Вряд ли будет уместно еще раз пересказывать здесь историю протестантской Реформации или напоминать об ее основополагающих принципах — оправдании верой,sola Scriptura[67]разрыве с Римом и, таким образом, с древней традицией. Как отмечали многие специалисты, ранний протестантизм был движением мирян, проявлявшимся в основном в проповедях и издании книг на народных языках (неспособность Эразма читать Лютера по–немецки была симптомом провалаphilosophia Christ[68]и тесно связанным с распространением книгопечатания. Невероятная популярность Лютера становится очевидной при обращении к немецкой статистике публикаций: в 1518 году в Империи было опубликовано только 150 книг, но к 1522— 1524 годам их количество возросло до 800 названий в год, и более половины из них приходилось на сочинения Лютера и его ближайших последователей. Первоначальное учение протестантов недавно было представлено как попытка десакрализовать· клир путем нападок на его особые прерогативы, начиная с тайной исповеди и заканчивая целибатом и каноническим правом; само движение было названо первым просвещением мирян{69}.

О целях движения можно многое узнать, изучая его утопии. Сам Лютер изобразил такую утопию в последнем разделе своего величайшего памфлета«Обращение к христианским князьям немецкой нации».Чуть позже его талантливый последователь, Эберлин фон Гюнцберг, составил более изощренную версию в виде законов и статутовВольфариг[70], страны, где все прекрасно. В этом раю число религиозных праздников было сокращено до двадцати в год, плюс воскресенья; все нищенствующие ордена, а также нищенство в целом были запрещены; исповедь перед причастием стала необязательной; допускалась лишь одна молитваОтче Наш; изображения святых и паломничества к их мощам были запрещены; траур по умершим ограничивался одной неделей (без всяких поминальных месс); всех, кто вступал в тайный брак, предавали казни. Принимая во внимание состояние христианского мира к 1521 году, эта программа представляла собой переворот в традиционных религиозных ценностях и практиках; она также предвосхищала большую часть тех реальных реформ, которые пытались провести, с разной степенью успеха, в течение последующего столетия все протестантские государства{71}.

Учение протестантов предполагало, что библейская эра чудес миновала, завершившись столетиями разложения Римской церкви, и никогда не вернется. Оно отвергало роль Девы Марии и святых как заступников перед Богом. Нападки Лютера на индульгенции означали отрицание чистилища и радикальные изменения в народном отношении к смерти: первые протестанты шокировали своих слушателей, называя священников, служивших поминальные мессы, «пожирателями мертвых»,Totenfresser.Произошли и другие значимые изменения, такие, как введение литургии на народном языке, коллективное пение гимнов всей конгрегацией и разрешение священникам вступать в брак. Поскольку ни святые, ни священники не могли творить чудеса (последние — превращая хлеб в плоть Господню во время Евхаристии), протестанты выдвинули мирян, вооруженных Библией на родном языке, в центр религиозной жизни — как полноценных и равноправных ее участников. Они предложили два вида практик, нацеленных на очищение религиозной жизни и обычаев рядовых христиан: во–первых, обязательное посещение воскресных проповедей, где произносилось «чистое слово Божие», обычно в течение часа, причем зачастую «возвышающий» уровень этих проповедей несколько превосходил теологические познания прихожан; во–вторых, обязательное религиозное наставление молодых или невежественных с использованием кратких сборников, содержавших основные положения христианского вероучения и именовавшихся катехизисами. Где бы протестанты ни приобретали власть, эти перемены происходили очень быстро. Сам Лютер в 1520–е годы составлял катехизисы, одновременно работая над первым циклом протестантских гимнов. Поскольку протестанты пытались устранить из христианства элементы чудесного, они должны были найти одобренный Писанием способ обращения с необъяснимыми или сверхъестественными явлениями; запретив мощи, они рекомендовали молитву в сочетании с постом как средства умилостивить гнев Божий.

Ранний протестантизм был разрушительным. Многие из привнесенных им перемен были внезапными, а некоторые — поистине драматическими, особенно иконоборчество. В Регенсбурге в 1519 году, в воспоминание о разрушении синагоги, была построена большая капеллаschone Maria. В 1521 году там было зафиксировано более 200 чудес, сообщение о которых было издано в 1522 году печатником, опубликовавшим также восемь из трактатов Лютера (хотя Лютер нападал непосредственно на паломничества в Регенсбург). В 1524 году отмечено несколько случаев иконоборчества, но движение было остановлено городскими властями. Наконец, в 1542 году, когда Регенсбург стал протестантским, статуяschdne Mariaбыла раз бита, а церковь переименована. Иногда иконоборчество сопровождалось новыми толкованиями протестантов: когда хранившиеся в Женеве мощи были разобраны на кусочки, рука Св. Антония была объявлена пенисом оленя, а мозг Св. Петра описывался как пемза. В Англии иконоборчество следовало за официальными распоряжениями, когда в конце 1530–х годов комиссары Томаса Кромвеля разрушали монастыри королевства, но в большей части английских церквей эта задача была выполнена столетие спустя солдатами другого Кромвеля[72]{73}.

