Христианство и либерализм

Цель этой книги – не решить религиозную проблему современности, а лишь изложить ее как можно острее и яснее, чтобы читателю могла быть оказана помощь в принятии решения для себя. Остро поставить вопрос в настоящее время действительно далеко не популярное дело; есть много тех, кто предпочитает вести интеллектуальную борьбу в условиях, которые доктор Фрэнсис Л. Паттон метко назвал «состоянием малозаметности» (цит. по: Johnson W.L. Christian Faith in the Modern Light. N.Y.,1916. P.7)  Четкое определение gjyznbq в религиозных вопросах, смелое осознание логических последствий религиозных взглядов многими людьми рассматривается как нечестивый поступок. Не может ли это препятствовать участию в миссионерских советах? Не может ли это помешать прогрессу консолидации и привести к плохим результатам в колонках церковной статистики? Но с такими людьми мы никак не можем заставить себя согласиться. Иногда свет может показаться дерзким злоумышленником, но в конечном итоге он всегда приносит пользу. Тот тип религии, который радуется благочестивому звучанию традиционных фраз, независимо от их значения, или избегает «противоречивости»; никогда не устоит среди жизненных потрясений. В сфере религии, как и в других сферах, практичные люди сходятся во мнении, что есть вещи, которые меньше всего стоит держать в руках; действительно важные вещи - это то, из-за чего люди будут бороться.

В частности, в сфере религии настоящее время является временем конфликта; великая религия искупления, всегда известная как христианство, борется с совершенно иным типом религиозной веры, которая является лишь более разрушительной по отношению к христианской вере, поскольку использует традиционную христианскую терминологию. Эта современная неискупительная религия называется «модернизм» или «либерализм». Оба названия неудовлетворительны; последнее, в частности, вызывает вопросы. Движение, обозначенное как «либерализм». считается «либеральным»; только своими друзьями; его оппонентам кажется, что это подразумевает узкое игнорирование многих важных фактов. И действительно, это движение настолько разнообразно в своих проявлениях, что можно почти отчаяться найти какое-либо общее название, которое можно было бы применить ко всем его формам. Но как бы ни были разнообразны формы, в которых проявляется это движение, его корень. Многие разновидности современной либеральной религии коренятся в иннатурализме, то есть в отрицании любого проявления творческой силы Бога (в отличие от обычного хода природы) в связи с возникновением христианства. Слово «натурализм» здесь используется в смысле, несколько отличном от его философского значения. В этом нефилософском смысле оно с достаточной точностью описывает истинный корень того, что называется, посредством того, что может оказаться деградацией изначально благородных понятий, «либеральной» религией.

Возникновение этого современного натуралистического либерализма не произошло случайно, а было вызвано важными изменениями, произошедшими в последнее время в условиях жизни. Прошедшие сто лет стали свидетелями начала новой эры в истории человечества, которая, возможно, вызовет сожаление, но уж точно не может быть проигнорирована даже самым упрямым консерватизмом. Это изменение не является чем-то скрытым под поверхностью, что может быть видно только проницательному глазу; напротив, оно привлекает внимание простого человека по сотне пунктов.

Современные изобретения и основанный на них индустриализм во многих отношениях подарили нам новый мир для жизни; мы не можем удалиться из этого мира так же, как не можем уйти от атмосферы, которой дышим. Но такие изменения материальных условий жизни не являются одинокими; они были произведены мощными изменениями в человеческом разуме, поскольку, в свою очередь, сами порождают дальнейшие духовные изменения. Современный индустриальный мир создан не слепыми силами природы, а сознательной деятельностью человеческого духа; он был произведено достижениями науки.

Выдающейся чертой недавней истории является огромное расширение человеческого знания, которое шло рука об руку с таким совершенствованием инструментов исследования, что едва ли можно установить какие-либо ограничения для будущего прогресса в материальной сфере. Применение современных научных методов почти так же широко, как и Вселенная, в которой мы живем. Хотя наиболее ощутимые достижения ныне имеются в области физики и химии, сфера человеческой жизни не может быть изолирована от остальных, и наряду с другими науками появилась, например, современная наука история, которая вместе с психологией и социологией и тому подобное, претендует, даже если того и не заслуживает, на полное равенство со своими родственными науками. Ни одна отрасль знаний не может сохранять свою изоляцию от современной жажды научных завоеваний; договоры о неприкосновенности, хотя и освящены всеми санкциями вековой традиции, безжалостно выбрасываются на ветер.

