ВОСПОМИНАНИЕ
Окончание стихотворения в рукописи:
Я вижу в праздности, в неистовых пирах,
В безумстве гибельной свободы,
В неволе, бедности, изгнании, в степях
Мои утраченные годы.
Я слышу вновь друзей предательский привет
На играх Вакха и Киприды,
Вновь сердцу моему наносит хладный свет
Неотразимые обиды.
Я слышу вкруг меня жужжанье клеветы,
Решенья глупости лукавой,
И шепот зависти, и легкой суеты
Укор веселый и кровавый.
И нет отрады мне – и тихо предо мной
Встают два призрака младые,
Две тени милые
1, – два данные судьбой
Мне ангела во дни былые;
Но оба с крыльями и с пламенным мечом.
И стерегут… и мстят мне оба.
И оба говорят мне мертвым языком
О тайнах счастия и гроба.
НЕ ПОЙ, КРАСАВИЦА, ПРИ МНЕ
В первоначальной рукописи отсутствовала третья строфа, но после первой следовала затем отброшенная строфа:
Напоминают мне оне
Кавказа гордые вершины,
Лихих чеченцев на коне
И закубанские равнины.
АНЧАР
В черновой рукописи две первые строки четвертой строфы читаются:
Кругом нет жизни, все молчит,
Недвижно все, лишь вихорь черный
В другой рукописи после пятой строфы зачеркнута следующая:
И тигр, в пустыню забежав,
В мученьях быстрых издыхает,
Паря над ней, орел стремглав,
Кружась, безжизненный, спадает.
ПОЭТ И ТОЛПА
Первоначально Пушкин начал стихотворение следующими стихами:
Толпа холодная поэта окружала
И равнодушные хвалы ему жужжала.
Но равнодушно ей, задумчив, он внимал
И звучной лирою рассеянно бряцал.
В рукописи в заключительном обращении поэта к толпе вместо стиха «Довольно с вас, рабов безумных!»:
Довольно с вас. Поэт ли будет
Возиться с вами сгоряча
И лиру гордую забудет
Для гнусной розги палача!
Певцу ль казнить, клеймить безумных?
ЕЛ. Н. УШАКОВОЙ2
Первая редакция
Вы избалованы природой,
Она пристрастна к вам была,
И наша страстная хвала
Вам кажется докучной модой.
Вы сами знаете давно,
Что вас хвалить немудрено,
Что ваши взоры – сердцу жалы,
Что ваши ножки очень малы,
Что вы чувствительны, остры,
Что вы умны, что вы добры,
Что можно вас любить сердечно,
Но вы не знаете, конечно,
Что и болтливая молва
Порою правды не умалит,
Что иногда и сердце хвалит,
Хоть и кружится голова.
НА ХОЛМАХ ГРУЗИИ ЛЕЖИТ НОЧНАЯ МГЛА3
Первая редакция
Всё тихо – на Кавказ идет ночная мгла,
Восходят звезды надо мною.
Мне грустно и легко – печаль моя светла,
Печаль моя полна тобою –
Тобой, одной тобой – унынья моего
Ничто не мучит, не тревожит,
И сердце вновь горит и любит оттого,
Что не любить оно не может.
Я твой по-прежнему, тебя люблю я вновь
И без надежд и без желаний.
Как пламень жертвенный, чиста моя любовь
И нежность девственных мечтаний.
ЖИЛ НА СВЕТЕ РЫЦАРЬ БЕДНЫЙ4
Первая редакция, предназначавшаяся к печати:
Легенда
Был на свете рыцарь бедный,
Молчаливый как святой,
С виду сумрачный и бледный,
Духом смелый и простой.
Он имел одно виденье,
Непостижное уму,
И глубоко впечатленье
В сердце врезалось ему.
Путешествуя в Женеву,
Он увидел у креста
На пути Марию-деву,
Матерь господа Христа.
С той поры, заснув душою,
Он на женщин не смотрел
И до гроба ни с одною
Молвить слова не хотел.
Никогда стальной решетки
Он с лица не подымал,
А на грудь святые четки
Вместо шарфа навязал.
Тлея девственной любовью,
Верен набожной мечте,
Ave, sancta virgo, кровью
Написал он на щите.
Петь псалом отцу и сыну
И святому духу век
Не случалось паладину –
Был он странный человек.
Проводил он целы ночи
Перед ликом пресвятой,
Устремив к ней страстны очи,
Тихо слезы лья рекой.
Между тем как паладины
Мчались грозно ко врагам
По равнинам Палестины,
Именуя нежных дам,
Lumen coeli, sancta rosa!–
Восклицал всех громче он,
И гнала его угроза
Мусульман со всех сторон.