Основная часть истории введения протестантских новаций в национальных церквях — в лютеранских княжествах и имперских городах, скандинавских королевствах и, конечно же, в Англии — носила менее жестокий характер, нежели иконоборчество, хотя эти перемены происходили почти столь же медленно, как и распавшийся на две стадии процесс уничтожения изображений святых в Англии. Старая система сопротивлялась, вынуждая к компромиссам. Стрит обратиться к свидетельствам из английского города Йорка, столицы северного региона, который ответил Томасу Кромвелю народными восстаниями на роспуск монастырей. Исследование завещаний показывает медленное распространение новшеств (что оценивается по присутствию в преамбулах, где говорится о душе завещателя, формул с упоминанием Девы Марии и святых, или раннепротестантских фраз о достоинстве одного Христа).

Таблица 2.1. Завещания в тюдоровском Йорке,1538—1600

Период (монарх)КатоликиНейтральныеПротестантыВсего1538–1546 (Генрих УШ)163701701547–1553 (Эдуард VI)8837121371553–1558 (Мария I)1151411301558–1570 (Елизавета I)5656341461571–1580 (Елизавета I)1674561461591–1600 (Елизавета I)09275167

Среди дворянства сельского Йоркшира скорость распространения религиозных новшеств была гораздо более высокой. Между 1540–м и 1550 годом большинство завещаний перешло от католического к протестантскому словоупотреблению, в тот момент, когда распространение официального протестантизма ускорилось после смерти ГенрихаVIII в 1547 году{74}.

Свидетельства из других мест напоминают приведенные выше. Образованные элиты принимали протестантизм быстрее всего, а крестьянство усваивало его очень медленно. Интересный пример — случай в северогерманском герцогстве Померания, население которого было лютеранским уже в нескольких поколениях: когда в ходе официальной визитации обратились к крестьянам, наиболее влиятельный фермер выступил вперед и заявил: «Я верую в Деву Марию, Богородицу и в Христа, ее Сына», а все остальные просто сказали: «Я верю в то, во что верит Ханс Хилле»{75}.

В системе государственной церкви, где протестантские лидеры настаивали на сохранении сети приходов и их повиновении законному светскому правителю, перемены такого масштаба не могли произойти быстро. Обращаясь к истории лютеранства и англиканства, весьма поучительно исследовать вспышки народного сопротивления инновациям и взвесить компромиссы между новыми императивами и старыми обычаями, в результате которых возникmodus vivendiмежду государственной религией и народной верой. Насколько эффективным могло быть «просвещение мирян» в странах с подавляющим большинством сельского, в основном неграмотного населения?

В крайних своих проявлениях суеверия протестантов были немногим менее сильными, нежели у наиболее просвещенных католиков: если кардинал Беллармино оспаривал действенность колокольного звона как средства против грома, то крестьяне–лютеране в Германии тем не менее иногда заставляли своих пасторов звонить в колокола, чтобы предотвратить грозы, особенно в тех местах, где сразу же после того, как колокола замолчали, были разрушены какие–либо строения{76}. Но в целом можно составить перечень народных религиозных практик, применительно к которым лютеранство покончило со многими католическими обычаями. Англиканство положило конец ряду лютеранских практик, а кальвинистские и цвинглианские церкви[77]стремились пойти еще дальше. Наиболее консервативными в этом отношении являются правила лютеранских церквей немецких территориальных княжеств, установленные во второй половине XVI века. Продираясь сквозь них к остаткам католических обычаев, Е. Ф. Зееден обнаружил впечатляющее число последних{78}. Большинство католических таинств совершалось, по сути, так же, как и раньше, хотя они больше не считались таинствами. От лютеранских проповедников требовали, чтобы они выслушивали исповеди прихожан перед причастием и даже вели учет серьезных прегрешений, отпущенных ими, хотя никаких наказаний, конечно, они налагать не могли. Многие мессы служились на латыни, особенно по праздникам. В большей части Империи были сохранены многие католические праздники (приблизительно двадцать из тридцати). Лютеране незначительно изменили интерьеры церквей: алтари, распятия, органы, витражи, даже особые облачения для свершения месс сохранялись и в XVIII веке. В некоторых местах, подобных Франкфурту–на–Одере, дореформационными служебниками пользовались вплоть до 1580–х годов, а торжественные процессии были запрещены лишь в 1600 году. Отдельные пункты были спорными. Большинство лютеранских ордонансов запрещало колокольный звон во время грозы, но некоторые допускали его; большинство этих постановлений требовало креститься во время молитвы, но некоторые запрещали это. Многие выступали против религиозных процессий, но не все. Формулы экзорцизма, употреблявшиеся при крещении, были отменены в Пруссии в 1558 году, потому что соседи — польские кальвинисты заклеймили их как знак суеверия, но введены снова десятилетие спустя. Лютеранские ордонансы равным образом противоречили друг другу и в вопросе о том, следовало ли возносить гостию во время мессы, поскольку толкования пресуществления были двойственными.