В такой век очевидно, что каждое наследие прошлого может быть подвергнуто тщательной критике; и на самом деле некоторые убеждения человечества разбились на куски в ходе испытаний. Действительно, зависимость любого института от прошлого теперь иногда даже рассматривается как презумпция не в его пользу, а против него. Пришлось отказаться от столь многих убеждений, что люди иногда приходят к убеждению, что все убеждения должны быть отменены.

Если представить, что такое отношение оправдано, то ни один институт не сталкивается с более сильной враждебной презумпцией, чем институт христианской веры, поскольку ни один институт не основывался более твердо на авторитете ушедшей эпохи. Мы сейчас не задаемся вопросом, является ли такая политика мудрой и исторически оправданной; во всяком случае, сам факт очевиден: христианство на протяжении многих столетий последовательно апеллировало в истинности своих утверждений не просто и даже не в первую очередь к современному опыту, но к некоторым древним книгам, самая последняя из которых была написана около девятнадцати столетий назад. Неудивительно, что эта апелляция сегодня подвергается критике; ибо авторы рассматриваемых книг, несомненно, были людьми своего времени, чей взгляд на материальный мир, если судить по современным меркам, должен был быть самым грубым и элементарным. Неизбежно возникает вопрос, могут ли мнения таких людей когда-либо быть нормативными для людей наших дней; другими словами, сможет ли религия I века когда-либо составить компанию науке ХХ века.

Как бы ни ответили на этот вопрос, он представляет собой серьезную проблему для современной Церкви. Действительно, иногда предпринимаются попытки сделать ответ проще, чем кажется на первый взгляд. Говорят, что религия настолько отделена от науки, что, если их правильно определить, они просто не могут вступить в конфликт. Эта попытка разделения, как мы надеемся показать на последующих страницах, открыта для возражений самого серьезного рода. Но теперь следует отметить, что даже если такое разделение оправдано, оно не может быть осуществлено без усилий; устранение проблемы религии и науки само по себе представляет собой проблему. Ибо, справедливо или ошибочно, религия на протяжении веков фактически связывала себя с множеством убеждений, особенно в области истории, которые могут составить предмет научного исследования; точно так же, как научные исследователи, с другой стороны, иногда, справедливо или ошибочно, привязывались к выводам, которые посягают на сокровенные области философии и религии.

Например, если бы любого простого христианина сто лет назад или даже сегодня спросили, что стало бы с его религией, если бы история бесспорно доказала, что человек по имени Иисус никогда не жил и не умер в I веке нашей эры, он бы несомненно ответил, что его религия развалится. Однако исследование событий I века в Иудее, так же, как в Италии или Греции, принадлежит сфере научной истории. Другими словами, наш простой христианин, правильно или неправильно, мудро или неразумно, на самом деле связал свою религию, как ему кажется, неразрывно, с убеждениями, о которых имеет право говорить и наука. Если же те убеждения, якобы религиозные, которые принадлежат сфере науки, на самом деле вовсе не являются религиозными, то доказательство этого факта само по себе является непростой задачей. Даже если проблема науки и религии сводится к проблеме отделения религии от псевдонаучных наростов, серьезность проблемы от этого не уменьшается. Таким образом, с любой точки зрения рассматриваемая проблема вызывает самую серьезную озабоченность Церкви. Какова связь между христианством и современной культурой; может ли христианство сохраниться в научную эпоху?

Именно эту проблему пытается решить современный либерализм. Признавая, что научные возражения могут идти против особенностей христианской религии, против христианских доктрин о личности Христа и об искуплении через Его смерть и воскресение, либеральный богослов стремится спасти некоторые общие принципы религии, для которой эти особенности считаются просто временными символами, а эти общие принципы он считает составляющими «сущность христианства».

Однако вполне можно задаться вопросом, действительно ли этот метод защиты окажется эффективным; ибо после того, как апологет оставил свою внешнюю защиту врагу и удалился в какую-нибудь внутреннюю цитадель, он, вероятно, обнаружит, что враг преследует его даже там. Современный материализм, особенно в области психологии, не довольствуется тем, что занимает нижние кварталы христианского города, но прокладывает себе путь во все высшие сферы жизни; оно столь же противоположен философскому идеализму либерального проповедника, как и библейским доктринам, от которых либеральный проповедник отказался в интересах мира. Таким образом, простая уступка никогда не поможет избежать интеллектуального конфликта. В интеллектуальной битве наших дней не может быть «мира без победы»; та или иная сторона должна победить.

