I

Старая, до-Петровская русская литература еще не вошла въ нашъ обиходъ и понятіе о ней у средняго образованнаго человѣка самое неопредѣленное и фантастическое. И не только у средняго — даже спеціалисты къ ней еще не подходили съ тѣми требованіями и задачами, съ которыми они подходятъ къ литературѣ послѣ-Петровской, или съ недавняго времени стали подходить къ древне-русской Иконописи или церковному Зодчеству. Что бы ни говорили историки-экономисты и юристы, типа Ключевскаго, стремящіеся свести на нѣтъ значеніе Петровскаго перелома — живая связь наша съ эпохой Московскою и съ ей предшествовавшими была нарушена рѣзко и основательно. Во всякомъ отдѣльномъ случаѣ связь эту приходится возстановлять наново, и пути къ этому возстановленію въ каждомъ отдѣльномъ случаѣ разные. Сама православная традиція была нарушена — при Екатеринѣ и Александрѣ Первомъ вся іерархія была въ корнѣ проникнута протестантизмомъ, и прямая линія преемства могла быть возстановлена только благодаря существованію другого подземнаго теченія — мистическаго и аскетическаго — Серафима Саровскаго и Паисія Величковскаго. Въ осознаніи православной традиціи немалую роль сыграли свѣтскіе богословы — славянофилы и ихъ наслѣдники. Для возстановленія культурной традиціи — художественной и литературной — славянофилы ничего не могли сдѣлать, или сдѣлали очень мало — благодаря своему первородному грѣху — романтическому и сентиментальному народничеству. Они видѣли Московскую Русь «земскимъ» т. е. по ихнему пониманію мужицкимъ царствомъ, мало того, земледѣльческимъ по преимуществу. Дальше т. н. былинъ они не могли пойти — и неизбѣжно создали этимъ былинамъ ложную, романтически-пародническую генеалогію. Всѣ мы еще помнимъ какъ насъ учили Русской Словесности начиная со старшихъ богатырей — приписывая имъ до-христіанское происхожденіе. И теперь еще далеко не вошло въ общее сознаніе недавнее и книжное происхожденіе былинной поэзіи.

Москва-же, а тѣмъ болѣе до-Московская Русь не была мужицкимъ царствомъ. Московское государство было государствомъ городскимъ и аристократическимъ, — гостинымъ и боярскимъ. При всей глубокой разницѣ между Московіей Олеарія и Гардарикомъ исландскихъ сагъ, — Московія оставалась тѣмъ же Гардарикомъ — страной градсвъ. Города и монастыри сосредоточивали въ себѣ всю культуру матеріальную и духовную и даже внѣ городовъ господствовалъ не земледѣлецъ и не помѣщикъ — а промышленникъ. Только съ постепеннымъ раскрѣпощеніемъ и осѣданіемъ дворянства, и съ постепеннымъ переносомъ центра экономической жизни съ ледниковыхъ суглинковъ на степной черноземъ Россія дѣлалась земледѣльческой — и мужицкой.

Вся русская до-Петровская культура насквозь церковна, и сословна. Источникомъ ея была Церковь — исполнителями частью та же Церковь, частью богатые классы — Московское, почти безвыѣздно жившее въ Москвѣ боярство, разсѣянное между Москвой и большими провинціальными городами купечество; — наконецъ — сѣверныя, сельскія, но отнюдь не земледѣльческія, земскія, но отнюдь не уравнительныя, волости. Только на сѣверѣ, который никогда не былъ земледѣльческимъ, который до XVI еще вѣка былъ глубоко аристократиченъ, и гдѣ уравнительная община введена административнымъ порядкомъ въ XVIII и XIX вѣка — старая культура сохранилась у крестьянъ. Только тамъ сохранились деревянныя шатровыя церкви, поются старины (къ которымъ такъ глупо пристало пошлое Сахаровское словечко «былины»), и слышатся старые знаменные роспѣвы. Тамъ же, гдѣ крестьянинъ есть и былъ на самомъ дѣлѣ то, чѣмъ его представляли себѣ всѣ наши нивеляторы и нигилисты отъ Екатерининскихъ администраторовъ до нынѣшнихъ эсэровъ и большевиковъ, тамъ онъ своими силами только и произвелъ, что Толстовскаго Акима изъ Власти Тьмы. Культура невеликая.

