«Нью-Йорк. Июня 10, 1862 г.

Согласно вашей просьбе, выраженной в письме, я передаю вам обстоятельства, непосредственно связанные с фактом явления моего отца.

13 декабря 1847 года я гулял с двумя моими старшими сыновьями на Grand-street в Нью-Йорке. Дело было днем, перед полуднем, и панель была полна народа. Тут мне предстала вдруг фигура моего отца. Он был в своей обычной одежде, со своей, хорошо знакомой мне, шляпой на голове, с всегдашней трубкой в руке, – и смотрел на меня очень серьезно; затем так же внезапно исчез.

Я был очень испуган и немедленно написал домой о происшедшем. Через некоторое время ко мне пришли письмо от одного из братьев, из Нейкирхена, в прирейнской Пруссии, где жило наше семейство. Брат извещал меня, что утром 13 декабря отец мой там скончался. Еще за завтраком в этот день он был в своем обычном здравии и говорил обо мне, выражая на мой счет большое беспокойство. После завтрака он уходил из дому и, воротившись назад, упал мертвым, пораженный вдруг апоплексическим ударом.

Я узнал потом, что в момент смерти на нем была та самая одежда, в которой я его видел, та же шляпа на голове, и трубка, по обыкновению, в руке.

С истинным почтением…

— Φ. Штэйнс».

Забота об отсутствующем сыне, которую отец выражал непосредственно перед смертью, – черта очень замечательная в этом примере. (Роберт Даль Оуэн: «Спорная область между двумя мирами», Спб. 1881 г., стр. 191-194.)