На самом деле, однако, может показаться, что только что использованный образ совершенно вводит в заблуждение; может показаться, что то, что сохранил либеральный теолог, оставив врагу одно христианское учение за другим, вовсе не христианство, а религия, которая настолько отличается от христианства, что давно в отдельной категории. Далее может показаться, что страхи современного человека по поводу христианства были совершенно необоснованными и что, покинув разрушенные стены града Божьего, он в ненужной панике бежал на открытые равнины смутной естественной религии только для того, чтобы легко пасть жертвой любого врага, который когда-либо устраивал там засаду.

Таким образом, возможны две линии критики в отношении либеральной попытки примирить науку и христианство. Современный либерализм можно критиковать (1) на том основании, что он нехристианский и (2) на том основании, что он ненаучен. Здесь мы будем интересоваться главным образом первой линией критики; нам будет интересно показать, что, несмотря на либеральное использование традиционной фразеологии, современный либерализм не только представляет собой религию, отличную от христианства, но и принадлежит к совершенно другому классу религий. Но, показывая, что либеральная попытка спасти христианство ложна, мы не показываем, что не существует вообще никакого способа спасти христианство; напротив, может показаться, даже в настоящей маленькой книге, что не христианство Нового Завета находится в противоречии с наукой, а предполагаемое христианство современной либеральной церкви и что настоящий град Божий и только он имеет оборону, способную отразить нападки современного неверия.

Однако нас в первую очередь беспокоит другая сторона проблемы; наша главная задача сейчас состоит в том, чтобы показать, что либеральная попытка примирить христианство с современной наукой действительно отказалась от всего, что характерно для христианства, так что остается, по сути, только тот же неопределенный тип религиозного стремления, который был до появления христианства в мире. сцена. Пытаясь удалить из христианства все, против чего можно было бы возразить во имя науки, пытаясь подкупить врага теми уступками, которых он больше всего желает, апологет действительно отказывается от того, что он начал защищать. Здесь, как и во многих других сферах жизни, оказывается, что то, что иногда считается труднее всего защитить, на самом деле является тем, что стоит защищать больше всего.

Утверждая, что либерализм в современной церкви представляет собой возврат к нехристианской и субхристианской форме религиозной жизни, мы особенно заботимся о том, чтобы нас не поняли неправильно. «Нехристианское» в такой связи иногда воспринимается как позорный термин. Мы вовсе не имеем в виду нехристианство как таковое. Сократ не был христианином, как и Гете; тем не менее, мы в полной мере разделяем уважение, с которым относятся к их именам. Они неизмеримо возвышаются над обычными людьми; если меньший в Царстве Небесном больше их, то он, конечно, больше не каким-либо присущим ему превосходством, но в силу незаслуженной привилегии, которая должна сделать его смиренным, а не презрительным. Однако нельзя допускать, чтобы такие соображения затмевали жизненно важное значение рассматриваемого вопроса. Если бы можно было представить себе такое состояние, при котором вся проповедь Церкви должна была бы контролироваться либерализмом, который во многих кругах уже стал преобладающим, тогда мы убеждены,, что "христианство" наконец исчезло бы с земли и прозвучало бы Евангелие последних времен. Если это так, то из этого следует, что исследование, которым мы сейчас занимаемся, является неизмеримо самым важным из всех тех, с которыми приходится иметь дело Церкви.

Гораздо более важным, чем все вопросы, касающиеся методов проповеди, является основной вопрос: что именно следует проповедовать. Многие, без сомнения, в нетерпении отвернутся от всякого исследования, а именно те, кто решил вопрос таким образом, что они даже не могут себе представить, что его снова откроют. Таковы, например, пиетисты, которых еще немало. Они говорят: «Нужны ли аргументы в защиту Библии?» Разве она не Слово Божие и не несет ли она в себе непосредственную уверенность в своей истинности, которую можно было бы только затемнить защитой? Если наука придет в противоречие с Библией, тем хуже для науки!» К этим лицам мы питаем величайшее уважение, ибо считаем, что они правы в главном; они прямым и легким путем пришли к убеждению, которое для других людей достигается только через интеллектуальную борьбу. Но мы не можем разумно ожидать, что они заинтересуются тем, что мы хотим сказать. Другой класс незаинтересованных лиц гораздо более многочисленный. В его состав входят те, кто определенно решил вопрос наоборот. Ими эта маленькая книжка, если она когда-нибудь попадет им в руки, вскоре будет отброшена как еще одна попытка защитить уже безнадежно потерянную позицию. Еще есть люди, скажут они, которые верят, что Земля плоская; есть также люди, которые защищают христианство Церкви, чудеса, искупление и все такое. В любом случае, скажут нам, это явление интересно как любопытный пример остановки развития, но не более того.