Иными были сложнейшие проблемы, стоявшие перед церковью «среднего пути» — англиканством. Англиканская церковь не следовала лютеранской политике, в соответствии с которой любая католическая практика, не являвшаяся злоупотреблением, должна была сохраняться, и не принимала принцип реформатов (и пуритан), гласивший, что все, о чем специально не говорится в Писании, является излишним, а возможно, и суеверием. Согласно этому, англиканская церковь пошла гораздо дальше лютеранской в сокращении числа праздников. Она рано перешла с латыни на народный язык, уже при Генрихе УШ, обнародовавшем не только английскую Библию 1539 года[79], но и английскую литургию 1545 года, где было запрещено обращение к святым. Англиканская церковь быстро отказалась от распятий и крестных знамений; к 1550 году братствам и приходам было запрещено праздновать дни святых покровителей, а все приходские празднества были перенесены на первое воскресенье октября. Процессии исчезали одна за другой, пока не осталась единственная: ежегодный обход границ прихода в неделю Вознесения, без хоругвей и священнических стихарей, но и этот обычай по–прежнему отвергался пуританами как «ворожба на полях». Лютеране сохранили свои алтари; но большая часть английских приходов на протяжении XVI века превратила их в столы для причастия, хотя во многих английских соборах алтари оставались вплоть до пуританского восстания 1640–х годов[80]. Подобным же образом такие предметы убранства, как витражи или органы, дольше сохранялись в английских соборах, а не в приходских церквях. В 1604 году англиканскому духовенству было запрещено «под каким бы то ни было предлогом, даже в случае одержимости, постом и молитвой изгонять беса или бесов, под страхом обвинения в обмане и отстранения от служения». Порой англиканская церковь выглядит более консервативной, нежели лютеранская или даже католическая; в ней вплоть до XVIII века существовал самый длинный список периодов, когда, согласно каноническому праву, запрещалось заключать браки (хотя эти запрещения нечасто использовались). Если принять во внимание практические действия, то можно сказать, что англиканская церковь полностью заслуживала свою репутацию умеренного протестантизма, разрешив конкретные вопросы обрядности и религиозной традиции более радикальным образом, чем это сделали лютеране, но оставшись уязвимой для критики реформатов, говоривших о том, что в ней сохранилось слишком много римских суеверий{81}.

Что касается черной магии, то традиции государственных протестантских церквей здесь вполне сопоставимы. Отношение к ведовству в лютеранской Скандинавии было близко к английскому. В этом вопросе крупные лютеранские княжества в основных чертах приближались к Скандинавии и даже к Англии. Государственный протестантизм на севере Европы, будь он лютеранского или англиканского толка, в целом был менее жестоким в наказании ведовства, чем это обычно считается. Английские судебные протоколы, в основном Эссекские Ассизы, тщательно изученные Аланом Макфарланом, демонстрируют, что число казненных составляло 30% от приблизительно 300 человек, обвиненных в такого рода преступлениях в 1560—1680 годах. Это число несколько выше, чем 25% для Норвегии в 1560—1710 годах, где перед судом предстало более 700 обвиняемых в ведовстве. Среди скандинавских стран наиболее многочисленные судебные процессы, связанные с ведовством, происходили в Дании, где их состоялось около 2000, а количество смертных приговоров достигло почти 50% на протяжении XVI и ХVII веков. В Швеции во время первой волны процессов, прокатившейся в 1590—1614 годах, на 225 дел приходится лишь 10% смертных приговоров; но серьезная паника 1668—1676 годов привела к 200 казням на более чем тысячу обвинений, которые часто выдвигались детьми. В восточной Прибалтике первый всплеск процессов пришелся на Эстонию, где обвиняли оборотней, а паника в Швеции распространилась и на финскую провинцию Эстерботтен, но ни одна из вспышек не была особенно свирепой: в последнем случае на 200 процессов, имевших место в 1665—1684 годах, приходится 14% смертных казней. Из этих разрозненных свидетельств следуют два важных вывода. Во–первых, нигде в Северной Европе даже половина арестованных ведьм не осуждалась на смерть. Во–вторых, большая часть самых суровых кампаний по охоте на ведьм приходилась на вторую половину или конец XVII века: единственная серьезная паника, охватившая Англию, выпала на 1645 год, а в Швеции это произошло поколение спустя{82}.

Существует две веские причины сопоставимости этих событий. Во–первых, ведовство в Англии и Скандинавии долгое время оставалось архаичным по континентальным стандартам. Почти везде обвинения основывались наmaleficia,порче, наведенной на людей или животных, а не на общении ведьмы с дьяволом. Первые следы упоминания о шабаше на английском процессе датируются 1612 годом, и последующие ссылки на подобные сборища являются «спорадическими и неясными», согласно Кешу Томасу. Английских ведьм обвиняли в сексуальных связях с дьяволом только во время эссекской паники 1645 года, а единственное упоминание о ведьме, летящей на помеле, относится к 1663 году. Скандинавские источники свидетельствуют, что эти страны были практически столь же архаичны, что и Англия. В финских процессах 1670–х годов около 80% обвинений имеют отношение прежде всего кmaleficium, а не к связи с дьяволом. Во время шведской паники, за исключением ее пика — кровавого 1675 года, суды настойчиво стремились казнить лишь «явных» ведьм, которых соседи давно боялись из–за наведения порчи на людей и животных. Нигде на Севере, включая Данию, не допускались аресты и осуждения на основании свидетельств других обвиненных ведьм. «Должно быть законное дело и шесть свидетелей или личное признание, прежде чем кто–либо будет осужден на смерть», — постановил с обычной осторожностью стокгольмский суд в 1593 году. Другой причиной своеобразия охоты на ведьм в Англии и Скандинавии была редкость использования пытки на подобных процессах. Английское общее право запрещало ее применение (за исключением дел об измене), Швеция руководствовалась подобными же правилами. После 1547 года в Дании постановили, что «никого не станут допрашивать под пыткой, прежде чем он будет приговорен». Этим принципам не всегда строго следовали: коллеги Мэтью Хопкинса[83]в 1645 году изобрели оригинальную замену пыткам[84], а шведские чиновники осмотрительно использовали ее с разрешения короля в делах о ведовстве вплоть до 1620 года. Но в целом англо–скандинавская правовая традиция в данном отношении выглядит более благоприятно в сравнении со Священной Римской империей и даже Францией. Незначительное использование пытки и неиспользование обвинений со стороны других ведьм означало меньшее количество казней за ведовство{85}.

