"Главной мыслью св. Максима, равно как всего восточного богословия <была> идея обожения"[023]. Как и все прочие богословские идеи, она пришла к нему из христианской древности и была сформулирована греческими отцами[024]. Спасение, понимаемое как обожение, было средоточием христианской веры и библейской вести. Цель Господней молитвы состояла в том, чтобы указать на тайну обожения[025]. Крещение совершалось "во имя Троицы животворящей и обоживающей"[026]. Когда (как описывает Иоанн в своем Евангелии) приглашенные на брачный пир в Кану Галилейскую сказали хозяину, что он "хорошее вино сберег доселе"[027], речь шла о слове Божием, которое было оставлено напоследок и благодаря которому человек обретал обожение[028]. Когда в посланиях того же Иоанна, прозванного "Богословом"[029], говорится, что "еще не открылось, что будем"[030], речь идет о "грядущем обожении тех, кто ныне соделались детьми Божиими"[031]. Когда апостол Павел говорил о "богатстве"[032]для святых, тоже предполагалось обожение[033]. Однако в Библии есть два основополагающих отрывка, в которых о спасении говорится как об обожении: это возвещение из псалма ("Я сказал: вы — боги")[034], приводимое в Новом Завете, и новозаветное обетование о том, что уверовавшие "соделаются причастниками Божествого естества"[035]. Первое означает, что праведники и ангелы наследуют божественную природу[036], тогда как во втором говорится, что обожение[037]достигается через "единение со Христом"[038], так как уподобление Ему является обоживающей силой, наделяющей человека божественной природой[039]. Греческое язычество уже знало, что от деятельной жизни надо возвыситься до созерцательной, однако греческое христианство открыло третий шаг, когда человек возносится и обретает божественное естество[040]. Из сочинений Дионисия Ареопагита[041]ревнители созерцания знали, что Бог не только превыше всего существующего, но превосходит и саму сущность, и, зная это, они постигали подлинный смысл обожения[042].

Предпосылкой спасения как обожения стало воплощение божественного Слова, так как "Господь стал человеком ради нашего спасения"[043]. Порой, говоря о "богословии", такие писатели, как Дионисий, стремились указать на тайну воплощения и связанные в ней вопросы[044]. Изначально человек был сотворен для "такого чадородия, которое было обожающим и невещественным", но грехопадение означало, что божественный замысел был изменен и что человек был уловлен в силки плотского размножения, водительствуемого страстным вожделением. Поэтому Слово Божие стало человеком, чтобы освободить человека от этой страсти и восстановить его до того состояния, для которого он и был сотворен[045]. Следовательно, Бог стал человеком, чтобы человек обожился. Пасхальное воскресенье ("первое воскресенье") можно рассматривать как "символ грядущего воскресения во плоти и нетления" или же как "образ грядущего обожения по благодати"[046]. В конечном счете, для верного это было одно и то же. Само определение благовествования было связано с определеним спасения; оно было "посланием от Бога и призывом к человеку через воплотившегося Сына и примирение <совершенного Им> с Отцом, даровавшего награду как дар тем, кто уверовал в Него, — <награду> вечного обожения"[047]. Несмотря на то что никакое определение благовествования не упоминает об обожении явно[048], оно скрыто присутствует как содержание благовествуемого спасения.

Фраза "даровавшего награду как дар" предполагает некую двойственность в идее обожения, так как "с одной стороны, Максим может сказать, что природе человеческой не присуща никакая сила, могущая обожить человека, а с другой, — что Бог становится человеком настолько, насколько человек обоживается сам"[049]. Библейское возвещение "вы — боги" не надо понимать в том смысле, что человек по своей природе или в силу своего нынешнего состояния мог достичь обожения; он мог достичь его и обрести это возвышенное именование только благодаря усыновлению и Божией благодати. В противном случае обожение было бы не даром Бога, но работой самой человеческой природы[050]. "Ни одна тварь не может обожиться силою своего собственного естества, поскольку не может уловить Бога. Это бывает только по благодати Божией"[051]. Обожение — не дело рук человеческих, но одной лишь божественной силы[052], и все-таки это постоянное и недвусмысленное упоминание о благодати не означало, что свободную волю человека надо исключить из этого процесса, потому что "Дух не родит волю, которая не изъявляет себя, но обоживает волю, которая сама того желает"[053]. Таким образом, для восточно-христианской мысли противостояние божественной благодати и человеческой свободы, веками не дававшее покоя западному богословию, как таковое проблемы не представляло. Важно, наверное, то, что некоторые из самых пространных обсуждений этого вопроса начались в спорах с исламом[054].