По этому всему понятно, что древне-русское искусство «открыли» не славянофилы, а декаденты. И «открыли» потому, что не задавались историческими и патріотическими задачами, а имѣли «многогранный» и воспріимчивый вкусъ, одинаково чуткій къ строгой простотѣ Псковской звоннички и къ деревянной фантастикѣ семнадцати Кижскихъ главокъ. Они же открыли и «ампиръ» и «украинское барокко», и если бы, какъ о томъ мечталъ Алексѣй Толстой, въ составѣ нашей имперіи были и арапы (кромѣ придворныхъ) открыли бы и Art Negre. Грабарь, совершенно безпринципный эстетъ, и Муратовъ, идолопоклонникъ Рима, сдѣлали для возстановленія нашей связи съ древне-русскимъ искусствомъ больше, чѣмъ всѣ славянофилы взятые вмѣстѣ, просто потому, что у нихъ не было предвзятого представленія о «русской идеѣ».

Почему-же не произошло того же самаго съ древне-русской литературой? Причинъ тому двѣ: одна лежитъ въ насъ, т. е. въ современникахъ нашихъ, другая въ самой этой литературѣ. Чтобы «открыть» до-Петровскую литературу, нужно умѣть ее читать и понимать, для этого мало энтузіазма и вкуса, а надо много знаній. Можно, не зная ничего о древне-русской культурѣ, объѣздить всѣ погосты Сольвычегодскаго уѣзда и переснимать всѣ деревянныя церкви въ нихъ, — тутъ нуженъ вкусъ и энергія. Другое дѣло безъ подготовки сѣсть за Временникъ Ивана Тимоѳеева. Тутъ надо быть филологомъ. А филологи народъ особенный, — русскіе филологи спеціалисты по до-Петровской литературѣ чистые люди науки и субъективныхъ оцѣнокъ боятся какъ огня. Ихъ дѣло установить филіацію редакцій, источники, изводы, воспроизвести съ палеографической точностью, но подите, спросите у академика Перетца о литературныхъ достоинствахъ Симеона Полоцкаго или Кирилла Транквиліона, — онъ вамъ скажетъ, что это не его дѣло. Осуждать его за это не приходится, наоборотъ, мы должны быть ему искренно благодарны за его добросовѣстныя и надежныя работы, и вспомнивъ Иванова-Разумника, Венгерова и Пыпина, почесть себя счастливыми, что хоть въ одной привилегированной области у насъ есть изслѣдователи, а не публицисты. Такая наука, какъ представляемая Дк. Перетцомъ необходима. Но она не достаточна если мы хотимъ почувствовать живую связь съ нашей словесной стариной. Тутъ нуженъ энтузіазмъ, желаніе заразить читателя своимъ восхищеніемъ, какъ Грабарь и Муратовъ заразили насъ Покровомъ на Нерли и Ѳерапонтовскими фресками Діонисія.

Но кромѣ этой, филологической, есть и другая причина: въ до-Петровской Руси не было литературы, т. е. не то, что совсѣмъ не было, но не было въ томъ смыслѣ, какъ у насъ есть со временъ Ломоносова, или какъ всегда была Иконопись и Зодчество. Не было литературы какъ особой, необходимой, автономной отрасли національной культуры, со своей непрерывно развивающейся традиціей, какъ особаго русла, поглощающаго въ себѣ опредѣленное количество культурныхъ силъ націи.

Книжное писаніе не было однимъ изъ признанныхъ видовъ дѣятельности въ древней Руси. Книжники были, но они читали и переписывали, а не писали. У русскаго книжника былъ большой фондъ старыхъ книгъ и расширялъ онъ его только по мѣрѣ нужды. Только строго необходимыя вещи писались вновь — продолжались лѣтописи, писались житія новоявленныхъ угодниковъ, обличались новыя ереси, создавались каноны, тропари и стихиры.

