— Иди сюда, говорю! Быстро зайди сюда!

Слепой мальчик одиноко сидел на ступеньках, глядя прямо перед собой.

— Что, все мужчины ушли? — спросил он.

— Все, кроме старого Езу. Ну иди же! Ему было противно сидеть среди женщин.

— Я чувствую ее запах.

— Иди сюда, кому сказано.

Он вошел и направился туда, где было окно. Женщины шептали ему:

— Сиди тут, парень.

— Не высовывайся, кошку приманишь.

Окно совсем не пропускало воздуха, и он стал дергать задвижку щеколды, та заскрипела.

— Не открывай окно! Хочешь, чтобы кошка прямо сюда прыгнула?

— Я мог бы пойти с ними, — угрюмо проговорил он. — Вынюхал бы, где ее логово. Я не боюсь.

Заперли его с бабами, как будто он и сам баба.

— Реба говорит, она тоже ее чует. В углу заохала старуха.

— Ничего не выйдет из их охоты, — простонала она. — Тварь здесь. Бродит неподалеку. Если заберется в комнату, сначала меня сцапает, потом этого мальчишку, а потом…

— Прикрой рот, Реба,— услышал он голос матери.— Я сама присмотрю за своим.

Он и сам мог присмотреть за собой. Ему не страшно. Он мог ее почуять, так же как и Реба. Сначала она прыгнула бы на них, первым делом на Ребу, потом на него. Она выглядела так же, как обычная кошка, только побольше; так сказала мать. И там, где вы чувствуете острые точки на лапах обычной домашней кошки, у дикой — когти, словно большие ножи, и зубы тоже как ножи. Она выдыхает жар и фыркает гашеной известью. Габриэл почти ощущал ее когти на своих плечах, а зубы на горле. Но он не даст им там задержаться. Он сдавит ее крепко-крепко и нащупает шею, и отдернет ее голову, и покатится с ней по полу, чтоб она убрала наконец когти с его плеч. Бах, бах, бах по голове, бах, бах, бах…

— Кто остался со стариком Езу? — спросила одна женщина.

— Только Нэнси.

— Надо было кого другого, — тихо заметила его мать. Реба все ныла:

— Если кто выйдет, она сразу набросится, эти даже не успеют. Она тут, говорю же вам. Она все ближе и ближе. Точно меня сцапает.

Он чуял ее сильнее и сильнее.

— Как она может сюда попасть? Не волнуйтесь вы почем зря.

Это сказала Худышка Минни. Ее-то никто не сцапает. Ее одна колдунья заговорила, еще в детстве.

— Она запросто зайдет, если захочет,— фыркнула Реба. — Разроет кошачий лаз и проберется.

— Мы тогда уже у Нэнси будем, раз-два — и готово, — возразила Минни.

— Вы-то уж будете, — пробормотала старуха.

Он понимал, что они со старухой не убегут. Но он никуда не побежит и разберется с ней. Видите вон того слепого пацана? Это он убил дикую кошку!

Реба принялась стонать.

— А ну замолчи! — прикрикнула его мать. Стоны перешли в пение, глубокое, горловое:

О Господи,

Сегодня явится к Тебе твой странник.

О Господи,

Сегодня явится…

— Тихо! — снова зашипела мать. — Что там за звуки? В тишине Габриэл наклонился и принюхался, готовый ко всему.

Послышался удар, удар и, может быть, рычание, далеко и глухо, а потом пронзительный визг, все громче и громче, все ближе и ближе, с вершины холма во двор, на крыльцо. Под весом тела, врезавшегося в дверь, хижина содрогнулась. Комнату будто волна всколыхнула, а потом раздался громкий крик. Нэнси!

— Она сцапала его! — рыдала Нэнси. — Сцапала! Запрыгнула через окно, схватила за горло. Езу, — причитала она,— старый Езу.

Вечером мужчины вернулись, добыв кролика и двух белок.