Источник этой неизменной истины следует искать в "учениях благовестников, апостолов и пророков"[099]. Ее спасительное знание — знание этого источника жизни — обреталось через преемство свидетелей Ветхого и Нового Заветов, начиная с патриархов, законодателей и водителей, продолжаясь судьями и царями и завершаясь пророками, евангелистами и апостолами[100]. Их слова, содержащиеся в богодухновенных Писаниях, были не земными, но небесными[101]. "Непрестанное размышление над божественными Писаниями"[102]и их исследование, занимавшее всю жизнь, было тропой к обретению духовного благоденствия, и поэтому никому не дозволялось не верить в сказанное Писанием. Надлежало блюсти его слово, ибо, если в нем говорил Бог и если Он в существе своем не ведал пределов, то было очевидно, что и сказанное Им слово тоже являлось таковым[103]. В основании веры лежал авторитет апостолов, зодчих и вестников истины[104], и поэтому апостол Павел, например, был служителем сверхчеловеческих таин[105], вселенским водителем и наставником[106], истинным первосвященником[107]. Не только боговдохновение, но и ясность Писания удостоверяли это как высший авторитет христианского вероучения[108].

Однако многовековые споры о его смысле показали, что, сколь бы ни было Писание боговдохновенным и ясным, богословы читают и понимают его по-разному и зачастую прямо противоположно. Важно не выходить "за смысл Писания"[109], так как "те, кто не читает слов Духа умудренно и со тщанием" могут впасть "во многоразличные заблуждения"[110], что и происходит. Недостаточно хорошо знать Писания и уметь в них разбираться: имея эти преимущества, еретики все равно ухитряются обмануть себя[111]. Они искажают Писания, сообразуя их со своим разумением, враждебным Богу. Лжетолкование случается тогда, когда читатель по неведению или с умыслом не замечает самобытности библейского речения. "Писание по обыкновению поясняет несказанные и сокровенные советы Божии плотским образом, дабы мы могли постичь божественное на основании сродных слов и звуков, ибо иначе ум Божий останется неведомым, Его слово неизреченным и жизнь — непостижимой"[112]. Это означало, что на самом деле описываемое было не таковым, каковым оно представало на страницах Писания[113], однако Писание было истинным, даже если не было буквально точным. Всякий, стремящийся постичь смысл Писаний, должен большое внимание уделить их способу речения. Кроме того, ему надо учесть, что какое-либо слово или имя собственное, которое в них встречается, имеет не одно значение[114]. Писание последовательно предваряет своим действительным духовным смыслом "то, о чем оно говорит в исторических повествованиях", однако это видят только те, кто взирает на него неповрежденным зрением и здоровыми очами[115]. Библейские исторические рассказы никогда не бывают просто историческими[116].

Однако учитывать такую особенность Писания прежде всего необходимо для того, чтобы правильно понять все, что ему надлежало сказать о Христе и спасении. "Спаситель наш многоименуем", и есть много способов созерцать Его через образы и символы природного мира, использованные в Писаниях[117]. Правильное толкование Писания — это толкование символов и тайн, поскольку истина, сообщаемая в нем, по своей природе невыразима[118]. Даже если и верно, что "дар пророчествования весьма уступает апостольскому"[119], творения пророков — если правильно их понимать — исполнены свидетельством о Христе[120]. Три тысячи вернувшихся из Вавилона — это свидетельство о Троице[121]. Церковная иерархия — исполнение ветхозаветного священства[122]. Сам Ветхий Завет — это тень Нового, в котором ныне сбылось обетование обожения[123]. Все христиане едины в их принятии, даже если расходятся в толковании[124]. Многоразличными символами Бог прообразовал воплощение Своего Сына в лице Иисуса Христа[125], и задача верного экзегета в том, чтобы отыскать их и соотнести с этим воплощением. Он должен осмыслить Писание соответственно духу и букве, — без духа полнота смысла будет утрачена[126]. Всякий, обращающийся к одной лишь букве, уразумеет лишь естественное, но не сверхъестественное значение[127]. Именно поэтому иудеи не смогли правильно понять Ветхий Завет[128]. Если видно, что текст нельзя осмыслить как таковой, в нем надо искать более глубокий, духовный смысл[129], который можно именовать аллегорическим или тропологическим[130]. Есть толкователи, которые "ревностно держатся одной лишь буквы Писания", но любящие Бога должны сосредоточиться на духовном смысле, ибо слово истины значит для них больше, нежели начертанная буква[131]. Так, например, надо подходить к тому, что в Писании говорят люди порочные[132]. Поскольку оно призвано не только сообщить что-то обыденное, но и наделить даром обожения, духовный смысл предстает как основа[133]. Подлинными авторитетами в постижении этого смысла являются те, кто подходит к Божиим словам "тайноведчески"[134], и такое разумение дается лишь тем, кто "удостоился" Святого Духа[135].