Возвратясь в свой замок дальный,
Жил он будто заключен,
И влюбленный и печальный,
Без причастья умер он.
Как с кончиной он сражался,
Бес лукавый подоспел.
Душу рыцаря сбирался
Утащить он в свой предел.
Он-де богу не молился,
Он не ведал-де поста,
Целый век-де волочился
Он за матушкой Христа.
Но пречистая сердечно
Заступилась за него
И впустила в царство вечно
Паладина своего.
ДОРОЖНЫЕ ЖАЛОБЫ5
Пятый стих первоначально читался:
Не в Москве, не в Таганроге
После стиха «Где-нибудь в карантине» намечена была строфа:
Или ночью в грязной луже,
Иль на станции пустой,
Что еще гораздо хуже –
У смотрителя, больной.
Первые из этих стихов сперва были:
Иль как Анреп в вешней луже
Захлебнуся я в грязи.
После стиха «На досуге помышлять» недоработанная строфа:
Долго ль мне роптать на время,
На прижимки кузнецов,
На подтянутое стремя,
На . . . . . ямщиков.
БРОЖУ ЛИ Я ВДОЛЬ УЛИЦ ШУМНЫХ
В рукописи первоначально вместо первых двух строф была одна:
Кружусь ли я в толпе мятежной,
Вкушаю ль сладостный покой,
Но мысль о смерти неизбежной
Везде близка, всегда со мной.
После стиха «Мой примет охладелый прах?» следовала еще одна строфа:
Вотще! Судьбы не переломит
Воображенья суета,
Но не вотще меня знакомит
С могилой ясная мечта.
КАВКАЗ
В не дошедшей до нас черновой рукописи было необработанное продолжение:
Так буйную вольность законы теснят,
Так дикое племя под властью тоскует,
Так ныне безмолвный Кавказ негодует,
Так чуждые силы его тяготят…
ДЕЛИБАШ
В черновой рукописи третья строфа читалась:
Ты, казак, за делибашем
Не гонися, погоди,
Вмиг мы саблями замашем,
Будешь, будешь впереди…
СТРЕКОТУНЬЯ БЕЛОБОКА
Черновая редакция
Вдоль замерзлого потока,
По забору меж ветвей
Скачет пестрая сорока
И пророчит мне гостей.
Ночка, ночка, стань темнее,
Вьюга, вьюга, вой сильнее,
Ветер, ветер, громче вой,
Разгони людей жестоких,
У ворот, ворот широких
Жду девицы дорогой.
БЕСЫ
В черновой рукописи вместо четырех стихов, начиная с «Бесконечны, безобразны», первоначально было:
Что за звуки!.. аль бесенок
В люльке охает, больной;
Или плачется козленок
У котлов перед сестрой.
ПАЖ, или ПЯТНАДЦАТЫЙ ГОД
В рукописи после стиха «Попробуй кто меня толкнуть» зачеркнуто:
Читал я Федру и Заиру,
Как злой гусар сижу верхом,
И показать могу я миру,
Что мастерски держу рапиру
И ею правлю как мячом.
После стиха «Вот какова ее любовь!» (первоначально после «И мне доступна одному») зачеркнуто:
Давно я только сплю и вижу,
Чтоб за нее подраться мне,
Вели она – весь мир обижу,
Пройду от Стрельни до Парижу,
Рубясь пешком иль на коне.
СТАМБУЛ ГЯУРЫ НЫНЧЕ СЛАВЯТ
В рукописи после стиха «Непроницаемы стоят» зачеркнуто:
В нас ум владеет плотью дикой,
И покорен Корану ум,
И потому пророк великой
Хранит как око свой Арзрум.
Кроме того, в черновике имеются зачеркнутые стихи:
Меж нами скрылся янычар,
Как между братиев любимых,
Что рек Алла: спасай гонимых,
Приход их – дому божий дар.
В НАЧАЛЕ ЖИЗНИ ШКОЛУ ПОМНЮ Я
Первоначально стихотворение было задумано не в терцинах, а в октавах. Сохранилась первая необработанная октава:
Тенистый сад и школу помню я,
Где маленьких детей нас было много,
Как на гряде одной цветов семья,
Росли неровно – и за нами строго
Жена смотрела. Память уж моя
Истерлась, обветшав . . . . . убого,
Но лик и взоры дивной той жены
В душе глубоко напечатлены.
Пушкин обработал последние стихи октавы, но не согласовал их с остальными:
Уж плохо служит память мне моя –
Ткань ветхая, истершаясь убого.
Но живо, ясно взоры той жены
Во мне глубоко напечатлены.
