«У нас, русских, вообще говоря, никогда не бывало глупых надзвездных немецких и особенно французских романтиков, на которых ничто не действует, хоть земля под ними трещи, хоть погибай вся Франция на баррикадах — они все те же, даже для приличия не изменяются, и всё будут петь свои надзвездные песни, так сказать по гроб своей жизни, потому что они дураки. У нас же в русской земле нет дураков; тем-то мы и отличаемся от прочих немецких земель. Следовательно, и надзвездных натур не водится у нас в чистом их состоянии» (Достоевский. Записки из подполья. Гл. II) [1]

В последнее время очень много читают и перечитывают «Бесов» Достоевского. Хотят видеть и видят в этом романе великое пророчество. Давно уже, двенадцать лет тому назад, мне пришлось высказаться по поводу пророческого дара Достоевского [2]. Я сказал тогда, что Достоевский не был и не мог быть политическим пророком, что он в политике очень мало смыслит. И что это хорошо. Великий художник не должен быть политиком, ибо кто будет политиком, тот потеряет дар художественного прозрения. Я думаю, что Достоевский именно потому так мало понимал в политической жизни, что его устремления были направлены в ту сторону, где политики, сколько ни ищи, все равно не найдешь. Политиками хорошими бывают Бисмарки. Их философская близорукость есть источник их силы. Они не видят того, что подальше и поглубже, и потому, как все близорукие, отлично разглядывают то, что поближе и на поверхности. И, если нужны новые доказательства того, что Достоевский был плохим политиком, если «Дневник писателя», в котором так много пророчествуется на тему о том, что Россия, в противуположность Европе, разрешит мирным путем, без всяких столкновений, все сложные и запутанные вопросы социального порядка, еще не всех убедил, как мало умел он понимать, что ждет нашу страну в очень близком будущем, то, пожалуй, приведенные выше слова его из «Дневника писателя» [3] даже без всяких комментариев покажут и наиболее упрямым поклонникам пророческого дара Достоевского, что у него менее, чем у кого-либо другого из великих русских писателей, можно искать и находить поучения и разъяснения на тему о текущих событиях.

«У нас в русской земле нет дураков: тем-то мы и отличаемся от прочих немецких земель». Если бы кто хотел придумать самое злое слово о нас, едва ли бы выдумал он что-либо более язвительное. «В Германии и Франции, хоть земля трещит под ногами, хоть погибай вся Франция на баррикадах, их романтики будут продолжать напевать свои надзвездные песни и не успокоются, а у нас надзвездных натур в чистом их состоянии совсем и не водится». Да, злая и язвительная насмешка. Но что самое поразительное — это то, что до настоящей минуты, хотя вот уже 15 месяцев земля трещит у нас под ногами и трещины грозят превратиться в бездонные пропасти и заживо поглотить всех нас — мы все, как и в начале революции и в начале войны, продолжаем распевать надзвездные песни и воображать, что мы что-то перестраиваем и что-то переделываем, хотя, на самом деле, не мы перестраиваем и не мы переделываем, а нас перестраивают и направляют невидимые силы, куда им вздумается. Нас ведут, и мы воображаем, что мы идем и что мы все ясно и определенно наперед учли и подготовили. «Свойства нашего романтика,— продолжает Достоевский и подчеркивает в той же главе, — это — всё понимать,все видеть и видеть чаще несравненно яснее, чем видят самые положительные наши умы» (подчерк. Достоевским). Несомненно, что свойство наших романтиков это —уверенность в том, что они все видят необычайно ясно и отчетливо хоть самого Декарта зови. С первых дней революции обнаружилась эта способность видеть и понимать. Наши отечественные империалисты «видели», что революция сделана воинственно настроенным народом, который жаждал войны до победного конца и свергнул правительство Протопопова, мирволившего немцам [4]. И они выступили с «революционным» лозунгом «война до полной победы» и возвещали его по всем собраниям, нимало не думая о том, что этот лозунг имеет прямо обратное действие на те аудитории, которые он должен был вдохновлять. Но какое дело было нашим империалистическим романтикам до того, приведет ли провозглашаемый ими лозунг к желательным результатам или не приведет? Это там, на разных французских и немецких землях, прежде, чем что-нибудь сказать и сделать, думают о том, что из этого выйдет.