Церкви новыя строить было необходимо, такъ какъ старыя горѣли и проваливались, и на новыхъ мѣстахъ открывались новые монастыри и новые приходы. Чинъ же богослуженія былъ установленъ и въ существенныхъ измѣненіяхъ не нуждался. Вся художественная энергія нашихъ предковъ уходила въ Храмоздательство и въ Иконопись.

Свѣтская литература ввидѣ романовъ и повѣстей существовала — но она стояла на низшей ступени культурной лѣстницы и, презираемая книжниками, могла скорѣй сравниться по своему соціальному положенію съ Барковымъ и юнкерскими поэмами Лермонтова, чѣмъ даже съ г-жей Лаппо-Данилевской или ген. Красновымъ.

Такимъ образомъ, литературное сочинительство сводилось къ текущей исторіографіи, жизнеописанію современныхъ святыхъ и полемикѣ, политической или церковной. Даже проповѣдничество въ столѣтіе предшествующее началу дѣятельности Аввакума исчезло изъ церкви. Лѣтописи и житія составляли постоянную основу писательства, — полемика же и особыя историческія повѣсти вызывались только изрѣдка особыми событіями. Для лѣтописей и житій сложился особый стиль, пересаженный въ Россію съ Балканъ митр. Кипріаномъ и Епифаніемъ Премудрымъ въ началѣ XV вѣка и дожившій безъ перемѣнъ, съ однообразной устойчивостью, до конца XVII, когда его смѣнилъ стиль новый, Кіево-Могилянскій. Эта письменность представляется до сихъ поръ безплодной и безжизненной пустыней, и кромѣ должностью къ тому обязанныхъ историковъ и филологовъ, никто еще не углублялся въ этотъ Топезруфтъ пухлой и однообразной реторики. — «Оазисы», какъ пишется на картахъ, и караванные пути неизвѣстны.

Другое дѣло отдѣльные повѣсти объ особыхъ событіяхъ и литература полемическая. Тутъ много разнообразія, жизни и угловатостей. Тутъ и отголоски Задонщины и какихъ-то неизвѣстныхъ слоевъ народной поэзіи (въ Исторіи о Казанскомъ Царствѣ и у Катырева), и сильная, хотя и нѣсколько лубочная реторика Палицына, и удивительная замысловатость Ивана Тимоѳеева, и непечатная брань Іосифа Волоцкаго, и литовское модничанье Курбскаго, и великолѣпная иронія Царя Ивана Васильевича. Здѣсь все центробѣжно и хаотично. Своей традиціи никакой не складывается. Каждый, берясь за перо не по привычкѣ, а по нуждѣ, долженъ по своему считаться съ общей словесной традиціей, а если онъ не жмется къ ней съ рабской робостью (какъ напр. Хворостининъ) отскакиваетъ въ совершенно непредвидимомъ направленіи. Тутъ есть возможность, какъ у Царя Ивана, сблизиться со стихіей разговорной рѣчи (Посланіе къ Заволжскимъ Старцамъ), и съ поэзіей скомороховъ, и проявить свою собственную витіеватую оригинальность. Тутъ есть возможность явиться и Аввакуму.