Однако такое закрытие вопроса, утвердится ли оно окончательно или нет, в своей теперешней форме основано на весьма несовершенном взгляде на ситуацию; оно основано на сильно преувеличенной оценке достижений современной науки. Научные исследования, как уже отмечалось, несомненно, достигли многого; во многих отношениях они создали новый мир. Но есть еще один аспект картины, который не следует игнорировать. Современный мир в некоторых отношениях представляет собой огромный шаг вперед по сравнению с миром, в котором жили наши предки; но в других отношениях он демонстрирует прискорбный упадок. Улучшение проявляется в физических условиях жизни, но в духовной сфере происходит соответствующий убыток. Потеря, пожалуй, наиболее очевидна в сфере искусства. Несмотря на могучую революцию, произведенную во внешних условиях жизни, ни один великий поэт до сих пор не дожил, чтобы отпраздновать эту перемену; человечество внезапно стало немым. Ушли также великие художники, великие музыканты и великие скульпторы. Искусство, которое все еще существует, по большей части подражательно, а там, где оно не подражательно, оно обычно причудливо. Даже признание славы прошлого постепенно теряется под влиянием утилитарного образования, которое заботится только о обеспечении физического благополучия. «Очерк истории», книга г-на Герберта Уэллса с его презрительным пренебрежением ко всем высшим сферам человеческой жизни - вполне современная книга.

Этот беспрецедентный упадок литературы и искусства является лишь одним из проявлений более далеко идущего явления; это лишь один пример того сужения диапазона личности, которое происходит в современном мире. Все развитие современного общества имело сильную тенденцию к ограничению сферы свободы отдельного человека. Эта тенденция наиболее отчетливо видна в социализме; социалистическое государство означало бы сведение к минимуму сферы индивидуального выбора. При социалистическом правительстве и труд, и отдых будут предписаны, а личная свобода исчезнет. Но та же самая тенденция проявляется сегодня даже в тех обществах, где имя социализма вызывает наибольшую ненависть. Когда большинство решает, что определенный режим выгоден, этот режим без дальнейших колебаний безжалостно навязывается отдельному человеку. Современным законодателям, кажется, никогда не приходит в голову, что хотя "благосостояние" - это хорошо, принудительное пособие может быть плохо. Другими словами, утилитаризм доводится до логического завершения; а интересах физического благополучия великие принципы свободы безжалостно выбрасываются на ветер.

Результатом является беспрецедентное обеднение человеческой жизни. Личность может развиваться только в сфере индивидуального выбора. И эта сфера в современном государстве медленно, но неуклонно сужается. Тенденция особенно дает о себе знать в сфере образования. Сейчас предполагается, что целью образования является создание наибольшего счастья для наибольшего числа людей. Но величайшее счастье для наибольшего числа людей, как предполагается далее, может быть определено только волей большинства. Поэтому, как утверждается, следует избегать идиосинкразии в образовании и отобрать выбор школы у родителей и передать его в руки государства. Тогда государство осуществляет свою власть посредством имеющихся в наличии инструментов, и, таким образом, ребенок сразу же попадает под контроль специалистов-психологов, которые сами не имеют ни малейшего знакомства с высшими сферами человеческой жизни и начинают предотвращать любое такое знакомство у тех, кто находится под их опекой. Подобный результат слегка задерживается в Америке остатками англосаксонского индивидуализма, но все признаки времени противоречат сохранению этой половинчатой ​​позиции; свобода, безусловно, сохраняется лишь на неустойчивом основании, когда однажды ее основополагающие принципы были утрачены. Какое-то время казалось, что утилитаризм, вошедший в моду в середине XIX века, будет чисто академическим вопросом, не влияющим на повседневную жизнь. Но такая видимость оказалась обманчивой. Доминирующая тенденция даже в такой стране, как Америка, которая раньше гордилась своей свободой от бюрократического регулирования деталей жизни, в том, что она движется к серому утилитаризму, в котором теряются все высшие стремления.

Проявления такой тенденции легко заметить. В штате Небраска, например, сейчас действует закон, согласно которому обучение в любой школе штата, государственной или частной, не должно проводиться на языке, отличном от английского, и никакой другой язык не должен изучаться даже как иностранный до тех пор, пока ребенок не сдаст экзамен окружному инспектору образования, подтверждающий, что он прошел восьмой класс.  Другими словами, ни один иностранный язык, даже латынь или греческий, нельзя изучать до тех пор, пока ребенок не станет слишком взрослым, чтобы выучить его хорошо. Именно таким образом современный коллективизм занимается исследованием, которое абсолютно необходимо для любого подлинного умственного прогресса. Сознание жителей Небраски и любых других штатов, где преобладают аналогичные законы, должно сохраняться государственной властью в постоянном состоянии остановки развития.