У немцев империалистом считает себя и такой человек, который полагает, что его страна может создать сильную и крепкую армию, способную разбить армии врагов. У нас же империалисту достаточно любить завоевания и военную славу. А что касается армии, железных дорог, организации хозяйственной и т. д.— разве наш империалист станет об этом думать? Для него важна идея империализма и, раз она у него есть, он думает, что у него уже есть все, что нужно. Он будет вам рассказывать о великих подвигах Наполеона и Александра Македонского, стараясь жечь глаголом сердца людей и глубоко веруя, что глаголом можно зажечь и сердца, и весь мир. Ему мало даже, в конце концов, ссылки на Александра и Наполеона. Он прямо на небо пойдет и оттуда принесет нам весть, что России суждено в великой международной борьбе сыграть роль освободительницы. И даже больше того: он первым взлетит на небо, чтобы оттуда набраться вещей силы и потом проповедовать новое слово. Так делал Достоевский в «Дневнике писателя», так делали почти все современные нам империалисты. Мне пришлось слышать, как один очень выдающийся деятель в августе прошлого года, когда всем было уже ясно, что уже земля разверзлась под ногами нашими и что армии у нас нет, вдохновенно говорил о том, что он был и всегда останется империалистом, и, очевидно, не видел в этом ничего странного. Была бы у него идея — все остальное само собой придет. Таковыми же были и наши монархисты. Они свою идею получали непосредственно с неба и считали себя монархистами даже тогда, когда Протопопов был сделан министром внутренних дел. т. е. когда Николай II подрубил тот сук, на котором он и его династия держались. Ведь Николая II и монархию погубили не революционеры, а монархисты: я думаю, теперь с этим едва ли кто-нибудь станет спорить...