Но среди подлинно "удостоившихся" — Отцы Церкви и их духовные потомки в православном предании, — те, кто выразил это в учении[136]. Светильник Писания виден лишь тогда, когда он утвержден на подножии Церкви[137]. Слова апостола Павла о том, что Христос утвердил в церкви не только апостолов и пророков, но и учителей[138], означают, что "мы наставляемы единым Святым Писанием, Ветхим и Новым Заветом, святыми учителями и соборами"[139]. Апостолы наставляли своих последователей, а те, в свою очередь, своих, — "боговодительствуемых отцов кафолической церкви"[140]. Отцы, конечно, учили не своему, но тому, что брали из Писаний[141], однако всякий, возлагавший на себя труд в истолковании их "вероучительной полноты", не смел приступать к этому без водительства тех, кто обнаружил точное понимание библейских тайн[142]. Водительство в осмыслении высшего учения шло от "тайн и тайноводителей"[143], которые этим занимались. Что касается ересей — как прошлых, так и настоящих — то их можно отринуть как неподкрепленные авторитетом Библии[144]и Отцов[145], тогда как православное учение — единое, пребывающее "в согласии с преданием Святых Речений и отеческими поучениями"[146]. Таким образом, авторитет Писания — это авторитет правильно понятого Писания, то есть истолкованного в соответствии с духовным смыслом и в согласии с экзегезой отцов. Отцы — это "корифеи" Церкви[147], и даже если в том или ином месте[148]и можно было отклониться от их толкования, зависимость от них все равно была равна зависимости "от самого нашего дыхания"[149].

Связь между Писанием и отцами была столь глубокой, что в одном предложении можно было упомянуть "святого апостола Павла и… Григория <Богослова>, великого и чудесного учителя"[150]. Различие между апостолом и отцом церкви касалось не столько качества, сколько меры. Отцы и богословы могли говорить о многом, чего они, однако, не делали, ибо, хотя по благодати им и было это позволительно, они предпочитали хранить молчание[151]. Речения отцов принадлежали не им, но исходили от дарованной им Христовой благодати[152]. По сути дела власть "святых отцов и учителей" была не их властью, но "истины, которая говорит и говорила через них"[153]. Поэтому слово "богодухновенный" (theopneustos)[154], которое в Новом Завете встречается только раз и употребляется по отношению к Ветхому[155], можно отнести и к Отцам Церкви[156]. Определения и наименования, закрепившиеся за именами того или иного отца, характерным образом указывают на его особую благодать и боговдохновенность. Афанасий, например, именуется "богоносным учителем"[157]и "непогрешимым победителем в спорах"[158]; Василий — "великим оком Церкви", то есть, вероятно, "путеводным светильником"[159]; Климент Александрийский — "философом философов"[160](чьи переложения Платона[161]имели особую силу в Церкви)[162]; Дионисий Ареопагит (подлинность и давность творений которого приходилось отстаивать)[163]— "тем, кто истинно говорил о Боге, великим и святым Дионисием"[164], "благословенным, удостоившимся божественного вдохновения"[165], тем, кто чудесным образом верно изложил догматы веры[166]и даже "богоявцем" (theofantor)[167]; Григорий Богослов не только был назван "богоносным учителем"[168](подобно Афанасию), но и речения его именовались "пребожественными"[169]. Признаны были даже некоторые из латинских отцов, особенно Амвросий и, прежде всего, папа Лев 1-й[170].

Вместе эти боговдохновенные и святые Отцы кафолической Церкви — восточной и западной — являли собой образец традиционного вероучения и мерило христианского православия. Когда Пирр — противник Максима — утверждал, что речения отцов были "законом и правилом церкви", Максиму оставалось только согласиться, заявляя, что "в этом, как и во всем, мы следуем святым Отцам"[171]. Обращаясь к своим противникам, он возвестил: "Пусть они сначала докажут это, основываясь на определениях отцов!… И если это невозможно, тогда пусть оставят свои мнения и присоединятся к нам, вместе с нами сообразуясь с богодухновенными отцами кафолической церкви и пятью вселенскими Соборами"[172]. Определить православное учение кафолической Церкви значило держаться того, что передали Отцы[173]. Мудрый православный наставник в церковном учении подобен маяку, надежно освещающему темные тайны, незримые для многих[174]; этим светом является "познание и сила отеческих речений и догматов"[175]. Наставляя в аскетическом делании, Максим опирается не на свои соображения, но на творения Отцов, собранные им для назидания братьев[176]. Оставляя "путь святых отцов", аскет оскудевает в любом духовном делании. "Будем же, — говорит Максим, — беречь великое и первозначное лекарство нашего спасения. (Я разумею прекрасное наследие веры). Будем душою и устами твердо исповедовать его, как учили нас Отцы"[177]. В другом месте от так подытоживает свои взгляды: "Мы не измысливаем новых формул, в чем нас обвиняют наши противники, но исповедуем сказанное отцами. Равным образом мы не выдумываем слов сообразно нашим воззрениям, ибо это дерзновенное занятие, дело и измышление помраченного еретического ума. Но то, что осмыслено и изложено святыми, мы с почтением приводим как наше мерило"[178].