II

Расколъ былъ реформой прежде чѣмъ стать расколомъ. Аввакумъ, Нероновъ, Вонифатьевъ были правщиками книгъ и обличителями господствующихъ настроеній, возстановителями добрыхъ и обличителями дурныхъ вкоренившихся обычаевъ, прежде чѣмъ стали на защиту стараго противъ исправленій и новшествъ Никона. Они воскресили сто лѣтъ молчавшую церковную проповѣдь, они искоренили многогласіе. Они не были, подобно Побѣдоносцеву, студителями и гасителями, они не дрожали за нерушимость существующаго, они строили новое по старымъ образцамъ. Они были полны горячаго, отнюдь не Лаодикійскаго духа. Прежде чѣмъ страдать отъ правительства за старую вѣру, Аввакумъ и его товарищи страдали отъ косной толпы за новизны, въ которыхъ имъ старина слышалась, но которыя казались возмутительно-новыми ихъ паствѣ. Прежде чѣмъ быть посаженнымъ на цѣпь Никоніанами, Аввакумъ былъ битъ своими прихожанами въ Юрьевцѣ. Тѣ, кто пошелъ за Аввакумомъ не были косной толпой, не желавшей сдвинуться съ мѣста, а были наэлектризованы къ сопротивленію безпокойными и страстными расколоучителями. Въ своихъ писаніяхъ Аввакумъ такъ же смѣлъ и новъ.

Аввакумъ, какъ писатель, стоитъ въ почти непонятномъ одиночествѣ. Предшественниковъ у него небыло. Откуда эта смѣлая мысль такъ смѣшать, не сливая ихъ, два языка книжный славянскій, и живой Московскій. Въ полемической литературѣ не было своей традиціи, да и въ ней нѣтъ ничего подобнаго. Книжная литература учила совсѣмъ другому. Не слѣдуетъ ли предположить, что именно изъ навыковъ, пріобрѣтенныхъ въ устной проповѣди и вышелъ столь «устно» и живо звучащій писанный языкъ Аввакума? Но самая мысль перенести пріемы устной проповѣди въ письменность — мысль неожиданная въ обстановкѣ XVII в. и геніальная. Аввакумъ, какъ расколоучитель окруженъ многими достойными сподвижниками. Какъ писатель онъ одинокъ; ни діаконъ Ѳедоръ, ни старецъ Епифаній не приближаются къ нему.

Русскій, московскій языкъ не принадлежалъ литературѣ. Писалось на немъ много — всѣ приказы только такъ и писали, языкъ московскихъ актовъ чистъ, исключительно чистъ отъ славянизмовъ. Это пиршество для понимающаго пуриста. Но онъ бѣденъ и ограниченъ. Онъ богатъ словами и терминами, но бѣденъ средствами выраженія. Синтаксисъ его сводится къ нѣсколькимъ простымъ, постоянно повторяющимся формуламъ. Обращаясь къ литературному писательству дьякъ забывалъ о своемъ приказномъ языкѣ и начиналъ говорить на книжномъ — какъ Иванъ Тимоѳеевъ, книжностью своей перещеголявшій всѣхъ книжниковъ. Конечно, не у дьяковъ учился Аввакумъ живой русской рѣчи.

Вся исторія русскаго литературнаго языка есть исторія синтеза между славянскимъ книжнымъ и московскимъ живымъ. У Московскихъ писателей московскій элементъ проникалъ почти исключительно какъ результатъ невѣжества, не достаточнаго знанія славянскаго. Аввакумъ же пользуется имъ смѣло и сознательно, дѣлаетъ его основой своего стиля, гордится любовью къ «своему русскому природному языку», и своимъ «просторѣчіемъ», съ большимъ презрѣніемъ относясь къ «виршамъ философскимъ» и «краснымъ словесамъ». Славянскій элементъ сводится къ цитатамъ, прямымъ, или полуцитатамъ, реминисценціямъ настроеннымъ на воспоминаніе о Писаніи. Такая организація рѣчи именно свойственна провѣднику — простой, доступный паствѣ языкъ, подкрѣпленный авторитетомъ цитатъ отъ писанія.

