В 1938 году исполнилось столетие со дня смерти Иоганна Адама Мелера. Юбилейный год вызвал оживление интереса к знаменитому богослову. Ожидается появление целого ряда посвященных ему книг. Доминиканское издательство только что выпустило самый известный из трудов Мелера «О единстве в Церкви»464, в новом прекрасном переводе о. Лилиенфельда. Для многих (вернее, немногих, интересующихся богословием) из наших соотечественников появление французского издания сделает возможным знакомство с классическим трудом Мелера. Он стоит того. Столетие прошло над ним, не затронув его свежести. Сейчас он кажется даже еще более актуальным в атмосфере современного экуменического движения среди христианских церквей.

Действительно, своеобразие догматической позиции Мелера— в том, что он стоит как бы в центре конфессиональных богословских школ. Он, несомненно, многим обязан протестантизму: в молодости слушал лекции видных протестантских ученых и о них восторженно отзывался. От протестантизма своего времени (Шлейермахер, Неандер)465, пронизанного токами романтизма, переживающего благодатную анти–рационалистическую реакцию, он заимствует понимание социального смысла религии и грандиозную концепцию истории как самораскрытия Церкви. Католическая традиция спасла его от религиозного индивидуализма и гиперкритических соблазнов. Однако авторитарная и схоластическая оболочка католицизма, прямо не отрицаемая им, осталась навсегда ему чуждой. Углубляясь в изучение древней Церкви (доконстатиновской), в светеиромантического мироощущения, он вынес из нее ту концепцию Церкви, которая чрезвычайно близка, если не тождественна, идеям раннего русского славянофильства. В этом второй экуменический мост его системы: к русскому православию.

Более, чем вероятно, что Хомяков знал книгу Мелера вышедшую в 1825 году (хотя прямое влияние мелеровских идей на Хомякова еще не было точно установлено466). Достаточно того, что их понимания Церкви почти или даже вполне совпадают. Для православного читателя, разделяющего хомяковское учение о Церкви, книга Мелера читается вся (за исключением, может быть, последней главы о папстве), как православная.

Для Мелера, как и для Хомякова, Церковь есть общение в любви. Это не учреждение, а мистическое тело Христово, органическое единство которого непрерывно творится Духом Святым. Первенствующее значение Святого Духа в основании и жизни Церкви является наиболее оригинальным и для нас наиболее современным в учении Мелера. Пневматология дает ему право обосновать, уже против протестантов, значение св. Предания и даже некоторую возможность его развития: это ведь не только depositum467, вверенное памяти, но живая и непрерывная боговдохновленность.

Единство любви обуславливает единство веры. С чрезвычайной силой Мелер подчеркивает неразрывность любви–истины, догмата и жизни. Истина открывается лишь «кафолическому единству», скрепленному любовью. Источник всех заблуждений–ересей в противлении любви, в эгоизме обособленной личности.

Единство в истине не исключает многообразия. Различие обрядов, форм жизни является необходимой принадлежностью единства органического, не–авторитарного.

Но единство любви ищет и находит для себя социальное выражение — в иерархии, в лестнице восходящих и все более объемлющих центров церковной жизни: епископ, митрополит, папа. В характеристике иерархии Мелером почти исключается идея авторитета или собственно власти. Власть превращается в кристаллизацию любви. Различие между клиром и мирянами сводится к различию даров— на основном фоне всеобщего священства. Однако иерархия не строится и по демократическому принципу, снизу вверх, как представительство: ибо ее источник не в избрании, а в сообщении даров Святого Духа.

Замечательно, что на том же самом начале Мелер обосновывает и примат папы. Автор откровенно признается, что было время, когда этот примат не казался ему существенным элементом католической Церкви. Но углубление в предание заставило его изменить свой взгляд. Примат Рима развивается постепенно. В первые три века, которыми Мелер ограничивает свое историческое изложение, он еще мало заметен. Но Мелер верит в его божественное и евангельское происхождение. Разумеется, и в полном своем развитии примат римского епископа, для Мелера, не есть абсолютная власть, но лишь «живой образ» церковного единства, завершение того органического строя, который уже дан в единоличном епископате.

За исключением нескольких последних страниц, в книге Мелера нет ничего, что было бы неприемлемо для Хомякова. Даже и недостатки их одни и те же, проистекающие из общего наследия консервативной романтики. Таковы, с нашей точки зрения, некоторый налет антиинтеллектуализма и недостаточное утверждение личности в ее христианской свободе: слишком легко и всецело растворяется она в коллективе, хотя бы органическом. Характеристика ересей страдает тем же схематизмом и морализацией, как и хомяковская оценка инославия. Для Мелера, как и для Хомякова, внутри Церкви нет места трагическим напряжениям, борьбе за истину, за новые формы жизни: ересь с самого начала отмечена печатью нецерковности. Отсюда историческая тенденциозность и богословский оптимизм. Развитие Церкви и ее институционного строя явно не укладывается в формулу любви. По схеме Мелера рост учреждений, воплощающих единство, совпадает с возрастанием любви. Отсюда гипертрофия власти объясняется чрезмерной пламенностью любви, и мы с изумлением читаем в последних строках его книги: «…узы единства становятся столь тесными, и любовь столь пламенной, что мы рискуем задохнуться». Для Мелера, конечно, любовь, зажигающая костры, неприемлема. Но можно ли сводить к любви всякий дух унитарности и весь смысл власти?

Насколько Мелер «католичен», это другой вопрос. Издатели предпослали французскому переводу вступительную статью Р. Chaillet (S. I.), который с большим тактом старается реабилитировать Мелера, — очевидно, в глазах слишком ревнивых «ортодоксов». Вероятно, теория Мелера нуждается в оправдании для католических читателей. Более того, это оправдание местами достигается путем очень тонкой ретушевки в виде ссылок на позднейшую анти–протестантскую и полемическую книгу Мелера, его «Symbolik».

Во всяком случае, новое издание книги Мелера, переведенной ведь не для православных, а для католических читателей, симптоматично. Недаром книга выпущена в экуменической серии «Unam Sanctаm» (№ 2), начатой так блестяще книгой о. Конгара468. Да, лишь такая, или близкая к ней, экклезиология открывает возможности для искреннего экуменического общения всех трех частей разделенного христианского мира, православия, католичества и протестантизма. Как известно, католики формально не участвуют в современном экуменическом движении. Иной раз кажется, что ватиканский догмат навеки замуровал двери к действительному соединению церквей. Поэтому с особым вниманием мы должны следить за тем экклезиологическим движением мысли, которое совершается в современной католической теологии. Книга иезуита Ван–дерМерша о «Мистическом Теле» явилась одним из признаков этой глубокой экклезиологической работы — в том же направлении. На этот раз книгу Мелера нам подарили доминиканцы, а в переводчике мы узнаем одного из амейских бенедиктинцев, бывшего редактора «Иреникона».

«Медленно мельницы мелют богов»… но и самый твердый гранит поддается их жерновам.