«Политика римских императоров и сената по отношению к религии и благополучию своего народа поддерживалась как размышлениями просвещенных, так и обычаями суеверных подданных. Разные виды культов, существовавших в римском мире, народ считал в равной степени истинными, философы — равно ложными, а магистраты — одинаково полезными. Поэтому терпимость порождала не только взаимную снисходительность, но даже религиозное согласие».

Так писал Эдвард Гиббон в начале второй главы своего знаменитого труда «Упадок и гибель Римской империи», рисуя идеализированный портрет императоров–стоиков II века. Эта картина представляет собой типичное изображение того, что философы Просвещения понимали под «терпимостью» и «суеверием», а их толкование достаточно близко современному словоупотреблению.

Замечание Гиббона порождает три различные линии исследования. Первая из них — этимологическая: и «суеверие»(superstition),и «терпимость»(toleration)пришли в современные западные языки из латыни, однако непросто понять, почему первое из этих слов должно было приобрести уничижительный оттенок, в то время как «терпимость» уже во времена Гиббона почиталась как добродетель. «Суеверие»(superstition)происходит от слов, означающих «стоять над чем–либо», тогда как «терпимость» возникла от глагола со значением «терпеть», «переносить особенно физическую боль. Однако с момента первого употребления этого понятия в I веке до н. э. римские авторы свысока смотрели на «суеверие», упоминая о нем в связи с неточными предсказаниями или, как в случае Цицерона, приведшего первую этимологию этого слова, с религиозными практиками, лишенными всякой пользы. Ученые, прослеживавшие историю употребления этого слова римлянами, отмечают постоянное усиление в нем уничижительного оттенка; процесс этот был завершен лишь в IV веке в результате триумфа христианства, распространившего его значение на множество традиционных религиозных практик. Греческий аналог этого термина, упомянутый Плутархом за столетие до императоров–стоиков, описанных Гиббоном, подобным же образом приобрел значение, близкое приведенному в Большом Оксфордском словаре: верования или религиозные практики, которые порождены невежеством или иррациональным страхом перед неизвестным или загадочным; ненужные или излишние религиозные практики, в особенности те, что основываются на магии. В то же самое время «терпимость» ко времени правления императоров II века превратилась в нечто, заслуживающее восхваления: типично римская добродетель, суровая, надменная и даже несколько ущемляющая интересы того, кто ее проявляет, но тем не менее достойная того, чтобы лечь в основу официальной политики, поскольку она обеспечиваларах Romana. Таким образом, многие практики, к которым относились «терпимо», были по сути ничем иным как «сувериями»{1}.

Вторая линия исследования возвращает нас от труда Гиббона к его предмету — религиозной политике Римского государства в период наибольшего расширения его границ. Была ли она действительно в состоянии допустить и обеспечить существование либерального отношения к религиозным верованиям и обычаям, отличавшимся от официальной государственной религии? Чем была вызвана нетерпимость римлян? Другими словами, был ли некогда, в дохристианском прошлом Рима, «золотой век» религиозной терпимости, который закончился с триумфом христианства и который не смогло вернуть даже возрождение античной мысли, известное как Ренессанс? Как нарисованный Гиббоном портрет проявлявших терпимость императоров–стоиков соотносится с широко известными и распространенными преследованиями христиан до обращения Константина в начале IV века?

Современные ученые согласны в том, что Римская империя П века не признавала некоторых религий по вполне определенным причинам. Либо их ритуалы считались развратными и аморальными, либо их последователей обвиняли в принесении человеческих жертв или в том, что они вмешивались в дела римского управления или в практику римской государственной религии. Сам Гиббон отмечал во второй главе, что «под благовидным предлогом запрета человеческих жертвоприношений», первые императоры из династии Юлиев подорвали могущество друидов в Галлии. Мучительно медленное принятие культа Исиды, чьи алтари в самом Риме разрушались не менее пяти раз, прежде чем императоры начали оказывать ему покровительство, показывает, что римское государство далеко не сразу стало проявлять терпимость к дохристианским мистическим культам восточного происхождения, даже если они и не противостояли официальной религии{2}. Наконец, наиболее уместным здесь является пример евреев, которым наследовали христиане. Когда иудейские общины распространились по восточному Средиземноморью, римское государство по–прежнему продолжало политику, принятую в эллинистических государствах — официальное покровительство, особое налогообложение, значительная автономия и ряд специальных привилегий для иудеев. Однако многое изменилось после того, как зилоты подняли в бб году н. э. восстание против Рима, закончившееся разрушением Иерусалима и рассеянием евреев по всей римской ойкумене. Затем последовала вторая Иудейская война (130—134 гг. н. э.), когда отдельные группы евреев попытались захватить новый город, построенный на месте прежнего Иерусалима. Но даже и после этого римляне позволяли иудеям не участвовать в почитании правящего императора, и те оставались признанной религиозной общиной, платившей Риму особый поголовный сбор. В крупных городах империи ассимилированные евреи, принявшие римское гражданство, продолжали исповедовать свою веру. «Согласно нормам всеобщей терпимости, — говорил Гиббон в знаменитой главе о возникновении христианства, — римляне защищали суеверие [иудаизм], которое они презирали». Непростое, порой болезненное сосуществование иудаизма и Римской империи после падения Иерусалима стало образцом для римской политики по отношению к первым христианам. И иудеи, и христиане подвергались суровым испытаниям на протяжении I века н. э. Калигула пытался поместить свою статую в Храме в Иерусалиме; Нерон обвинил христиан в поджоге Рима. Но большую часть времени, как свидетельствует послание Адриана проконсулу Азии, Рим признавал вероисповедания, резко противостоявшие официальной религии и не допускавшие почитание императоров. Мученичества христиан до Ш века являлись следствием народных волнений, а не государственной политики{3}.