О личности Аввакума говорилось много. Его негнущееся желѣзное и страстное упорство, его несомнѣнно глубоко христіанская огненная, пламенная и такая ласковая любовь, его мужество, его смиреніе столь же несомнѣнное какъ и его страстная вражда — извѣстны. Житіе въ основныхъ чертахъ тоже извѣстно многимъ. Оно было даже перефразировано (невѣроятно глупо и бездарно) извѣстнымъ Мережковскимъ. И добро бы одинъ Мережковскій, — еще совсѣмъ недавно туже операцію повторилъ Волошинъ, гораздо менѣе бездарно и ближе къ духу Аввакума, но все-таки самая возможность такихъ перефразировокъ показываетъ какъ мало чувствуется высокое достоинство Аввакума какъ стилиста. Развѣ бы кто нибудь посмѣлъ перекладыватъ въ свои стихи Невскій Проспектъ или Вія? Мнѣ извѣстна только одна статья посвященная Аввакуму какъ писателю — работа В. Виноградова (сб. Русская Речь, Спб. 1922), добросовѣстная и интересная, но не вполнѣ удовлетворительная, т. к. она избѣгаетъ исторической перспективы и не ставитъ его въ связь съ окружавшей его книжной дѣйствительностью: но по крайней мѣрѣ Виноградовъ, (какъ добрый формалистъ тщательно избѣгающій оцѣнокъ) іm рlісіtе признаетъ его за выдающагося стилиста. И къ признанію этого, мнѣ кажется, почва уже подготовлена.

Аввакумъ конечно не только стилистъ, — сильнѣйшія мѣста Житія дѣйствуютъ не однимъ стилемъ, а глубокой внутренней правдой, и заразительнымъ чувствомъ. Таковъ эпизодъ съ курочкой, или самое можетъ быть изумительное отдѣльное мѣсто, гдѣ упавшая отъ изнеможенія раздавленная другимъ упавшимъ мужикомъ протопопица спрашиваетъ: Долго ли муки сея, протопопъ? и протопопъ отвѣчаетъ ей: Марковна до самыя смерти![117]Но какъ бы трогательны ни были эти мѣста, и въ нихъ дѣйствіе достигнуто вѣрно угаданнымъ выборомъ словъ, словъ, повторимъ еще разъ, неизвѣстныхъ ни одному перу до Аввакума. Здѣсь въ этихъ мѣстахъ и другихъ подобныхъ (напр. таинственное явленіе не то ангела, не то человѣка въ темницѣ),[118]эффектъ достигается именно крайней простотой и обыденностью словъ и ихъ сочетаній, отсутствіемъ педали, отсутствіемъ малѣйшаго риторическаго нажима. Но конечно прежде всего Аввакумъ великій ораторъ. — Многимъ памятно окончаніе длиннаго, цѣликомъ составленнаго изъ цитатъ введенія къ Житію, знаменитыми словами: Аще азъ протопопъ Аввакумъ, вѣрую, аще исповѣдую, съ симъ живу и умираю! Слова эти неожиданно даютъ такую сильную концовку всему длинному разсужденью, что оно уже заднимъ числомъ смыкается въ одинъ сильный медленно восходящій періодъ, и такимъ и остается въ сознаніи. А послѣ этихъ словъ, — пауза и эпическое, житійное начало самого разсказа: Рожденіе же мое въ Нижегородскихъ предѣлѣхъ за Кудьмою рѣкою, въ селѣ Григоровѣ и т. д.

У Аввакума мы должны учиться и онъ многому насъ можетъ научить чему никто другой не научитъ. Книжный элементъ Аввакума конечно устарѣлъ и не можетъ быть возрожденъ безъ дурной стилизаціи. Но разговорное основаніе его языка не устарѣло, — русскій языкъ мало измѣнился съ тѣхъ поръ и какъ разъ меньше всего въ самомъ низшемъ, фамильярномъ слоѣ, — непечатныя слова Аввакумъ употреблялъ тѣ же, что и теперь, — поэтому его писанія такъ испещрены точками. Правда языкъ, которымъ мы пишемъ далеко ушелъ отъ Аввакумова и протухъ книжностью, дурной книжностью. Нашъ журнальный языкъ такъ же нуждается въ чисткѣ и въ освѣженій какъ языкъ эпигоновъ Епифанія Премудраго нуждался въ XVII в. И именно журнальный языкъ. Примѣры Розанова и Болдырева[119]остались безплодны.