Не предполагалось, однако, что дар обожения, обретаемый благодаря воплощению Логоса, следует держать в тайне. Он был содержанием божественного откровения, которое стало известно людям через святое учение, и поэтому неотъемлемой частью "совершенного спасения" является "совершенное исповедание"[055], в то время как еретики противоборствуют тому и другому. Поскольку богоявленное вероучение содержит истину спасения, его можно именовать "учениями святых обоживающих осияний", так как они озаряют верных светом достоверного знания, обоживая их[056]. Таким образом, благодать и откровение характеризуются тем, что сообщают знание о божественной истине, равно как благодаря обожению преображают смертного человека. С одной стороны, нельзя сказать, что Писание сводится к одной лишь истории откровения и спасения, так как "божественными Писаниями мы очищаемы и озаряемы для святого рождения от Бога". С другой стороны, нельзя сказать, что таинства призваны лишь к тому, чтобы наделять благодатью, ибо "причастием и миропомазанием мы соделываемся совершенными в нашем познании"[057]. Истина спасения дарует нечто большее, нежели знание, но и не меньше его. От постижения спасительной истории воплощения, смерти и воскресения Христа можно возвыситься до созерцания славы Божией и, в конечном счете, до мистического единения с Богом[058], однако начинать надо именно с такого знания. Благодаря "практической философии" или деятельной жизни христианина некоторые уверовавшие от плоти Христа поднялись до Его души; другие через созерцание обрели возможность пойти от души Христа к Его "уму", и через мистическое единения уже немногие смогли двинуться дальше, от Христова ума к самому Его Божеству[059]. Однако для всех остается необходимым истинное богопознание во Христе.

Итак, единение с Богом и первый шаг к нему — очищение — были тесно связаны с познанием. Толкую один отрывок из Григория Богослова, Максим утверждает, что "тайноводство чрез познание" — основа для очищения ума Святым Духом, даже если этим даром наделены те, кто уже получил дар святости[060]. Вера — это "основание, предлежащее делам благочестия, то, что вселяет уверенность, что Бог есть и что божественное реально"[061]. Будучи таковой, она предстает как основа надежды и любви, которые не имеют крепости без нее. Царство Божие, осуществляющее единение с Богом, — это "вера в действии"[062]. Такая вера весьма самобытна по содержанию и цели. Это "вера Церкви… чрез которую мы ведомы к наследованию благости"[063]. Вера характерна для православных догматов церкви, благодаря которым становятся возможными надежда и любовь. Без веры невозможно достичь спасения. Уверовавшие получали наставление, согласно которому необходимым условием обретения вечной жизни было не что иное, как сама вера[064]; православное умонастроение было необходимым для спасения. Поэтому предостережение апостола Павла от "производящих разделения и соблазны, вопреки учению, которому вы научились"[065], было воспринято как наступление на "тех, кто не приемлет благочестивых и спасительных догматов Церкви"[066].

Эти благочестивые и спасительные догматы представляют собой богооткровенную истину и, будучи таковыми, сохраняют свою непреложность. Когда, например, какой-нибудь богослов начинает определять "высшее молитвенное состояние"[067], свое определение он предваряет формулой "они говорят", так как — подобно другим руководствам по вероучению церкви — молитвенники и аскетические правила вообще не притязали на самобытность. Согласно Феодору Студиту самым богатым наследием, которое можно оставить потомству, будет православная вера Церкви вкупе с монашеским правилом[068]. Цитируя Максима, он определяет все сказанное отцами в древние времена первохристианства как "учение истины"; соглашаясь с ним в том, что касается принципа формального подхода, его противники в то же время по-своему смотрят на реальное содержание этого предания[069]. В любом споре, о котором мы будем говорить, сторонники обоих лагерей соглашались с принципом непреложности истины. Монофелиты и диофелиты, иконоборцы и иконопочитатели, греки и латиняне, — все заявляли, что они ему верны, утверждая, что никак не прелагают неизменной истины. "Слово истины таково, — мог сказать любой из них, — что по самому своему естеству оно единообразно, неколебимо и не может подлежать различным воззрениям или скоротечным переменам. Оно всегда остается одним и тем же, уча и отстаивая одно, ибо превыше всякого прибавления и умаления". В противоположность этому для лжи характерно, что она "распадается на много частей и воззрений, неожиданно прелагаясь из одного в другое. Сейчас она отстаивает одно, но чуть погодя учит совсем обратному и никогда не пребывает в одном и том же, ибо подвержена переменам и неотложным превратностям"[070]. Вот почему, когда вселенский собор, водительствуемый Святым Духом, возвещает какое-то учение, оно рассматривается как "древнее и изначально властительное предание в Церкви… и совсем не как некое новшество"[071].