Пока изображенная Гиббоном картина кажется вполне правдоподобной. Но как обстоит дело с «суеверием»? Сам Гиббон, конечно, прекрасно отдавал себе отчет в том, что римская религия во многом основывалась на таких практиках, как гадания на внутренностях жертвенных животных. Его описание магисгратов–стоиков II века, «порой снисходящих до того, чтобы играть определенную роль в театре суеверия», где «они скрывали свои атеистические чувства под облачением жреца», карикатурно и способно ввести в заблуждение. Кажется очевидным, что в принятии решений всеми римскими подданными, от императора до последнего раба, важное место уделялось астрологии и другим магическим практикам. Неофициальные религии «терпели», то есть переносили их присутствие до тех пор, пока они не становились по–настоящему опасными; прорицания и связанные с ними магические ритуалы были общепринятой частью повседневной жизни, с какой бы язвительностью к ним ни относились сатирики. Римское право, наивысшее достижение обширной и древней империи, не содержало в себе никаких декретивных предписаний, направленных против магии как таковой, но лишь против магии, наносивший явный ущерб человеку или животному. В I веке н. э. состоялось несколько знаменитых процессов по обвинению в наведении порчи, описанных Тацитом и Светонием, и еще несколько — в начале IV века. Хотя «суеверие» высмеивалось некоторымиliterati[4], римское общественное мнение в целом явно разделяло веру в его действенность и признавало его законность до тех пор, пока это не угрожало жизни или здоровью. Римляне карали магию именно потому, что она чинила вред, а не потому, что была «суеверием»{5}.

Третья линия исследования связывает утверждения Гиббона о религиозной терпимости и суеверии в Риме П века с его собственным временем. Не вычитывал ли он в римском прошлом отношение к данному вопросу, свойственное ряду его современников, живших в эпоху Просвещения? Да и в самом ли деле правящие классы Европы к 1770 году сумели достичь религиозной терпимости и уничтожить суеверия? Кажется вполне логичным предположить, что они не сделали ни того, ни другого. Достаточно взглянуть на Англию времен Гиббона, чтобы убедиться в том, что она по–прежнему отказывала в привилегиях университетского образования и парламентского представительства и католическому, и протестантскому меньшинствам и, в отличие от Рима П века, все еще не признавала за рожденными на ее территории евреями права гражданства. Правящий класс Англии во времена Гиббона, кажется, и в самом деле избегал «суеверий», отменив законы против ведовства в 1736 году, и в этом он превзошел римлян. Но сельские жители Англии времен Ганноверов[6]линчевали по крайней мере одну ведьму при жизни Гиббона. Если английские короли к этому времени перестали говорить о своей чудотворной силе, то низшие классы по–прежнему читали астрологические альманахи и сохраняли интерес к многочисленным формам магического фольклора. В целом современники Гиббона и Вольтера, пожалуй, были менее суеверными, но и менее терпимыми, нежели императоры–стоики. Целью настоящих эссе было показать, как развивались эти традиции, начиная приблизительно с 1500 года, с периода, последовавшего за открытием Америки и изгнанием евреев из Испании и их насильственным массовым обращением в Португалии, за появлением книгопечатания (распространявшего не только критический христианский гуманизм Эразма, но и подробное руководство по охоте на ведьм,«Malleus maleficarum»[7]),когда с началом протестантской Реформации вопрос о религиозной терпимости в христианском мире вновь сделался чрезвычайно острым. Мы попытаемся наметить новые линии исследования в довольно хорошо изученном домене истории Европы в раннее Новое время.