Когда в любом споре обе стороны признавали авторитет Писания, было недостаточно на него ссылаться, и равным образом недостаточно было просто возвещать, что ты придерживаешься православного предания отцов (в их истолковании веры на основе Писания), когда и православные, и еретики одинаково признавали его. В увещевании "Будем же с почтением придерживаться исповедания Отцов"[179]слово "исповедание" употреблено в единственном числе, тогда как "Отцы" — во множественном, и это дает основание предположить, что в каком-то предыдущем споре, а также в том, который еще не возник (хотя в некоторых случаях уже напрашивался), отцы быстро приходили к единомыслию. Однако если спор разгорался, наличие такого единомыслия становилось сомнительным[180]. В принципе каждый соглашался, что "святые отцы велегласно… все и повсюду исповедуют и неколебимо веруют как подобает православным" в догматы троичности и личность Богочеловека[181]. Однако когда обнаруживалось, что тот или другой говорил так, что (только после его кончины) возникало подозрение в его вероучительной чистоте, сказанное надо было понимать "в несобственном и неточном смысле" (katahrestikos)[182]. Трудно, невозможно было помыслить, что между Афанасием и Григорием Богословом может быть какое-то разномыслие[183]. Та же самая формула ("Избави Бог!") приводилась и в ответ на риторический вопрос, гласивший: "Может ли святой Дионисий противоречить самому себе?"[184]Если казалось, что такой Отец Церкви, как Григорий Нисский, единомыслен с таким еретиком, как Ориген[185], и тоже считает, что, в конце концов, спасутся все, надо было доказать, что это неверно[186]. Если складывалось впечатление, что два отрывка из Григория Богослова противоречат друг другу, более тщательное исследование должно было показать "их подлинную гармонию"[187].

Таким образом, если казалось, что два речения, принадлежащие двум различным отцам, предполагают нечто различное, их не надо было истолковывать как противоречащие. Одно и то же слово могло использоваться в различных значениях, и надо было это учитывать. Надо было показать, что Отцы "не расходились друг с другом, ни с истиной", но пребывали в согласии с "вселенской и апостольской Божией церковью" и с "правильной верой". Искавшие у Отцов противоречий или ошибок были "как воры"[188]. "Именно consensus patrum /согласие Отцов/ обладал авторитетом и властью, а не их личные мнения и взгляды, хотя даже те нельзя было опрометчиво отбрасывать. Этот consensus представлял собой нечто гораздо большее, нежели эмпирическое соглашение отдельных людей. В истинном и достоверном consensus'е отражался разум Кафолической Вселенской Церкви — to ekklesiastikon fronema"[189]. Подытоживая это представление об отчем согласии, патриарх иерусалимский Софроний, современник Максима, писал так: "Апостольское древнее предание главенствует в святых церквах по всему миру, и посему введенные в чиноначалие во всем, что они думают и во что верят, честно ссылаются на тех, кто предержал его до них. Ибо… все их поприще было бы всуе, если бы вера в чем-то претерпела поношение[190]. Формула Софрония ("апостольское древнее предание") не означала, что все "древнее" непременно является "апостольским". Любой православный богослов знал, что иногда "древность равнозначна безрассудству"[191]. Даже Ириней заблуждался, уча о тысячелетнем царстве[192]. Однако если все древнее не было апостольским и православным, все православное должно было быть апостольским и посему древним. По словам Феодора Студита истинное учение — это "превосходство апостолов, основание отцов, ключи догматов, мерило православия", и поэтому всякий, кто противоречит ему — будь то сам ангел[193]— должнен быть отлучен и анафематствован[194]. Однако и тот, кого Феодор считал вестником антихриста, — император

Константин 5-й[195]— внешне не противоречил ему, когда говорил, что держится "апостольских и отчих поучений" и следует "святым Соборам, бывшим до него"[196]. Другой противник иконоборства утверждал, говоря: "Я могу рассказать вам и о другом, чего Христос не говорил. Но что с того? Как мы восприняли от святых Отцов, так и верим, ибо они научились тому от Бога")[197]. То была непреложная истина, преподанная в Писании, исповеданная отцами, сформулированная в православных вероопределениях, "апостольское и отчее учение… устав церкви, шесть святых и вселенских соборов… и изложенные ими православные догматы.”[198]