Итак у нас империалист — это человек, у которого есть идея империализма, монархист, у которого есть идея монархизма. Что же такое русский социалист? Опять, конечно, он не похож ни на немецкого, ни на французского социалиста. Он такой же надзвездный романтик. Главное для него — петь песни о социализме. Кто не был у нас социалистом? Теперь, когда по поводу смерти Г. В. Плеханова пишутся статьи, в которых припоминается история его политической деятельности странно как будто встречать наряду с его именем имена Струве, Бердяева и Булгакова как его соратников и товарищей. Они действовали вместе с ним и заодно с ним и славили социализм, как они в настоящее время славят другие «имена», с той же страстью, с той же верой и с тем же искренним увлечением. Когда они были социалистами, они также верили в «идею» социализма, как теперь они верят в идеи империализма и другие им подобные. Казалось бы, что даже за 20 лет трудно проделать «эволюцию» от марксизма к империализму, и это было бы действительно трудно, пожалуй даже невозможно, если бы эта эволюция не носила чисто идейного характера, т. е. иными словами, если бы для эволюции требовались реальные изменения в руке человека. Но, когда русский романтик провозглашает себя империалистом, он тот же, каким он был когда провозглашал себя социалистом. Чтобы «быть» империалистом, с него достаточно получившей благословение свыше «воли» к империализму, чтобы быть социалистом — достаточно «воли» к социализму, тоже, разумеется, с благословения неба. У нас, повторяю, момент благословения неба всегда играл наиболее решающую роль, пожалуй даже единственно решающую роль. Подобно тому, как русский империалист нимало не думал о том, подготовлена ли Россия политически, экономически, технически, морально к огромной и трудной задаче империализма, так и русский социалист меньше всего озабочен изучением реальных условий, в которых живет и борется русский народ. Изучение кажется нам тошнотворнейшим занятием. Нам хочется творить, как творил библейский Бог, творить «словом», все из ничего. Или — и это сравнение, пожалуй, ближе выражает нашу сущность — мы все еще недалеко ушли от психологии Иванушки, приказывающего печке, на которой он валяется, по щучьему веленью и по его прошенью мчаться к королю. Щучье веленье — наша тайная вера, которая, конечно, в интеллигентских кругах получила много более пышные облачения. Так же, как по декрету мы задумали превратить Россию в могущественнейшую военную державу, не сделав ничего, что было необходимо, чтобы у нас было войско и мощь, так теперь мы стремимся декретами же создать у нас социалистический рай. С самого начала революции у нас пошли декреты. И как бы широковещательны они ни были, нам казалось, что все мало. Партии пустились взапуски, щеголяя одна перед другой своей решительностью, щедростью и смелостью. И публика была довольна. Всем казалось, что, чем больше возвестят, тем будет лучше, и те редкие вначале, скептики, которые уже по поводу декретов Временного правительства вспоминали сказку о рыбаке и рыбке и то разбитое корыто, которым сказка оканчивается, казались отсталыми и неспособными подняться до высоты событий людьми. Огромное большинство продолжало требовать и требовать и петь надзвездные, большей частью, правда, довольно банальные песни, даже уже тогда, когда был подписан брестский мир и стало очевидным, что нас ждут большие беды. Но грядущие беды никого из наших романтиков не смущали. Если они чего-либо боялись, то отнюдь не бед, а возможных благополучий. Страшнее всего казалось, что того и гляди в России наступит устроение и вдруг, вопреки библейским пророчествам, осуществится на земле Царство Божие, как говорили одни, или мещанский идеал, как говорили другие. Это казалось страшнее и неприемлемее всего. Что угодно — только не устроение и не благополучие. Люди должны жить для высшей идеи: это вы могли услышать и в стане идеологов социализма, и в стане идеологов империализма. Произошло нечто поразительное: даже социалисты стали пользоваться словарем св. Писания. Конечно, более правые элементы оспаривают у них это право, считая, что св. Писание принадлежит по праву им одним. Но этот вопрос о праве едва ли может быть, по существу, разрешен. И как его разрешить? Факт же остается неизменным: идеологи русской революции пользуются теми же аргументами, что и идеологи русского империализма. Сходство в аргументации до такой степени разительно, что нельзя не допустить сходства и даже тождества в задачах. И что еще вернее, кровной близости между теми, которые считают себя самыми непримиримыми врагами. Они все потомки единых предков, тех, которые уже не одно столетие производили в керженских лесах и других тайных местах свои страшные опыты самосжигания.

Теперь то, что было тайным, стало явным. И те опыты, которые производились в скромных и ограниченных размерах, в недоступных взору лабораториях, лесной чаще, производятся на глазах у всех и в размерах, доселе казавшихся невозможными. Колоссальная война, колоссальная революция — и разбитые корыта в стане всех наших надзвездных романтиков, тех романтиков, о которых Достоевский писал, что в русской земле их нет, а бывают они только в землях французских и немецких.