В основе определения истины как чего-то неизменного лежит определение самого божественного как непреложного и абсолютного. Бог превыше перемен, и, следовательно, такой должна быть и истина о Нем. Природа Божия бесстрастна и неразрушима[072]. Бог — это "древнее и новое", о чем недвусмысленно сказано и в Послании к евреям (Евр.13:8)[073]. Богу невозможно приписать какую-либо перемену, какое-либо движение разума или воли[074]. Когда Библия и особенно Ветхий Завет говорит о том, что Бог "раскаялся", это следует понимать не в буквальном смысле, то есть не как некий антропопатизм, но — в соответствии с характером библейского языка — как определенное согласование с нормами человеческой речи[075]. Писание не говорит с буквальной точностью, чтобы читатель тем самым смог постичь то, что выходит за пределы буквализма[076]. Таким образом, только Бог по самой своей природе неизменен; что же касается других, то они могут воспринять дар "недвижности" как определенное свойство[077]. Бог "по естеству благ и бесстрастен", Он одинаково любит всей тварей и посему тот, кто "по благой воле благ и бесстрастен, одинаково любит всех людей"[078]. Частью процесса спасения, понимаемого как обожение, является постепенное уподобление человеческого ума разуму Бога. Благодатью молитвы он прилепляется к Богу и научается общению только с Ним Одним, все более Ему уподобляясь и все более отвращаясь от этой бренной жизни[079]. Суд Божий вершится не в "согласии со временем и плотью" и посему душа, превозмогшая плоть и время, уподобляется этому божественному качеству[080]. Использование одних и тех же слов для описания Божией природы и самобытной истины о Нем (и особенно ключевого слова "непреложный"), по-видимому, предполагает связь между тем и другим.

Противоположность между православной истиной о Боге и ее еретическими искажениями особым образом проявляется в этой самобытности, так как еретиков отличает то, что они описывают "новшество тех, кто обесценивает благовестие"[081]. Еретика можно назвать "открывателем сиих новых учений"[082]. Движение монтанистов, пришедшееся на 2–3 века и притязавшее на некое новое пророчество[083], было отринуто как порождение злого бесовского духа[084], но не Святого Духа Божия. Оригенова теория предсуществования души[085], а также теории о предсуществовании тела отвергали "царский путь" древнего патристического предания, согласно которому душа и тело начинают существовать одновременно[086]. В противоположность этому преданию, сдержанному в вопросе богопознания, такие еретики, как, например, Евномий, дерзали "знать Бога как Он знает Себя"[087], что само по себе было безумием и богохульством. "Новшество" и "богохульство" были почти синонимами, так как и то, и другое противостояло божественной истине, что и показала ересь Ария[088]. Враждебное отношение к богословским изыскам в равной силой проявлялось и в тех, кто отстаивал позиции, в конечном счете признанные еретическими. Так, например, христологическое неприятие того, что писал Максим, основывалось на предположении, согласно которому "каждая формула и слово, не найденные у отцов, предстают как явное новшество" и, следовательно, те, кто учит, как Максим, измышляют свое собственное учение, противоположное формулам Отцов[089]. Другие из числа его противников утверждали, что надо не отступать от языка ранних соборов и ничего не добавлять, даже если возникают какие-то новые вопросы[090]. Все сходились на том, что ересь — это всего лишь "новая вера", которая учит о "чуждом боге"[091]и поэтому ее надо отвергнуть. Она противоречит не только древней истине предания, но и самой себе[092].

Таким образом, неизменная истина не подлежит обсуждению. Если кто-то просит о прощении, ссылаясь на свое незнание православного учения, принципиально важно проводить различие между прощением человека в его ошибках (что предполагалось Евангелием) и прощением, простирающимся до снисходительного отношения ко лжеучению (что запрещалось тем же Евангелием)[093]. Когда заходила речь о вероучительных различиях, спор шел не о словах, но о самой сути христианской веры и поэтому им нельзя было пренебречь как пустым словопрением[094]. Порой раздавались голоса, что, например, в споре об одной или двух волях во Христе обе стороны расходились между собой "в одних лишь формулах"[095], однако такое предположение отметалось как измена истинной вере. Для верных в предании не было первозначного и второстепенного, того, что надо почитать больше или меньше, так как учение пришло от отцов и его надлежало чтить[096]. Это была древняя и неизменная истина церкви, и принимавшие ее были "теми, кто окормлялся на чистой божественной пажити церковного учения"[097]. Церковь была "чистой и непорочной, незапятнанной и целомудренной", и в ее вести не было ничего чуждого или смущающего[098]. Истина благовестия была явлена в ней от начала, ныне и вовеки.