Впрочемъ, я не хочу, чтобы меня поняли превратно, будто я хвалю Аввакума, за то, что онъ умалилъ книжный и возвысилъ народный языкъ. Во первыхъ, слово «народный» тутъ не при чемъ. Аввакумъ писалъ на языкѣ своемъ, своего общества, т. е. на языкѣ культурнаго, городского духовенства и мірянъ, занятыхъ церковными вопросами. Въ составъ этого языка входили и тѣ церковно-славянскіе элементы, которые сохранились у Аввакума — тексты, цитаты изъ Писанія, и намеки на нихъ. Но главное не это. Аввакумъ создавалъ (и создалъ) новый литературный языкъ. Для этого надо было сдвинуть съ мертвой точки существующій и заставить снова почувствовать (говоря языкомъ старыхъ футуристовъ) «слово какъ таковое». Московскій книжный языкъ износился стерся, какъ тотъ старый полтинникъ, который Константинъ Леонтьевъ показывалъ своему собесѣднику изъ редакціи Современника. Онъ жилъ только по инерціи. У московскихъ людей не было настоящей словесной культуры, творческой культуры рѣчи, — какъ была у нихъ творческая культура строительная и иконописная. Была только вяло, по инерціи катившаяся, дряхлѣющая традиція. Языкъ былъ собраніемъ застывшихъ формулъ. Только люди со стороны, не вполнѣ книжные, какъ Иванъ Грозный или Иванъ Тимоѳеевъ, писали книжнымъ языкомъ, чувствуя сопротивленіе матеріала, условіе необходимое для всякаго творчества. Аввакумъ изгналъ стертыя клише, но сохранилъ тексты, т. е. живыя и памятныя сцѣпленія словъ изъ книгъ. На фонѣ живой проповѣди («сказа») эти тексты получили новую, утерянную ими силу. Изъ-за особыхъ условій развитія русской культуры примѣръ Аввакума пропалъ для современниковъ и ближайшаго потомства. Книжный языкъ, да еще не московскій, а новый, кіевскій остался побѣдителемъ и отъ него пошла традиція Ломоносова, Карамзина, Пушкина. Теперь мы въ сходномъ положеніи — литературный «газетный» (т. е. не беллетристическій) языкъ давно ужъ выродился въ систему застывшихъ клише (образцомъ которыхъ можетъ служить и только что написанная, и эта фраза) и его надо раскачать и сдвинуть съ мѣста. Дѣло это не легкое и рискованнное и можетъ кончиться также плачевно, какъ обновленіе художественной прозы, кончившееся Замятинымъ и Пильнякомъ. Но сдѣлать это дѣло надо, и дѣлать его долженъ каждый за себя. Каждый за себя долженъ вновь почувствовать вѣсъ и значеніе словъ, сопротивленіе матеріала. Въ свое время это сдѣлалъ Толстой, ссылавшійся какъ это ни странно и на Аввакума. Затѣвая въ 1884 г. — журналъ, онъ писалъ Черткову:

«Пусть будетъ языкъ Карамзина, Филарета, попа (sic) Аввакума, но только не нашъ газетный».

Послѣ него это же продѣлалъ Розановъ. Не надо писать, какъ Аввакумъ, какъ Толстой[120], какъ Розановъ, — надо самому продѣлать ту работу, которую продѣлали Аввакумъ, Толстой и Розановъ. Примѣръ плодотворнаго ученичества — Болдыревъ у Розанова.

Еще слѣдуетъ обратить вниманіе вотъ на что: «натуральная школа» сороковыхъ годовъ тоже вводила «народный» и разговорный языкъ въ литературу. Но то, что они дѣлали было совсѣмъ не то, что дѣлалъ Аввакумъ (и Толстой, и Розановъ). Ихъ методъ былъ пассивный — они фотографировали живую рѣчь, пересаживали ее на свои страницы, оставляя ей тѣ же функціи, что и въ жизни. Она царила въ діалогѣ, но ее не пускали въ «умную», журнальную литературу. Говоря отъ своего имени въ серьезныхъ разсужденіяхъ жались къ газетному языку (исключенія рѣдки и не особенно удачны — Даль, Голохвастовъ). Аввакумъ же переплавлялъ для своихъ нуждъ, преображалъ ее, расширялъ и давалъ ей новыя задачи, чисто «книжныя». Поэтому стиль его активный, творческій — языкотворческій.