Я не хочу здесь касаться реальных причин всех бесчисленных неудач, постигших нас в последние годы. Этих причин множество, и, быть может, будущему историку когда-нибудь удасться выяснить их. Меня сейчас занимает лишь идеология русской интеллигенции. Прислушайтесь ко всем многочисленным и горячим спорам, которые у нас ведутся с самого начала войны по настоящий день. Говорят только об одном: «что благороднее, что лучше». И сейчас, по-видимому, в интеллигентских кругах не то, что ничему не научились и ничего не забыли, а попросту не хотят ничему научиться, не хотят ничего забывать. И это не случайность. Русские люди презирают в глубине души всякую науку и всякое знание и в этом презрении черпают свои силы и вдохновение. Толстой в «Войне и мире», говоря об источниках самоуверенности представителей различных национальностей, очень тонко подметил, чем отличаются русские от французов, немцев и англичан. Француз самоуверен потому, что он считает себя очаровательным человеком и убежден, что его очарованию никто не в силах противиться. Англичанин считает себя членом самого благоустроенного в мире государства — и это дает ему веру в себя. Немец думает, что он все знает, так как у него есть лучшая наука, которая ему все выяснит. Русский же ничего не знает и знать не хочет — и отсюда вытекает его «вера в себя». И это правильно: мы ничего не хотим знать. Мы хотим диктовать законы самой природе и, если природа нас не слушается, то мы «не принимаем мира» и почтительно возвращаем свой билет на вход в этот мир. И, нужно признать открыто, в этом и источник русской силы и русской слабости. Мы согласны отдать Богу то, что принадлежит Богу, но о кесаре мы и думать не хотим. Все, что принадлежит к этому миру, вызывает в нас только чувство глубочайшего презрения. Несмотря на весь наш прославленный позитивизм и материализм, мы всегда готовы повторять вслед за отцами ватиканского собора: «...», т. е. если кто станет отрицать, что мир создан для прославления Бога, да будет проклят [5]. И этой задачи, кроме прославления Бога, кроме непрерывных надзвездных песен, русский человек, и даже те не русские по крови, но воспитавшиеся и выросшие в условиях русской жизни инородцы, уже и представить себе не могут. Все «декреты», такие широковещательные и многообещающие, изданные нашим новым правительством за 15 месяцев революции,— разве они были законодательными актами, предназначенными к осуществлению в жизни? Декреты довлели себе, они нужны были русским людям, не как дань кесарю — кесарь, повторяю, у нас лишен всех прав, в этом смысле наши идеологи опередили даже христианство,— а как дань Богу; это были все те же «песни и песни надзвездные — да притом такие громкие и торжественные, каких романтики разных западных, французских и немецких, земель никогда не слыха ли и не певали». «Без аннексий и контрибуций» — достаточно было русскому романтику услышать такие и подобные слова — и ему уже больше ничего не нужно было, а там хоть пропадай и Россия, Европа и весь старый мир, который жил «единым хлебом» и всеми теми эмпирическими предрассудками, которые с единым хлебом были связаны. Этот мир, бренный и к тому же одряхлевший, подлежит уничтожению — чего жалеть его? Пусть горит, и чем пышней разгорится пожар, тем больше радость русскому самосжигателю. Ибо, в осуществлении ватиканского постановления, мир пылает во славу Божию и все должно пылать во славу Божию.

Такова российская идеология, определившая собой российскую действительность. Наши западные соседи, которым, по Достоевскому, главным образом, и полагалось распевать надзвездные песни, потому что они дураки, песен не пели, а трезво и твердо делали свое жестокое, трудное, на нашу оценку — низменное дело. Результаты уже почти налицо — для России, по крайней мере. О будущем, конечно, гадать трудно. Но нужно думать, что российским романтикам не дано будет до скончания мира петь свои надзвездные песни. Наступят иные времена, будут, вероятно, и песни другие, птицы другие. Те, которые придут на смену нам, вероятно, научатся отдавать кесарю кесарево и посадят своих братьев — врагов, жар-птиц, в золотые, а может быть и в железные клетки, в которых они уже сидели в течение долгой российской истории. И может быть, жар-птицы будут довольны этой участью. Ведь в заключении и неволе до сих пор сочинялись лучшие песни. А может быть, и пожалеют о том, что не сумели оберечь свою свободу.— но уже будет поздно, сделанного не воротишь. Придется утешать себя по Достоевскому, что, дескать, мы все вперед видели и предвидели и хотели именно того, что произошло...

Предлагаемая статья выдающегося русского мыслителя Л. И. Шестова (1868 — 1938) принадлежит жанру общественно-политической публицистики, представленному у него всего двумя работами. Второй стала брошюра «Что такое большевизм?», вышедшая в 1920 году В Берлине. Статья «Жар птицы...» написана после 30 мая 1918 г. (поскольку в ней упоминается о смерти Г. В. Плеханова) и опубликована 16 (3) июня ??? в московской газете правых эсеров «Возрождение» (№ 12). Она не упоминается ??? философа, составленной его дочерью Н Барановой

Представляет интерес, что рядом с Шестовым на той же странице помещена статья Ф. А. Степуна «Мысли о России», которая, как и шестовская направлена против идеологического утопизма и призывает «к трезвости и конкретности, к тому чтобы широко раскрыть глаза на мир Божий, и отказаться от произвола своих ???точек зрения».