К этому же замыслу относится набросок:
Я помню деву юности прелестной,
Еще не наступала ей пора,
Она была младенцем –
ДВА ЧУВСТВА ДИВНО БЛИЗКИ НАМ
Второе четверостишие первоначально читалось:
На них основано от века
По воле бога самого
Самостоянье человека,
Залог величия его.
ЧЕМ ЧАЩЕ ПРАЗДНУЕТ ЛИЦЕЙ6
В рукописи зачеркнута вторая строфа:
Давно ль, друзья… но двадцать лет
Тому прошло; и что же вижу?
Того царя в живых уж нет;
Мы жгли Москву; был плен Парижу;
Угас в тюрьме Наполеон;
Воскресла греков древних слава;
С престола пал другой Бурбон;
Отбунтовала вновь Варшава.
ОСЕНЬ7
В рукописи зачеркнута строфа после десятой:
Стальные рыцари, угрюмые султаны,
Монахи, карлики, арапские цари,
Гречанки с четками, корсары, богдыханы,
Испанцы в епанчах, жиды, богатыри,
Царевны пленные и злые великаны,
И вы, любимицы златой моей зари,
Вы, барышни мои, с открытыми плечами,
С висками гладкими и томными очами.
В черновом автографе последняя строфа доведена до шестого стиха:
Ура!.. куда же плыть?.. какие берега
Теперь мы посетим: Кавказ ли колоссальный,
Иль опаленные Молдавии луга,
Иль скалы дикие Шотландии печальной,
Или Нормандии блестящие снега,
Или Швейцарии ландшафт пирамидальный.
РОДРИК
В рукописи имеются строфы, исключенные из последней редакции. После стиха «Над могилою его» в беловой рукописи зачеркнуто:
В сокрушении глубоком
Беспрестанно слезы льет,
День и ночь у бога молит
Отпущение грехов.
После стиха «Краткий сон его мутить» в черновой рукописи еще две строфы:
Лишь уснет, ему приснятся
Графской дочери черты,
Перед ним мелькает Кава,
Каву снова видит он,
Очи полны думы гордой,
Благородное чело,
И младенчески открыто
Выраженье детских уст.
Вместо одной строфы «В сновиденье благодатном…» было две:
Раз несчастный утомленный
На рассвете задремал,
И господь ему виденье
Благодатное послал.
Видит он: святой угодник
Приближается к нему,
Ризой светлою одеян
И сияньем окружен.
Черновой отрывок, не вошедший в беловую редакцию:
Чудный сон мне бог послал:
С длинной белой бородою,
В белой ризе предо мною
Старец некий предстоял
И меня благословлял.
Он сказал мне: «Будь покоен,
Скоро, скоро удостоен
Будешь царствия небес.
Путник, ляжешь на ночлеге,
В пристань, плаватель, войдешь,
Бедный пахарь утомленный,
Отрешишь волов от плуга
На последней борозде.
Ныне грешник тот великий,
О котором предвещанье
Слышал ты давно – . . . .
. . . . Грешник долгожданный
Наконец к тебе придет
Исповедовать себя
И получит разрешенье,
И заснешь ты вечным сном».
Сон отрадный, благовещий –
Сердце жадное не смеет
И поверить и не верить.
Ах, ужели в самом деле
Близок я к моей кончине?
И страшуся и надеюсь,
Казни вечныя страшуся,
Милосердия надеюсь:
Успокой меня, творец.
Но твоя да будет воля,
Не моя. – Кто там идет?..
ВНОВЬ Я ПОСЕТИЛ
Отрывки из черновой редакции
После стиха «Ни кропотливого ее дозора»:
Первый вариант
И вечером при завыванье бури
Ее рассказов, мною затверженных
От малых лет – но всё приятных сердцу,
Как шум привычный и однообразный
Любимого ручья. Вот уголок,
Где для меня безмолвно протекали
Часы печальных дум иль снов отрадных,
Часы трудов, свободно-вдохновенных.
Здесь, погруженный в . . . . . .
Я размышлял о грустных заблужденьях,
Об испытаньях юности моей,
О строгом заслуженном осужденье,
О мнимой дружбе, сердце уязвившей
Мне горькою и ветреной обидой.
Второй вариант
Не буду вечером под шумом бури
Внимать ее рассказам, затверженным
С издетства мной – но всё приятным сердцу,
Как песни давние или страницы
Любимой старой книги, в коих знаем,
Какое слово где стоит.
