I

В эти темные и страшные для России дни нередко приходится слышать нарекания на Церковь. Почему молчит Церковь, почему Собор не скажет своего властного слова об ужасах, переживаемых Россией, о духовном падении русского народа? Пусть Церковь не должна заниматься политикой, пусть должна она стоять бесконечно выше политической борьбы. Но ведь не о политике ныне идет речь. Погибает Россия. Душа народа растлилась и пала так низко, как никогда не падала, корысть и злоба, зависть и месть безраздельно правят русской жизнью. Казалось бы, нарекания на Церковь и, в частности, на Собор имеют основание. Так, до революции многие недоумевали, почему Церковь не возвышает своего голоса против зла самовластья, против растления власти, против царства распутинства. Плохо то, что говорящие так и предъявляющие разные требования Церкви, слишком часто говорят это со стороны,

357

издалека, сами они не в Церкви и от Церкви давно отпали, но в трудные минуты готовы прибегнуть к Церкви по соображениям утилитарно-политическим. Та самая интеллигенция, которая все делала для разрушения Церкви, которая в течение полустолетия подрывала веру в народе, теперь испугана плодами своей деятельности и готова внешне цепляться за Церковь, как за якорь спасения. Жалуются, что Церковь как бы покинула народ, недостаточно заботится о нем, недостаточно руководит им в трудные минуты его исторической жизни. Пусть это верно. Но ведь есть и другая сторона, о которой забывают люди, для которых вопрос о Церкви — внешний вопрос. Народ сам покинул Церковь, сам отпал от Церкви, сам лишил себя ее помощи, ее благодатных даров. Человеку и народу предоставлена свобода быть в Церкви или отпасть от нее. Спасение может быть лишь свободным. Церковь никого не держит насильственно в своем лоне. Насилие может быть лишь делом государства. Революция многое выявила, и в этом, быть может, единственное ее значение, она разделила сферы церковной свободы и государственного насилия. Русская революция обнаружила ту старую истину, которая для многих была недостаточно ясна, — Церкви изменила и от нее отпала не только русская интеллигенция, как принято было думать и говорить, но и русский народ изменил Церкви и отпал от нее. И это ослабление религиозной энергии русского народа произошло уже давно. Отсюда — слабость и немощь видимой русской Церкви, которая так смущала и мучила лучших,

358

наиболее религиозных русских людей. Отсюда и возможность страшных слов о параличе русской Церкви. Необходимо задуматься над странным русским противоречием: русский народ объявили самым религиозным, единственным религиозным народом в мире, а Церковь русская была в унижении, в немощи, в параличе.

Если в старой России, до революции, Церковь была долгое время в рабстве у самодержавного государства и управлялась деспотически то Победоносцевым, то Григорием Распутиным, если после революционного переворота Церковь бессильна справиться с безбожной народной стихией и не может иметь определяющего влияния на судьбу России, то это означает не немощь той Церкви Христовой, которой не одолеют и врата адовы, а немощь церковного народа, духовное падение народа, слабость веры, утерю религиозной верности. Церковный народ, церковное человечество составляют неотъемлемую часть исторической жизни Церкви на земле. И невозможно могущественное проявление и процветание Церкви в жизни исторической, когда народ в значительной своей части изменил вере и отпал от Церкви. Церковь пребудет, если останется всего три праведника, Церковь основана на качестве, а не на количестве. Но когда отпадает от Церкви и изменяет ей человеческое количество, человеческая масса, Церковь уходит в глубину, делается более катакомбной и нельзя ждать от нее могущества в исторических проявлениях. Изменивший Церкви человек и изменивший Церкви народ не может предъявлять Церкви никаких требова-

359

ний. Если в Русской Православной Церкви совсем почти не было жизни прихода, не было соборности, то вина лежит не на Церкви Христовой, с ее непреходящими святынями, а на церковном народе, на человеческих грехах иерархии, на человеческой религиозной немощи. В нашей Церкви слишком слабо была выражена человеческая активность. И те, которые своим религиозным сознанием закрепили и освятили эту слабость человеческой активности, виновны в ослаблении и падении церковной жизни.Немощь Церкви есть лишь наша собственная религиозная немощь, лишь проекция вовне нашего религиозного бессилия и неверия, отсутствие в нас дерзновения перед Господом.Активность Церкви в исторической жизни предполагает положительную религиозную силу человеческой стороны церковного организма. Церковь Христова есть богочеловеческий организм. Слабость и падение Церкви, мерзость и запустение на месте святом есть лишь слабость и падение церковного народа, неверие человека.