Преследование ведьм на лютеранских территориях Империи представляет собой более печальную картину. Однако в большинстве лютеранских княжеств северной Германии (кроме герцогства Мекленбург, являвшегося примечательным исключением), по–видимому, состоялось меньшее число ведовских процессов, нежели в центральной или южной Германии. В Бремене, например, только 10 из 62 человек, представших перед судом по обвинению в ведовстве в 1503—1711 годах, были подвергнуты пытке;maleficiaпо–прежнему оставалось центральным пунктом обвинений. Было описано лишь два шабаша, в которых никогда не участвовало более шести человек; и никто не был казнен за ведовство после 1603 года, хотя последний известный случай использования пытки имел место в 1640 году. Ситуация в Бремене была нетипичной, потому что его архиепископ в 1603 году запретил применять к обвиненным в ведовстве испытание водой, а также поскольку именно здесь был опубликован первый немецкий перевод знаменитого предостережения Шпее относительно правонарушений во время ведовских процессов(«Cautio Criminalis»). Примечательно, что ни одно из полудюжины рассматривавшихся в Бремене XVII века дел об одержимости бесом (в двух из которых речь шла о пакте с дьяволом и сексуальных сношениях с ним) не привело к началу ведовского процесса. В северогерманских лютеранских княжествах случаи массовой паники были редкими по сравнению со среднерейнскими землями или небольшими государствами юго–западной Германии. Даже в южной Германии в крупнейшем лютеранском княжестве охота на ведьм (чей образ был тесно связан сmaleficium)строго контролировалась. В герцогстве Вюртемберг имело место более 400 таких судебных процессов, и ни один из них не вызвал значительной паники. Подобно Швеции, здесь пик охоты на ведьм пришелся на сравнительно более поздний период; в этом отношении худшим для Вюртемберга десятилетием стали 1660–е годы, а события 1683—1684 годов более всего напоминали панику{86}.

Белая магия была совсем другим делом. «Белых магов», то есть тех, кто либо обнаруживал действие порчи, либо снимал ее посредством терапевтической магии, было великое множество в Европе раннего Нового времени. В Англии «ведуны» обоих полов, по общему мнению, были столь же многочисленны, сколь и приходское духовенство. «Вне всяких сомнений, тех, кто получал помощь от знахарей, великое множество», — сокрушался в своем памфлете пастор из Эссекса. Дела подобных людей, в отличие от ведьм, рассматривались в английских церковных судахь где отношение к ним было довольно мягким. В суде Йоркской епархии лишь одна знахарка из десяти принуждалась к публичному покаянию, а около половины обвинений против них попросту отвергалось. Поскольку у лютеран не существовало точного эквивалента английским церковным судам, деятельность «ведунов» в Скандинавии и Германии остается загадкой. В Бремене в 1670–е годы местные синоды осуждали изгнание глистов посредством магии, а в XVIII веке издавали постановления против магических амулетов. В Швеции знаменитая женщина–целительница дважды представала перед местным судом еще в 1730–е годы, но в конце концов была отпущена на свободу. В целом отношение к белой магии со стороны англиканской и лютеранской церквей кажется менее суровым по сравнению с наказаниями, к которым белых магов Средиземноморья приговаривали испанская и римская инквизиции{87}.

Протестантского учения о ведовстве, которое помогло бы объяснить особенности охоты на ведьм в протестантских странах, не существует, хотя почти все протестантские авторы настаивали на нескольких общих положениях. Пожалуй, наиболее важным связующим звеном является их акцент на власти провидения и божественном всемогуществе: Бог ответствен за попущение зла, а также за творение добра, и пути Его «неисповедимы». По мнению протестантских проповедников, дьявола не стоит винить за сверхъестественные бедствия, такие, как град или необъяснимые болезни. Чудеса, совершаемые дьяволом, являются всего лишь иллюзиями,mira,а неmiracula. Наиболее проницательное суждение среди высказываний протестантских авторов было сформулировано лютеранским теологом Иоганном Бренцем[88]в ходе переписки с великим протестантским врачом–скептиком Иоганном Байером[89]. В своем трактате«De Praestigii Daemonum»[90](1563) Байер восхвалял Бренца за его просвещенные взгляды на град, благодаря которым крестьяне Вюртемберга не обвинили ведьм в нанесении ущерба их посевам. Он пошел еще дальше, в открытом письме попросив Бренца высказаться против смертной казни для ведьм, неспособных совершить то зло, о котором они говорили. Но Бренц, одобрив общий подход Байера, не согласился с ним в отношении правильного наказания ведьм{91}: «Я, как и ранее, настаиваю на том, что не в силах дьявола или какого–либо человека вызвать движение стихий. Это находится только во власти Бога. Но я не сомневаюсь в том, что имперский закон всего лишь использует язык обычных людей и просто выражает мнение самих магов и ведьм. Ибо они убеждены дьяволом в том, что своим искусством могут тревожить стихии. Я предвижу ваш ответ, что в таком случае закон карает только намерение и ложное убеждение. Но это не так, поскольку закон «рассматривает явное покушение как эквивалент самого преступления». <…>3 десь закон прав, наказывая «явное покушение».