Бывало,
Ее простые речи и советы
И полные любови укоризны
Усталое мне сердце ободряли
Отрадой тихой…
После стиха «Оно синея стелется широко»:
Ни тяжкие суда торговли алчной,
Ни корабли, носители громов,
Ему кормой не рассекают вод;
У берегов его не видит путник
Ни гавани кипящей, ни скалы,
Венчанной башнями; оно синеет
В своих брегах пустынных и смиренных…
Окончание стихотворения:
В разны годы
Под вашу сень, Михайловские рощи,
Являлся я, когда вы в первый раз
Увидели меня, тогда я был –
Веселым юношей, беспечно, жадно
Я приступал лишь только к жизни; – годы
Промчалися, и вы во мне прияли
Усталого пришельца; я еще
Был молод, но уже судьба и страсти
Меня борьбой неравной истомили.
Я зрел врага в бесстрастном судии,
Изменника – в товарище, пожавшем
Мне руку на пиру, – всяк предо мной
Казался мне изменник или враг.
Утрачена в бесплодных испытаньях
Была моя неопытная младость,
И бурные кипели в сердце чувства
И ненависть и грезы мести бледной.
Но здесь меня таинственным щитом
Святое провиденье осенило,
Поэзия, как ангел утешитель,
Спасла меня, и я воскрес душой.
Я ДУМАЛ, СЕРДЦЕ ПОЗАБЫЛО
В черновике первым стихам предшествовало неотделанное четверостишие:
Тогда ли, милая, тогда ли
Была явиться мне должна.
Когда . . . . . .
. . . . . . решена.
Кроме того, Пушкин начал писать продолжение:
Гляжу, предаться не дерзая
Влеченью томному души,
. . . . . . прелесть молодая,
Полурасцветшая в тиши.
НА ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ ЛУКУЛЛА
В черновой рукописи вместо четвертой строфы было две. Первая из них кончалась стихами, оканчивающими третью строфу беловой редакции, а начиналась недоработанным четверостишием.
Уж он в мечтах располагал
Твоей казною родовою,
На откуп реки отдавал,
Рубил наследственные рощи.
Вторая начиналась начальными стихами третьей строфы беловой редакции и кончалась:
Но что? еще не умер он?
Постой, зажми пустую лапу!
Зачем же медлить Эскулапу!
Забудь соблазна сон.
В МОИ ОСЕННИЕ ДОСУГИ
Предварительные черновые наброски:
1. Онегинской строфой:
Ты хочешь, мой наперсник строгой,
Боев парнасских судия,
Чтоб . . . . . тревогой
. . . . . . . . . .
На прежний лад… настроя,
Давно забытого героя,
Когда-то бывшего в чести,
Опять на сцену привести.
Ты говоришь: . . . . .
Онегин жив, и будет он
Еще нескоро схоронен.
О нем вестей ты много знаешь,
И с Петербурга и Москвы
Возьмут оброк его главы.
2. Октавами:
Ты не советуешь, Плетнев любезный,
Оставленный роман наш продолжать
И строгий век, расчета век железный,
Рассказами пустыми угощать.
Ты думаешь, что с целию полезной
Тревогу славы можно сочетать,
И что . . . . . нашему собрату
Брать с публики умеренную плату.
Ты говоришь: пока Онегин жив,
Дотоль роман не кончен – нет причины
Его прервать… к тому же план счастлив –
. . . . . . кончины
. . . . . . . . . .
3. Александрийским стихом:
Вы за «Онегина» советуете, други,
Опять приняться мне в осенние досуги.
Вы говорите мне: он жив и не женат.
Итак, еще роман не кончен – это клад:
Вставляй в просторную, вместительную раму
Картины новые – открой нам диораму:
Привалит публика, платя тебе за вход –
(Что даст еще тебе и славу и доход).
Пожалуй – я бы рад –
Так некогда поэт
. . . . . . . . . .
КОГДА ВЛАДЫКА АССИРИЙСКИЙ
В рукописи имеются отброшенные стихи.
После «Израил выи не склонил»:
Ему во сретенье народы
Объяты ужасом текли
И, отрекаясь от свободы,
Позорну дань ему несли.
После «Препояса́лась высота»:
Поля преградами изрыты,
Раскаты, башни и зубцы
Как лесом копьями покрыты,
И боя молча ждут бойцы.
Я ПАМЯТНИК СЕБЕ ВОЗДВИГ НЕРУКОТВОРНЫЙ
Четвертая строфа первоначально читалась:
И долго буду тем любезен я народу,
Что звуки новые для песен я обрел,
Что вслед Радищеву восславил я свободу
И милосердие воспел.
АЛЬФОНС САДИТСЯ НА КОНЯ
После стиха «Лишь только к ним подъехал он» первоначально следовало:
И при луне, сквозь сумрак ночи
Еще страшней их страшный вид:
Язык наруже, лезут очи
Вон изо лба… Храпит, дрожит
Альфонсов конь и, пятясь, боком
Проехал мимо, и потом
Понесся в горы резвым скоком
С своим отважным седоком.