Ход русской революции выяснил уже одну горькую для нас, русских, истину, которую необходимо мужественно признать. В свете богочеловеческого церковного сознания должно быть переоценено старое положение об исключительной религиозности русского народа, которое поддерживали и славянофилы, и самые большие русские писатели. Продолжать это утверж-

360

дать было бы страшной фальшью и ложью. Длительная слабость, зависимость, «параличность» русской Церкви не может не вызывать подозрительного отношения к русскому церковному народу, к русской религиозности. Народ богоносный, в котором сильна была религиозная вера и религиозная верность, не допустил бы, чтобы Церковь его впала в столь зависимое положение, он сделал бы Церковь определяющей силой своей истории. Некогда, во времена св. Сергия Радонежского, Церковь и была определяющей силой русской истории. Но это было очень давно. Тогда народ был другим. Тогда дух всей мировой эпохи был иным. Со времени раскола в русской Церкви церковный народ ослабел. Особенная религиозность русского народа давно уже должна быть поставлена под знаком сомнения. В массе народной эта религиозность всегда была полухристианской-полуязыческой. Но и это исконное полуязычество русского народа все-таки религиозно бесконечно выше и благороднее того неверия и нигилизма, которое все более и более охватывает народ. Лучше поклоняться фетишу, чем самому себе, своей корысти, своему произволу. Интеллигентское полупросвещение быстро убило остатки веры в массе русского народа. И как это ни горько, но нужно иметь решимость признать, что ныне русский народ менее религиозен, чем многие народы Запада, что религиозная культура души в нем слабее. Полный нигилизм легче всего овладевает русским человеком. И пора перестать видеть в этом нигилизме обратную сторону исключительной русской религиоз-

361

ности, которой всегда нужно все или ничего. Нигилизм есть страшная болезнь русского духа, которую нужно перестать идеализировать.

Мы жалуемся, что Бог покинул нас и что Церковь ?го не дает нам благодатной помощи, которая явилась бы источником нашей силы, помогла бы нам справиться с ужасами нашего времени и спасти Россию от гибели. Но мы слишком забываем, что мы сами оставили Бога, ничего не делали для Него и для Его Церкви, и что вина наша перед Христом не может не иметь внутренней кары. Есть движение от Бога к человеку; оно всегда происходит в Церкви, и в нем свыше ниспосылаются благодатные дары. Но есть и движение обратное, встречное, от человека к Богу. Высшая религиозная жизнь есть всегда встреча любви Божьей и любви человеческой. И вот нужно признать, что это встречное движение любви человеческой слишком слабо и немощно в каждом из нас и во всем русском народе. Оттого так мрачна и страшна наша жизнь. В слишком трудные минуты жизни мы готовы возложиться на Бога, вспоминаем о Нем и выражаем претензии к Церкви, но сами сделать для Бога ничего не хотим и в Церкви не проявляем никакой жертвенной человеческой активности. В светлые наши минуты мы верим, что Христос — наш Искупитель и Спаситель, и мы готовы искать помощи в Христовой любви к нам. Но наша собственная любовь ко Христу, наше ответное Ему движение слабы и ничтожны. Христос пострадал за нас, кровь Его вечно проливается для искупления наших

362

III

Много ожиданий связывалось с Собором. Но Собор может быть лишь таким, каков церковный народ. Если в церковном народе слаба религиозная энергия, то она не может быть сильна и в Соборе. Собор соеди-