Принимая во внимание то, что любой рядовой протестант верил в первородный грех, практически любой протестантский клирик должен был ожидать, что порочная человеческая природа попытается навести порчу с дьявольской помощью или без нее, если выпадет такая возможность. Ответ Бренца Байеру объясняет, почему ни один протестантский священник ни разу не попытался выступить против смертной казни для ведьм, хотя все они решительно отрицали представление о том, что дьявол может превращать людей в волков или насылать град; более того, такое отношение к ведовству подтверждается Писанием (Исход 22:18). Типичные протестантские авторы пытались смягчить методы охоты на ведьм, признавая при этом реальность самого ведовства.

Англия породила наиболее примечательные подходы мирян–протестантов к ведовству в рамках традиции официальной церкви. На одном конце спектра находился Реджинальд Скот[92]и его трактат«Обнаружение ведовства»(1584), наиболее масштабное отрицание практики охоты на ведьм, которое когда–либо было опубликовано, за исключением труда Байера. «Ведовство, по суш, есть искусство обмана, практикуемое знахарями, — заявлял Скот. — Оно непонятно мудрым, образованным или благочестивым людям, но возможно для детей, дурачков, меланхоликов и папистов». Его книга была сожжена рукой палача по приказу нового короля Англии, Якова I, который сам являлся автором«Демонологии»[93].На противоположном (и в хронологическом, и в философском смысле) конце спектра находился Джозеф Глэнвил[94], член Королевского Общества и пирронист в науке, опубликовавший в 1666—1681 годах серию эссе, направленных против неверия в ведовство (которое он именовал «саддукейством»). Он счел Скота «слишком смешным, чтобы отвечать ему», но тем не менее заимствовал ряд его доводов. Глэнвил полагал, что свидетельства более ценны, нежели теории; его основной тактикой было собирание как можно большего количества достоверных свидетельств о ведовстве, а бремя доказательства его неправоты возлагалось на саддукеев{95}.

Хотя протестанты в конфессиональный период[96]развернули не менее масштабную охоту на ведьм, нежели католики, они были снисходительны к белой магии. В теории протестанты относились ко всем видам магических практик более сурово, чем католики, поскольку им не надо было беспокоиться по поводу элементов магических заклинаний в католическом учении о мессе (где любой рукоположенный священник может совершить чудо превращения хлеба в Тело Христово, просто правильно произнося слова). Видные протестантские проповедники и в самом деле обличали многие формы магии. Влиятельный лютеранский теолог, Каспар Пейцер, в своем часто переиздававшемся труде о предсказаниях (1553) выступал против всех видов «дьявольских» пророчеств, высказывая наиболее колкие замечания в адрес каббалистов и алхимиков, но одобрял такие «естественные» виды предсказаний, как гадальные палочки, и даже астрологию. Другие пошли еще дальше. Наиболее всеобъемлющее обличение, включившее в себя в качестве своих объектов астрологию и кометологию, вышло из–под пера того самого протестанта, который дал свое имя теории государственного контроля над церковью — Томаса Эраста[97]. Он считал все магические действия, вне зависимости от того, совершались ли они учеными или невежественными людьми, либо дьявольскими наваждениями, либо природными явлениями, которые были неверно истолкованы, и попытался разрушить все здание «естественной» магии, начиная с астрологии и алхимии и заканчивая грубейшими народными поверьями. Он обнаружил, что практически за всеми ними скрываются магически–медицинские теории Парацельса[98]. Но сохранение учения Парацельса, и не в последнюю очередь в Англии с ее «эрастианской» церковью, показывает степень влияния Эраста на собратьев–протестантов{99}.

Повсюду в протестантской и католической Европе XVI века властиde factoшли на компромисс с ученой магией, одновременно осуждая народные «суеверия» и казня ведьм за ихmaleficia.Магистраты тогда еще католического Амстердама постановили в 1555году, что «каждому, кто неграмотен и необразован и не имеет соответствующей квалификации, ранга, степени или другого звания человека, сведущего в искусствах», запрещается «упражняться в вышеупомянутых неподобающих занятиях — предсказаниях и подобных глупостях». Социальная, а не религиозная респектабельность ученой магии редко выставлялась напоказ столь вопиющим образом, но такая практика существовала повсеместно. Неграмотные народные целители были изгнаны из Женевы во времена Кальвина[100], а также из расположенного неподалеку свободного города Безансона, остававшегося католическим, тогда как исторический доктор Фаустус, современник Лютера, претерпевал лишь эпизодические наладки со стороны как протестантских, так и католических властей. Подобно Кальвину, Лютер считал астрологов нечестивыми шарлатанами; но его коллега по Виттенбергу, Меланхтон[101], был пламенным защитником астрологии и даже, судя по его лекциям, находился под впечатлением от некоторых выводов доктора Фаустуса{102}.