Могло показаться, что при таких законах мракобесие достигло самых низких глубин. Но есть глубины еще ниже. В штате Орегон в день выборов 1922 года на референдуме был принят закон, согласно которому все дети штата обязаны посещать государственные школы. Таким образом, христианские и частные школы, по крайней мере, в самых важных младших классах, исчезают. Такие законы, которые, если возобладает нынешний нрав народа, вероятно, скоро выйдут далеко за пределы одного штата, и это будет означать, конечно, окончательное уничтожение всего реального образования. Если принять во внимание то, чем уже являются государственные школы Америки во многих местах – их материализм, их неприятие любых устойчивых интеллектуальных усилий, их поощрение опасных псевдонаучных причуд экспериментальной психологии, – то можно только ужаснуться мысли о государстве, в котором нет спасения от такой душеубийственной системы. Но принцип таких законов и их конечная тенденция намного хуже, чем непосредственные результаты (1).

Государственная школьная система сама по себе действительно приносит огромную пользу народу. Но она принесет ее только в том случае, если ее здоровье будет в любой момент поддерживаться абсолютно свободной возможностью конкуренции частных школ. Система государственных школ, если она означает предоставление бесплатного образования тем, кто этого желает, является примечательным и благотворным достижением современности; но когда она однажды становится монополией, она становится самым совершенным орудием тирании, которое когда-либо было изобретено. Со свободой мысли в средние века боролась инквизиция, но современный метод гораздо более эффективен. Поставьте жизнь детей в годы их становления, несмотря на убеждения их родителей, под строгий контроль экспертов, назначенных государством, заставить их затем посещать школы, где подавляются высшие стремления человечности и где ум заполняется материализмом нашего времени, - и будет трудно понять, как смогут существовать даже остатки свободы. Такая тирания, поддерживаемая извращенной техникой, используемой в качестве инструмента уничтожения человеческих душ, безусловно, гораздо более опасна, чем грубые тирании прошлого, которые, несмотря на свое оружие огня и меча, позволяли мысли, по крайней мере, быть свободной.

Истина заключается в том, что современный материалистический патернализм, если ему позволить беспрепятственно продолжаться, быстро превратит Америку в одну огромную улицу, где духовные приключения будут не поощряться, а демократия будет рассматриваться как сводящая все человечество к пропорциям самых узких и наименее одаренных граждан. Дай Бог, чтобы произошла реакция и чтобы великие принципы англосаксонской свободы были заново открыты, пока не стало слишком поздно! Но какое бы решение ни было найдено для образовательных и социальных проблем нашей страны, в мире в целом необходимо обнаружить прискорбное состояние. Нельзя отрицать, что великих людей мало или они вообще отсутствуют, и что произошло общее сокращение области личной жизни. Материальное улучшение шло рука об руку с духовным упадком.

Такое состояние мира должно привести к тому, что к выбору между модернизмом и традиционализмом, либерализмом и консерватизмом следует подходить без каких-либо предубеждений, которые слишком часто проявляются. Ввиду прискорбных недостатков современной жизни тот или иной тип религии, конечно, не следует хвалить только потому, что он современен, или осуждать только потому, что он стар. Напротив, состояние человечества таково, что вполне можно задаться вопросом, что же сделало людей прошлых поколений такими великими и людей нынешнего поколения такими ничтожными? Среди всех материальных достижений современной жизни вполне можно задаться вопросом, не потеряли ли мы, обретя весь мир, собственную душу. Неужели мы навсегда обречены жить грязной жизнью утилитаризма? Или есть какая-то утерянная тайна, которая, если ее открыть заново, вернет человечеству часть славы прошлого?

Такую тайну автор этой маленькой книги обнаружил в христианской религии. Но христианская религия, о которой идет речь, конечно же, не является религией современной либеральной церкви, а посланием Божественной благодати, почти забытым.

сейчас, как это было в средние века, но если ему суждено прорваться еще раз в Божье время, в новой Реформации, оно принесет человечеству свет и свободу. Что представляет собой это послание, можно прояснить, как и в случае со всеми определениями, только путем исключения, путем контраста. Считая, что нынешний либерализм, ныне почти господствующий в церкви, идет против христианства, мы руководствуемся, следовательно, не просто негативными или полемическими целями; напротив, показывая, чем не является христианство, мы надеемся суметь показать, что такое христианство, чтобы люди могли отвернуться от слабых и нищих стихий и снова прибегнуть к благодати Божией.