Только революционная голова, подобная Мирабо и Петру, может любить Россию, так, как писатель только может любить ее язык.

Всё должно творить в этой России и в этом русском языке.

(1823)

Торвальдсен, делая бюст известного человека1, удивлялся странному разделению лица, впрочем прекрасного – верх нахмуренный, грозный, низ, выражающий всегдашнюю улыбку. Это не нравилось Торвальдсену:

Questa è una bruta figura.[232]

(1828)

Литература y нас существует, но критики еще нет. У нас журналисты бранятся именемромантик, как старушки бранят повес франмасонами и волтерианцами – не имея понятия ни о Вольтере, ни о франмасонстве.

(1829)

Французские критики имеют свое понятие об романтизме. Они относят к нему все произведения, носящие на себе печать уныния или мечтательности. Иные даже называют романтизмом неологизм и ошибки грамматические. Таким образом Андрей Шенье, поэт, напитанный древностию, коего даже недостатки проистекают от желания дать на французском языке формы греческого стихосложения, – попал у них в романтические поэты.

(1830)

Первый несчастный воздыхатель возбуждает чувствительность женщины, прочие или едва замечены, или служат лишь… Так в начале сражения первый раненый производит болезненное впечатление и истощает сострадание наше.

(1830)

В миг, когда любовь исчезает, наше сердце еще лелеет ее воспоминание. Так гладиатор у Байрона2соглашается умирать, но воображение носится по берегам родного Дуная.

(1830)

Острая шутка не есть окончательный приговор. *** сказал, что у нас естьтриИстории3России: одна длягостиной, другая длягостиницы, третья длягостиного двора.

(1830)

В одной из Шекспировых комедий крестьянка Одрей4спрашивает: «Что такое поэзия? вещь ли этонастоящая?»Не этот ли вопрос, предложенный в ином виде и гораздо велеречивее, находим мы в рассуждении о поэзии романтической, помещенном в одном из московских журналов 1830 года?

(1830)

Мильтон говаривал: «С меня довольно и малого числа читателей, лишь бы они достойны были понимать меня». Это гордое желание поэта повторяется иногда и в наше время, только с небольшою переменой. Некоторые из наших современников явно и под рукою стараются вразумить нас, что «с них довольно и малого числа читателей, лишь бы много былопокупателей».

(1830)

В газетеLe Furet[233]напечатано известие из Пекина, что некоторый мандарин приказал побить палками некоторого журналиста. Издатель замечает, что мандарину это стыдно, а журналисту здорово.

(1830)

Переводчики – почтовые лошади просвещения.

(1830)

Зависть – сестра соревнования, следственно из хорошего роду.

(1830)

Критикою у нас большею частию занимаются журналисты, т. е. entrepreneurs,[234]люди, хорошо понимающие свое дело, но не только некритики, но даже и не литераторы.

В других землях писатели пишут или для толпы, или для малого числа. * У нас последнее невозможно, должно писать для самого себя.

* Сии, с любовию изучив новое творение, изрекают ему суд, и таким образом творение, не подлежащее суду публики, получает в ее мнении цену и место, ему принадлежащие.

Д. – говаривал, что самою полною сатирою на некоторые литературные общества был бы список членов с означением того, что кем написано.

(1833)

Грамматика не предписывает законов языку, но изъясняет и утверждает его обычаи.

(1833)

Не откладывай до ужина того, что можешь съесть за обедом.

———

L’exactitude est la politesse des cuisiniers.[235]

———

Желудок просвещенного человека имеет лучшие качества доброго сердца: чувствительность и благодарность.

(1834)

Буквы, составляющие славенскую азбуку, не представляют никакого смысла.Аз, буки, веди, глаголь, доброetc. суть отдельные слова, выбранные только для начального их звука. У нас Грамматин первый, кажется, вздумал составить апоффегмы из нашей азбуки. Он пишет: «Первоначальное значение букв,вероятно, было следующее: аз бук (или буг!) ведю – т. е. я бога ведаю (!), глаголю: добро есть; живет на земле кто и как, люди мыслит. Наш Он покой, рцу. Слово (logos) твержу…» (и прочая, говорит Грамматин; вероятно, что в прочем не мог уже найти никакого смысла). Как это всё натянуто! Мне гораздо более нравится трагедия, составленная из азбуки французской. Вот она:

Eno et Ikaël

Tragédie

Personnages.

Le Prince Eno.

La Princesse Ikaël,amante du Prince Eno.

L’abbé Pécu,rival du Prince Eno

Ixe,

Igrec,

Zède,gardes du Prince Eno.

Scène unique

Le Prince Eno, la Princesse Ikaël, l’abbé Pécu, gardes.

Eno

Abbé! cédez…

L’abbé

Eh! f…

Eno(mettant la main sur sa hache d’arme).

J’ai hache!

Ikaël(se jettant dans les bras d’Eno).

Ikaël aime Eno (il s’embrassent avec tendresse).

Eno(se retournant vivement).

Pécu est resté? Ixe, Igrec, Zède! prenez M-r l’abbé et jettez-le par les fenêtres.

[перевод: Эно и Икаэль[236]

Трагедия

Действующие лица

Принц Эно

Принцесса Икаэль, возлюбленная принца Эно

Аббат Пекю, соперник принца Эно

Икс,

Игрек,

Зед, стража принца Эно

Сцена единственная

Принц Эно, принцесса Икаэль, аббат Пекю, стража.

Эно

Аббат, уступите…

Аббат

Черт!

Эно(налагая руку на секиру)

У меня секира!

Икаэль(бросаясь в объятия Эно)

Икаэль любит Эно(они нежно обнимаются)

Эно(с живостью обернувшись)

Пекю остался? Икс, Игрек, Зед! Возьмите аббата и бросьте его в окошко.(фр.)]

Множество слов и выражений, насильственным образом введенных в употребление, остались и укоренились в нашем языке. Например,трогательныйот слова touchant (смотри справедливое о том рассуждение г. Шишкова).Хладнокровие, это слово не только перевод буквальный, но еще и ошибочный. Настоящее выражение французское естьsensfroid – хладномыслие, а не sang froid. Так писали это слово до самого 18 столетия. Dans son assiette ordinaire.Assietteзначит положение, от словаasseoir, но мы перевели каламбуром – «в своей тарелке»:

Горе от ума