В целом протестантизм был не более враждебен астрологии, чем официальный католицизм. Один из величайших пап эпохи Контрреформации, Сикст V[103], выпустил в 1586 году строжайшую буллу против астрологии Помимо прочего, она обязывала университет Валенсии распустить недавно созданную там кафедру астрологии, но эта кафедра пережила смерть Сикста V; она была распущена вновь в 1593 году, когда ее возглавил профессор астрономии (в 1603 г. кафедра была опять возрождена и окончательно закрыта лишь в 1613 г.). В других католических университетах астрологию преподавали еще дольше: кафедра в Болонье пережила вторую папскую буллу 1631 года, а Саламанка сохраняла свою кафедру до XVIII века. Англия, обительvia media[104]протестантов, была так же гостеприимна по отношению к астрологам, как и Испания. Предсказания, составленные несколькими крупными лондонскими астрологами в период между правлением Елизаветы и пуританским восстанием, являются единственными документами такого рода, сохранившимися в Европе. В Лондоне профессия астролога была популярной; она приносила большой доход, и церковные суды не чинили ей особых препятствий. В 1650–е годы Уильям Лили[105]за тридцать семь месяцев составил гороскопы более чем 4400 клиентам, в число которых входили как пэры, так и служанки и моряки. По общему мнению, циник Карл II[106]следовал указаниям своего астролога при определении времени для произнесения важной речи перед парламентом, а врач его преемника все еще составлял гороскопы в 1680–е годы{107}.

Лютеранская Германия не может похвастаться подобной подборкой астрологических прогнозов, хотя она и способна предоставить наиболее длинный список алхимиков, какой только можно найти в Европе. Хотя самый известный в европейской истории алхимик был английским протестантом, сотни алхимических трактатов, содержащихся в библиотеке Исаака Ньютона, написаны по большей части немцами. Было высказано мнение о том, что наиболее экзотическим, но одновременно и самым важным продуктом немецкой протестантской алхимии стало движение розенкрейцеров в начале XVII века, непрочный сплав мистической химии и религиозной политики, составленный лютеранским теологом для кальвиниста—курфюрста Пфальца. Посттридентский католицизм не создал ничего подобного; кажется вполне уместным, что с наиболее значимым обличением алхимии в XVII веке выступил французский монах Марен Мерсанн[108]{109}.

Распространялась ли эта терпимость de facto лютеранских и англиканской церквей к ученой магии на их отношение к нонконформистам, отвергавшим государственную церковь? Являлись ли англичане и немцы в целом более терпимыми к астрологам и ведунам, нежели к католикам и сектантам? Протестантские проповедники были склонны до некоторой степени объединять католиков с магами. Реджинальд Скот заявлял, что он не видит большой разницы между магическими действиями и католическими ритуалами. «Они согласны в порядке, словах и сути, а их различие лишь в том, что паписты делают это без стыда, открыто, а те, другие — втайне. Паписты подозрительно смотрят на других знахарей, которые одержали над ними верх». Несколько ранее полемисты времен Эдуарда VI[110]превратили фразу католического богослужения Hoc est corpus[111]в hocus–pocus{112}. Подобные практики являлись суеверием, но не были опасны. Вопрос состоял в том, можно ли относиться к ним терпимо?

Англоязычный мир склонен считать, что лютеранство использовало нетерпимость как средство защиты, тогда как англиканство рассматривается им как наиболее терпимая форма протестантизма. Лютеранская Германия напоминает о религиозном лозунге Аугсбургского мира, cuius regio, eius religia[113]а также об узкоконфессиональном подходе, характерном для Скандинавии. Англия напоминает о терпимости к пуританам (пусть и проявлявшейся непостоянно), о смелых опытах Оливера Кромвеля и Славной Революции 1688 года, когда Локк отстаивал законодательное оформление религиозной терпимости. Однако на протяжении XVI и XVII веков лютеранская Германия и англиканская церковь были не так уж далеки друг от друга в этом отношении: лютеранские правители более терпимо относились к религиозным меньшинствам, а англичане были менее терпимы, чем принято считать. Ни одна попытка лютеран распространить свое исповедание на изначально католическое население не потерпела такого сокрушительного провала, как в Ирландии[114]; ни одно лютеранское государство никогда не казнило такого количества нонконформистов, как в Англии в 1540—1590–х годах, — сотни священников, убитых при Елизавете[115], сотни протестантов, сожженных при Марии[116], ряд протестантов и католиков, казненных по приказу Генриха VII[117], а также некоторое число анабаптистов, приговоренных к смерти всеми монархами из династии Тюдоров.

Большая часть свидетельств о веротерпимости лютеран исходит из регионов, которые, подобно Англии, несколько раз на протяжении XVI века меняли официальную религию, хотя подлинное сосуществование конфессий процветало в других частях Империи, где ни одна из них не смогла добиться политической монополии{118}. Лютеранство не могло достичь полного успеха в приобретении политической власти в землях, подобных Баден–Бадену, ставшему протестантским в 1550–е годы, перешедшему к католическому правителю в 1570–х, а затем вновь обратившемуся в лютеранство в 1590–х годах. В Пфальце, который в 1560 году перешел из лютеранства в кальвинизм, вернулся к лютеранству в 1573 году, а потом опять к кальвинизму в 1580 году, именно последний столкнулся с трудностями в борьбе за власть. Принципcuius regio, eius religioневозможно было реализовать, если власть была разделена между правителями, принадлежавшими к разным исповеданиям, или же если были сильны местная автономия и привилегии. Жители Гейдельберга, столицы Пфальца, обращались в 1576 году к курфюрсту с петицией, желая сохранить своего пастора–кальвиниста, а семь лет спустя просили курфюрста–кальвиниста не смещать их лютеранского священника (в первой просьбе им было отказано, вторую удовлетворили).