363

няет и укрепляет религиозную энергию, но он не может ее создать из пустоты, из человеческого ничтожества. Та особенная благодать, которая почиет на Соборе, предполагает и особенную обращенность человека к Богу. Собор собирается в трудное время религиозного падения и религиозной измены русского народа, после слишком долгого рабства и паралича русской Церкви. Ему не предшествовало никакого церковного движения снизу, в народной жизни, в первичных ячейках Церкви. Русская духовная иерархия была не на высоте своего призвания, в ней веками воспитывалась пассивность, послушность всякой власти и не выработалось сознания церковного достоинства. Иерархи русской Церкви не привыкли говорить властные слова, они не были духовными водителями народа. И эта слабость русского духовенства имеет какие-то основания в слабости самого церковного народа. Народ имеет соответствующую ему власть светскую и власть духовную. И нечего удивляться и негодовать, что Собор не говорит достаточно властного слова о судьбе России. Властное слово Церкви предполагает религиозно размягченные сердца в народе воспринимающем. Сердца окаменевшие ничего не услышат и не узнают. Вот почему в посланиях и литературных памятниках Собора много условности и риторичности, в них слишком чувствуется подделка под старый церковный стиль. Нового церковного стиля нет, потому что нет религиозной энергии, по силе равной религиозной энергии былых времен. Не чувствуется достаточно глубокой связи между Собором и народом.

364

И Собор остается изолированным в бушующем океане народной жизни. Нет дыхания творческого духа в Соборе, потому что нет этого живительного дыхания в церковном человечестве, в церковном народе. Церковь пришла в состояние полного нестроения, и Собор должен был заняться бытовым устройством Церкви, определением ее отношения к государству, установлением патриархата и т. п. Но Собор оказался не на высоте тех религиозных тем, которыми мучилось меньшинство русских религиозно алчущих людей. Собор может быть органом церковного возрождения, но он не может создать церковного возрождения.

Всякий народ может жить сильной и здоровой исторической жизнью лишь в том случае, если он имеет сильные и здоровые духовные основы жизни. Без этих основ разваливается и вся материальная жизнь народа. Духовными основами жизни народа могут быть лишь религиозные основы, лишь они дают дисциплину души. Эти дисциплинирующие основы народной жизни не могут быть даны отвлеченной философией или отвлеченной моралью. Эти духовные основы должны иметь свою символику. Символические знаки имеют магическую власть над душой народной и их уничтожение влечет за собой душевный распад. Так армия разлагается, когда уничтожается символический знак отдания чести. Религиозная жизнь народной массы вся связана с культовой символикой, и она возможна лишь в Церкви, в конкретной исторической Церкви, она может быть лишь церковной жизнью. Когда масса народная отпа-

365

дает от Церкви, она отпадает и от всякой религиозной гкизни, теряет духовные основы своей жизни. Народное сектантское движение, которое многим представляется переходом к более высокому типу религиозности, кончается полным рационализмом и неверием. Роковой процесс отпадения народной массы от Церкви происходил и на Западе. Но там религиозное воспитание человеческой души было таково, что и после утраты веры и отпадения от христианства остался крепкий осадок в форме норм цивилизации и культуры, которые были секуляризованными религиозными добродетелями. Христианское сознание различия между добром и злом осталось у народов Запада и удерживает их от полного распада. В русском народе, не имеющем цивилизации, отвращающемся от серединного царства культуры, отпадение от христианства влечет за собой падение всяких духовных основ жизни, т. е. чистейший нигилизм. Русский человек считает все дозволенным, если нет Бога, нет бессмертия. Это раскрыл Достоевский. Это подтверждается и русской революцией. Так называемыми культурными ценностями живут лишь очень немногие. Нам нужно покаяться и признать, что западные народы и до сих пор остаются религиозно более крепкими, чем русский народ. Русские — религиозно хрупки и неустойчивы. Перед избранными русскими людьми раскрывается безмерность и бесконечность, неведомые западным людям, но в массе своей русские люди впадают в нигилизм. Духовное возрождение, подъем духовной энергии может начаться лишь после покаяния.

366

В «народ» как носителя истинной веры более верить нельзя. Мы должны обратиться внутрь себя и из собственной глубины начать церковное объединение и творчество. Церковное народничество есть ложь и соблазн. Избранная интеллигенция должна возрождать в народе Христову веру. Но отныне церковный народ будет составлять меньшинство. К старой бытовой религиозности нет возврата. Начинается период сознательной религиозности. Мир вступает в новый возраст.

«Народоправство», № 23-24, с. 3-7, 1 февраля 1918 г.