Не имѣвъ прямого дѣйствія на исторію литературнаго языка въ свое время, — Аввакумъ остался живъ для нашего, — и отъ насъ зависитъ ухватиться за протянутый имъ къ намъ канатъ.

Не надо ограничиваться Житіемъ. Посланія Аввакума не менѣе замѣчательны, а послѣднія по времени представляютъ высшую ступень его словеснаго искусства. Въ нихъ онъ достигаетъ удивительной силы и оригинальности краснорѣчія. Риторика его здѣсь освобождается отъ всѣхъ оковъ ритма и длиннословія, и достигаетъ изумительныхъ эффектовъ путемъ ряда короткихъ, внѣшне не организованныхъ, совершенно простыхъ и разговорныхъ по тону фразъ. Таково его извѣстное увѣщаніе о самосожженіи:

«А хотя и бить станутъ или жечь, ино и слава Господу Богу о семъ. На се бо изыдохомъ изъ чрева матери своея. А во огнѣ то здѣсь небольшое время потерпѣть — аки окомъ (sic) мгнуть, такъ душа и выступитъ. Боишься пещи той? Дерзай, плюнь на нее, не бойся! До пещи страхъ -отъ, а егда въ нее вошелъ тогда и забылъ вся. Егда же загорится, а ты и видишь Христа и ангельскія силы съ нимъ; емлютъ душу тѣ отъ тѣлесъ, да и приносятъ ко Христу, а Онъ, надежа, и благословляетъ и силу ей подаетъ божественную, не уже ктому бываетъ тяжка, но яко восперенна, туды жъ со ангелы летаетъ, равно яко птичка попархиваетъ, рада — изъ темницы той вылетѣла. Темница горитъ въ пещи, а душа яко бисеръ, и яко злато чисто взимается со ангелы выспрь во славу Богу и Отцу. А темницу Никоніаніе бердышами сѣкутъ въ огнѣ, да ужъ не слышитъ ничего: персть бо есть, яко камень горитъ, или земля.

Всякъ вѣрный не развѣшивай ушей и не задумывайся, гряди съ дерзновеніемъ въ огнь и съ радостью Христа ради постражди. Много Никоніане людей перегубили, думая службу приносити Богу. Мнѣ сіе гораздо любо: освятилась русская земля кровью мученическою. Не лѣнитесь, бѣдные, подвизайтесь гораздо. Русачки бѣдные рады, что мучителя дождались: полками дерзаютъ въ огнь за Христа. Я бы умеръ, да и паки умеръ по Христѣ Бозѣ нашемъ. Сладокъ вѣдь Исусъ-то! Помнишь ли трехъ отроковъ въ пещи огненной? Навуходоносоръ глядитъ анъ Сынъ Божій четвертый съ ними гуляетъ. Не бось, не покинетъ и васъ Сынъ Божій. Дерзайте всенадежнымъ упованіемъ, таки размахавъ, да и въ пламя. На вотъ, дьяволъ, еже мое тѣло до души моей тебѣ дѣла нѣтъ».

Если бы мы научились такъ писать!

Надо открыть дорогу Аввакуму, заставить всѣхъ видѣть въ немъ классика, и въ точномъ смыслѣ слова «образцоваго писателя», — писателя котораго было бы хорошо взять себѣ за образецъ. Первое что для этого нужно — переиздать его — Житіе[121]и Посланія, — и переиздать такъ, чтобы онъ сталъ доступенъ не однимъ только филологамъ и изслѣдователямъ, а всякому читателю, — переиздать, слѣдовательно, привлекательно и съ шумомъ.

Кн. Д. Святополкъ-Мирскій.