В таких германских областях, как Франкония или Силезия, где конфессиональная мозаика была особенно пестрой, невозможно было требовать строгой ортодоксии. Аномалии множились, и возникали причудливые гибриды. Прихожане легко пересекали границу, чтобы посетить церковь или участвовать в празднике людей разных вероисповеданий. В подобных обстоятельствах и клирики, и миряне могли стать биконфессиональными: франконская крестьянка приняла предсмертное причастие из рук и лютеранского, и католического священников, а в Бадене священник учил прихожан, в зависимости от их требований, то по катехизису Лютера, то по катехизису Петра Канизия[119]. По всей северной Германии были разбросаны секуляризованные соборные капитулы, в которых деканы–лютеране участвовали в католических процессиях, чтобы собрать плату за требы, а католическиеDomvikanг[120]руководили лютеранскими хорами. Некоторые области можно сравнить с женским монастырем в окрестностях Билефельда, в котором восемнадцать келий были поделены поровну между католичками, лютеранками и кальвинистками, и каждая группа по очереди избирала аббатиссу. В ряде общин существовали церемонии, подобные тем, что проводились в Вецларе, где вплоть до XVIII века лютеранские пасторы приносили свои клятвы «поддерживать чистое и истинное Евангелие», вложив свои руки в руки декана городского католического собора. Гибриды протестантизма и католицизма были распространены в северо–западной Германии не из–за резких смен конфессий, но потому, что здесь никогда не было отчетливой конфессионализации. В землях князя–епископа Оснабрюкка в 1648 году старейшим деревенским жителям был представлен вопросник из 13 пунктов, чтобы выяснить их отношение к причастию под обоими видами, браку священников, количеству таинств и т. п. и определить, являлись ли они лютеранами или католиками в 1624 году. Однако ответы оказались столь неясными, иго члены комиссии, вырабатывавшей условия мирного договора, которые должны были определить конфессиональные границы, не сумели решить, куда их нужно отнести. Соседнее герцогство Клевское могло похвастаться максимальной степенью религиозной терпимости в рамках Священной Римской империи. Здесь, как и в Бадене, клирики служили и католические мессы, и протестантские службы в одной и той же церкви, но перед разными конгрегациями (и эти конгрегации защищали их от гнева соответствующих церковных иерархов); другие священники предлагали одной и той же конгрегации смесь католицизма и протестантизма. В отдаленных уголках Пруссии подобные смешанные службы встречались еще в 1850 году. Во многих районах Германии, следовательно, лютеранство сосуществовало с католицизмом (реже с кальвинизмом), невзирая на предпринятые в 1555–м и 1648 годах[121]попытки при помощи имперского права ввести государственные церкви. Принципcuius regio, etus religioбыл идеалом, от которого отходили всякий раз, когда возникали серьезные разногласия между правителем и подданными.

Это утверждение применимо и к Англии. Национальная церковь, возглавляемая монархом, — уникальная форма протестантизма,via mediaмежду лютеранской и кальвинистской традицией. Но этот средний путь вовсе не имел своим логическим продолжением идею мирного сосуществования с диссентерами[122]. С этой точки зрения история «среднего пути» начинается с одновременной казни по приказу Генриха УШ трех сектантов и трех католиков в 1540 году, а заканчивается солдатами Кромвеля, столетие спустя резавшими как ирландских католиков, так и шотландских ковенантеров[123]. Англиканская церковь была наиболее огосударствленной из всех: нигде больше нельзя было обратиться с апелляцией на решение суда архиепископа в «Высший Суд делегатов по церковным и морским делам», созданный в 1566 году, где среди судей были и клирики, и миряне{124}. Ни в одной лютеранской стране князь не именовался главой церкви. Но национализмкак таковойне является гарантией религиозной терпимости, как показывает история Скандинавии или Франции времен Людовика XIV. Почему же англиканство считается наиболее терпимой из всех протестантских конфессий? И как Англия приобрела свою репутацию образца религиозной терпимости в большой стране?

Имеются серьезные свидетельства, поддерживающие подобные претензии. Во–первых, Англия никогда не была единой в религиозном отношении. В правление династий Тюдоров и Стюартов существовали группы католических рекузантов[125]. При Марии Тюдор действовали нелегальные протестантские конгрегации, незаконные общины сектантов — при Елизавете, незаконные общины англикан — при Кромвеле[126]. На протяжении всего правления Тюдоров и Стюартовфактическоесосуществование этих конфессий ограничивалось рядом парламентских статутов, пытавшихся ввести религиозное единообразие. Английская политическая нация, собравшаяся в Парламенте, никогда не благоволила к религиозной свободе, и не следует ожидать, что англичане в этом отношении отличались от прочих европейцев, живших в эпоху раннего Нового времени. В период диктатуры Оливера Кромвеля были проведены примечательные эксперименты в области терпимости, но тогдашняя ситуация была исключительной, ведь правитель по религиозным убеждениям был близок к терпимому протестантизму[127]. Во время правления законного монарха, принадлежавшего к религии меньшинства, — Якова П, оказалось невозможным преодолеть парламентскую оппозицию введению веротерпимости[128]. Но в тюдоровской и стюартовской Англии религиозная терпимостьde facto(особенно между католиками и англиканами) основывалась на предположении, что любую веру, которая прямо не угрожает национальной безопасности, можно исповедовать частным образом. Как подчеркивает глава современных английских историков Реформации[129], величайший английский полемист–протестант, автор мартирологов был пламенным противником любых преследований[130]; он пытался спасти анабаптистов от костра и поддерживал идею терпимости даже по отношению к каталикам, а великий теоретик англиканской церкви, Ричард Хукер[131], рассматривал ее как одну из частей христианского мира и свободно допускал, что человек может быть спасен даже и в рамках католической церкви{132}.