Обличение утопизма русского интеллигентского сознания — тема, традиционная вашей истории, а в начале XX века ярко выраженная в знаменитых «Вехах» линию которых продолжил Шестов. Критика утопизма получила дальнейшее развитие в упомянутой выше брошюре, работа над которой была закончена  5 марта ??? г. Идеологический утопизм приводит к победе большевиков — а они, «фанатично исповедующие материализм, на самом деле являются самыми наивными идеалистами». «Издадим сотню или тысячу декретов, и нищая, безграмотная, невежественная, беспомощная страна сразу станет богатой, образованной, сильной, и весь мир сбежится, чтобы слиться с ней и с благоговением станет перенимать у нас новые формы государственного и социального управления. Россия спасет Европу — в этом глубоко убеждены все «идейные» защитники большевизма». Впрочем почему же только левые и только большевики? Делясь своими впечатлениями об интеллигентских настроениях в Москве, Л. Шестов писал: «все писатели больше всего боялись, как бы не случилось, что Россия вдруг устроилась бы в земном смысле благополучно. «Я не хочу, ни за что не хочу царства Божия на земле» — кричал вне себя от бешенства представитель русской христианской мысли».

По мнению Шестова идеализм есть состояние незрелого ума когда представляется, что истина есть и до нее нужно только добраться. Обычно это чужая истина истина взрослого человека; этим взрослым человеком был для нас Запад. «Старший Запад был несомненно умнее, богаче, красивее нас». И мы полагали, что причиной тому его знания, его опыт. Мы верили что есть у него «слово», которым он разрешит все».

Сам Шестов твердо стоит на позиции: Богу — богово, кесарю — кесарево. Он мог ужасаться падению с карниза кирпича, изуродовавшего лицо и судьбу несчастного молодого человека, но при этом сожалеть лишь о том, что карниз не был закреплен достаточно хорошо и основательно. Есть множество других, более важных причин вспоминать о Боге и фатуме. Будем устраивать свою жизнь здесь, на земле.

Все это чрезвычайно поучительно для нас, живущих в смутное время...

[1] Цитируемое место из монолога героя «Записок из подполья» приводится Шестовым. во первых, не совсем точно; во-вторых, без учета трагичесни-ернического подтекста рассуждений «парадоксалиста». В противоположность Шестову, полагающему, что Достоевский отрицает существование «надзвездных натур» в русских землях, «парадоксалист», похоже, утверждает обратное.

[2] Речь идет о статье Шестова «Пророческий дар. К 25-летию смерти Ф. М Достоевского» опубликованной в кадетском журнале «Полярная звезда» от 28 января 1908 г. (Л» 7).

[3] В том, что Шестов относит приводимые в начале статьи слова «парадоксалиста» к суждениям, высказанным в «Дневнике писателя», есть определенная неточность.

[4] Правительства Протопопова не было. К моменту Февральской революции председателем кабинета министров был Н Д. Голицин. А. Д. Протопопов упомянут Шестовым ниже в связи с назначением его министром внутренних дел 16 сентября 1918 г.

Летом того же года Протопопов, будучи председателем думской делегации в Англии, вел переговоры с агентом немецкого правительства о сепаратном мире. Назначение Протопопова министром внутренних дел при содействии Распутина вызвало возмущение общественности.

[5] Первый Ватиканский собор (1869—1870) 21 апреля 1870 г. принял «Догматическую конституцию о католической вере», которую и цитирует Шестов.

Публикация и примечания кандидата философских наук

А. Ермичева

(Ленинград)

/Источник электронной публикации —https://archive.org/stream/B-001-028-257-1991-08-PDF/Znamia_1991_08_djvu.txt— вместо некорректно распознанных кусков текста мы в данной электронной книге проставили «???»/