когда в 1924 году в США вышла книга рассказов писателя, имевшая большой успех, «издатель спросил письмом переводчицу, не может ли она сообщить ему адрес мистера Н. Лескова. И это несмотря на то, что в предисловии сказано о кончине автора…»646. Это не случайно. Глубокий историзм присущ всему творчеству Лескова. Через национальный быт и национальную историю писатель всегда «выходит» к общечеловеческим мотивам, к проблемам истории человечества, через национальные типы — к пониманию и утверждению человека, «к какой бы национальности он ни принадлежал»647. «У меня есть свои святые люди, которые пробудили во мне сознание человеческого родства со всем миром»648, — писал он.

«Связь времен» — великая задача, которую решал Лесков, решал, так сказать, на всех этапах своего творчества. Эта задача решалась в его живом слове, в речи его героев, в постоянном обращении к сюжетам из прошлой жизни России, в ассоциациях, порождаемых ретроспективной историей родной страны, наконец, в том, что его произведения были не только «на потребу века», но неизменно содержали тревожную авторскую мысль о России, о человеке, о человечестве, о будущем… и более всего о будущем России.

В 1889 г. было положено начало первому и единственному авторизованному изданию сочинений Лескова, 10 томов которого вышли у Суворина, 11‑й напечатан у Стасюлевича (СПб., 1893), а 12‑й, последний, уже после смерти писателя — у А. Ф. Маркса.

Приступая к изданию, Лесков имел определенныйхудожественныйзамысел. Только этим обстоятельством можно объяснить не совсем обычный отбор произведений и распределение их по томам: тут принят жанрово–тематический принцип и выбор рассказов, повестей и романов о людях самых разных сословий, о самых различных сторонах русской жизни. Черновой набросок состава отдельных томов свидетельствует, с каким тщанием производился отбор: здесь заметны следы сомнений и колебаний, иногда — восстановление отвергнутого в процессе поисков, короче — сложнаятворческаяработа649с дальним прицелом, а не только для читателей–современников. Да и не могло быть иначе! Именно в 1889 году срывается с пера Лескова горькое восклицание: «От того, чем заняты умы в обществе, нельзя не страдать, но всего хуже понижение идеалов в литературе <…>»650.

Как видно, эта мысль, опосредствованно связанная с «прицелом» на будущее, сильнее других волновала писателя, что, несомненно, сказывалось и на содержании Собрания сочинений. Вместе с тем произведения, воссоздающие неприглядные стороны русской действительности, «лживую механику» бытовых отношений и безысходное невежество целых общественных групп, составляют заметную часть Собрания сочинений. Разумеется, всякое деление условно: мы говорим лишь о преобладающих мотивах. И все же — не случайно, что в каждом из томов есть преобладающие темы, мотивы и даже свои краски. Смятение ума и томление духа, испытующего и взыскующего истины, проблемы духовной жизни народа, идеи нравственной сопричастности русского человека с судьбой России — все это вмещают в себе тома лесковских сочинений. За внешней пестротой их состава пристальный взгляд обнаруживает движение художественной мысли от проблемы к проблеме, от обобщающего факта — к новому знаменательному факту и далее — к решению основной задачи: охватитьхудожественнымвзоромвсю Русь, ободрить, воодушевить ее.

При этом безвозвратно ушедшее прошлое уже не так его волновало. Например, некогда злободневные произведения, проникнутые антикрепостническим пафосом («Разбойник», «Житие одной бабы», «Тупейный художник» и Др.), не были включены в издание: ведь с крепостным правом было уже навсегда покончено. Но все, что «играло» на современность (даже почерпнутое из глубокой древности), в чем отражались насущные и вместе с тем вечные вопросы, короче — важное для решения национальных, общегосударственных проблем России на исходе XIX века, — все это так или иначе отразилось в суворинском издании.

Не случайно открывали это Собрание сочинений «Соборяне». Мотивы сокровенной связи с благими заветами предков и вместестем дерзкое осуждение духовного рабства «чающими движения воды» пронизывают лесковскую хронику о житье–бытье старогородской соборной поповки. Как бы продолжает эту линию драматическая повесть «На краю света», в которой торжествует мысль о превосходстве природной, простосердечной жертвы над огосударствленной идеей нравственного долга. Затем следует «Запечатленный ангел», отразивший замечательные черты народной этики и чудодейную веру в идею русской соборности, того внутреннего единения во имя любвиидобра, которое так близко душе русского искателя истины.

Пафос добровольного самопожертвования, обнаженной искренности в отношении к людям как бы возвышает и утверждает в мире удивительно разных, самобытных, самозабвенных русских праведников, воссозданных в повестях и рассказах, продолжающих издание, — от вдохновенного Однодума до одержимого Шерамура, низведшего самую идею праведничества к прагматической, утилитарной задаче — накормить всех голодных.

Именно эта задача гипертрофируется иными современниками писателя. И далее Лесков показывает, к чему приходят русские люди, безоглядно следующие теориям бескомпромиссного общественного утилитаризма, обнаруживает, как вслед за разрушением иных культурно–бытовых традиций гибнет в сердцах героев светлая вера в добро человеческое, обрываются семейные и «соборные» связи с простодушным их окружением и, опустошенные духовно, они теряют опору, сходят со сцены, сыграв драматическую и часто нелепую пьесу жизни…

И все же основное содержание состава суворинского издания составляютправедники,люди «высокой пробы», алчущие положить себя «за други своя». Лесков сам признавался в этом. Вот что писал он, например, по поводу 11‑го тома: «Весь мой одиннадцатый том: Клавдия в «Полунощниках», квакерша–англичанка Гильдегарда и тетя Полли в «Юдоли», «Дурачок» и т. д. опять воспроизводят светлые явления русской жизни и снимают с меня упрек в том, что я проглядел устои русской жизни и благородные характеры…»651.

Известно, что 12‑й том Собрания сочинений вышел уже после смерти Лескова, и хотя у нас нет достаточных документальных подтверждений о том, что все его содержание так же, как и содержание предшествующих томов, формировал сам автор, мы имеем основание это предполагать. Действительно: после целого иконостаса разнообразных русских праведников и паноптикума грешников мысль писателя не случайно остановилась на произведении, в котором на основании апокрифов толковалось будущее тех, кто ищет блага и спасения.

Рассказ об иконе, изображающей целые вереницы людей, которые «собрашася под руку Всевышнего (т. е. приобщающихся к истинному добру и благу. —В. Т.)со славою введени быша в рай» Спасителем, — этот рассказ должен был вселять надежду на будущее и у тех, кто, порывая с пороками, становился на путь добродетели, и у тех, кто любил Россию «не закрывая глаз».

Отклик, который рождали произведения Лескова в русской душе, возникал еще из–за удивительных художественных созвучий его творчества традициям отечественного искусства. Выдумывая «тяжело и трудно», подобно знаменитому древнерусскому паломнику игумену Даниилу, всегда повествуя о том, «еже видех очима своима грешнама», Лесков рисовал поистинесимволическиефигуры, воплотившие вековой смысл русской истории и красоту русского национального характера. Удивительное единство эпического, символического и конкретного, исторического изображения, воспринятое им через древнерусскую художественную традицию, дало возможность воспроизвести героев, в которых трезвость суждений и богатый житейский опыт не исключали гениальной наивности, веры и вдохновенных прозрений о мире ичеловецех.Скорбь, и радость, и труд, и вера Лескова воодушевлены Россией, которую он знал, любил и неповторимо воссоздал в своем творчестве.

Вс. Троицкий