Необходимо также вспомнить, что наиболее ранние и впечатляющие из английских экспериментов в области веротерпимости имели место в североамериканских колониях. Настоящей утопией религиозной свободы стали основанная Роджером Уильямсом колония Род–Айленд и плантация Провиденс[133], известная ее пуританским соседям как «клоака несправедливости», а историкам — как место строительства старейшей в британской Америке синагоги и первая колония, в которой большая часть правящей элиты в XVII веке принадлежала к квакерам. Британская Северная Америка также включала в число своих колоний и те, что были основаны католическим пэром при Карле I, а позднее, при Карле П, — и наиболее известным квакером; обе хартии колоний содержали в себе гарантии религиозной свободы (к счастью для церквей, к которым принадлежали их основатели, так как и Мэриленд, и Пенсильвания были быстро обращены в протестантизм)[134]. Итак, три из тринадцати первоначальных колоний в Северной Америке были основаны специально для того, чтобы дать религиозную свободу тем, кто в Англии страдал от дискриминации.

Другой аспект, в котором viamediaангликанской церкви выглядит более мягким и терпимым, проявляется в относительно небольшом числе приходских священников, лишенных бенефициев во время резких изменений официального исповедания в 1545—1560 годах. Во время католической реставрации при Марии Тюдор приходы утратили женатые священники: в мятежных и охваченных протестантской проповедью регионах, например в Эссексе, более четверти приходов (88 из 319) перешли в другие руки, а в лондонской епархии было смещено более трети священников; но в более традиционных северных регионах бенефициев лишилась приблизительно одна десятая часть священников. Протестантская реставрация при Елизавете оказалась более мягкой. Даже на севере было смещено лишь около 2% священников, а один известный рекузант долгие годы провел в Лувене, прежде чем потерять свой приход. Подобные свидетельства явно контрастируют с данными из Пфальца, где приблизительно 2/3 клириков из 360 приходов были лишены бенефициев, когда княжество в 1564 году из лютеранского стало кальвинистским, и почти 90% были смещены, когда оно вернулось к лютеранству в 1577 году. (Около двух третей священников было смещено в 1584 г., когда княжество снова перешло в кальвинизм.) В отличие от этого, картина в Англии XVII века выглядела несколько иначе: после прихода к власти пуритан в 1640–е годы имели место массовые исключения из числа приходского духовенства, а более1/5британских приходов (около 1760) сменили своих пастырей во время реставрации англиканской церкви в 1660 году[135]; даже Славная Революция и начало более широкой веротерпимости[136]стоили по крайней мере 400 неприсягнувшим священникам их приходов в 1690–х годах. Большинство английских викариев пережили все изменения официального исповедания в период между правлениями Генриха УШ и Вильгельма Ш, и все–таки на протяжении XVII века гораздо большее их число лишилось приходов, нежели в XVI веке{137}.

Наконец, ни одно рассуждение о границах религиозной терпимости в Англии не может игнорировать ситуацию в Ирландии. Здесь британское правительство создало официальную протестантскую церковь Ирландии с четырьмя архиепископствами, 18 епископствами и слабой приходской инфраструктурой. В долговременной перспективе она оказалась совершенно неэффективной в конкуренции с католическим епископатом, который после 1600 года назначался из Рима; он был нелегальным, но доминировал на всей территории, за исключением английского Пейла[138]. (В современной Ирландии около 3% населения принадлежит к «национальной» церкви.)

Официальная религия меньшинства породила абсолютно неэффективный кодекс карательных мер против ирландских католиков. Книга Общих Молитв, введенная в Ирландии Елизаветой I, была написана на латыни, а не на английском или гэльском — колониальное установление, отвергавшее основной протестантский принцип литургии на национальных языках. Английские протестанты никогда не пытались обратить ирландцев, довольствуясь изгнанием (1666) или казнью (1681) их католических архиепископов. В Ирландии, как и в Северной Америке, степень религиозной терпимости значительно уменьшилась после обнародования Акта о веротерпимости 1689 года. Здесь в соответствии с новыми законами запретили заседать в ирландском парламенте католикам (1693), а также тем протестантам, чьи Жены были католичками (1697), и в конце концов их исключили из числа избирателей (1727){139}.

С выгодной позиции Франции XVIII века Вольтер рассматривал Англию как счастливую обитель религиозной терпимости, где наконец решено, что «мир с тридцатью религиями лучше, чем война и отсутствие всякой веры». Он хорошо знал Англию (но не Ирландию). Английская ситуация в отношении веротерпимости и в самом деле выглядит более благоприятной в сравнении с Францией времен Вольтера или даже с большей частью лютеранской Европы. Но этот пример кажется неубедительным в сопоставлении с ближайшим протестантским соседом, Соединенными Провинциями. Здесь евреи поселились на полвека раньше, чем Кромвель пригласил их в Англию[140], здесь анабаптисты и антитринитарии спокойно уживались вместе уже за пятьдесят лет до того, как англичане в 1612 году перестали их казнить. Здесь существовал другой тип протестантизма, к которому мы теперь и обратимся.